Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Потом разойдемся по палаткам и где Тургенев, где Арманд Сильвестр с его поэзией любви, где лихая солдатская песня заставят забыть на минуту, что находишься в Африке, пока вой леопарда или дикий крик осла не напомнят обстановку лагеря вдали от родины.

18 января, воскресенье. От Кэфу до Шола, 18 верст. Опять маленький переход! Купцы категорически отказались идти по нашему маршруту до Куни. Мулы устали, горы высоки, груз велик: животные не могут идти дальше. Мало того: они потребовали еще три дневки на пути… Сколько было вчера вечером из-за этого спора, шума, крика около палатки К-го. Переводчик едва успевал переводить трескучие речи возмутившихся купцов. Жесты были полны трагизма, торговались из-за каждой версты, из-за каждого подъема или спуска. Действительно, мулы и лошади в ужасном виде. Нет ни одной непобитой. Побои ползут вдоль по спине, и бледно-розовое пятно с кровавыми подтеками занимает всю холку и крестец. Поручик К-ий употребил все усилия. Он произнес им речь на абиссинском языке, грозил им всеми ужасами гнева негуса, но упорства купцов сломить не мог. Сегодня идем до Шола.

Мы выступили в 7 часов утра, сопровождаемые кень-азмачем, и по утреннему холодку незаметно стали подниматься на высокие горы. Было свежо. Термометр показывал + 10°R. Над горами низко ходили белые облака, иные цеплялись за верхушки хребтов, закрывали желтые поля и отдельные деревья. Уже лес не покрывал таких громадных пространств, как раньше, мы шли мимо отдельных густых рощ, состоящих из переплета мимоз, кофе, жасмина, лавра и лиан. Кругом по горелому лугу зеленела кое-где трава, высокие желтые стебли соломы, уцелевшей от пожара, торчали здесь и там. Холод высоких гор чувствовался на каждом шагу. Мимозы не росли так высоко и раскидисто, как в долинах, они кидали ветви в стороны и ярко-зеленым столом раскидывались над землей. Напоминающая нашу елку туя чаще и чаще попадалась между голых скал и песков. А там, где черная дорожка вилась по высокому черному хребту, где с обеих сторон круто сбегали желтые обрывы, там и совсем не было деревьев. Спуск один, подъемов два. Со второго подъема спускались постепенно, по карнизу. Вправо синели пустынные, безлесные горы, и там за ними была чуть видна Данакильская пустыня.

Какое плодородие почвы кругом! Какие богатые долины! И нигде не видно следа плуга земледельца, нигде не колышется рожь или пшеница, не заметно рису или машиллы.

Влево видна абиссинская деревня в глубокой котловине, и кругом нее не заметно полей, черными точками торчат хворостяные хижины среди разгула ничем не стесненной природы…

Пройдут года. Железная дорога добежит до Харара, дилижанс, а может быть, электрический трамвай пройдет по горным склонам африканской Швейцарии, среди готовых богатейших парков насадят цветники, виллы и отели вырастут кругом. Самолюбивый воин-абиссинец, претерпев несколько поражений, угрюмо зачахнет среди вилл эксплуататоров его земли… По горным утесам пойдут шахты, пустые внутри булыжники, усеянные мелкими иглами горного хрусталя, не будут небрежно попираться ногами мула, появится африканский хрусталь…

Богатая природа снимет девственный убор своих лесов, нарядится в роскошные одежды Запада, дикие звери погибнут под ружьем охотника, и благословенной страной станет Абиссиния…

А жаль ее. Жаль этого красивого края, где жизнь идет так, как шла в далеком Риме во времена императоров. Жаль этой живой истории народов, этой самобытной культуры. Перелом близок. В Абиссинии уже есть целый ряд великих людей, которые понимают необходимость усилиться для предстоящей тяжелой борьбы…

В 11 часов 15 минут мы были у Шола и расположились на склоне высокой горы. По приказанию начальника миссии мы постепенно покупаем лошадей для конвоя.

– Ваше высокоблагородие, – слышится после полудня, и в мою палатку просовывается полное лицо красавца-бородача вахмистра Духопельникова, – фарасса[84]84
  Лошадь.


[Закрыть] привели; изволите посмотреть?

Выхожу. Бритый галлас держит лошадь, поседланную абиссинским седлом и на строгом мундштуке. Невысокая, не более полутора вершков, с разбитыми уже теперь, несмотря на то, что ей только пять лет, ногами, с бельмом на глазу, она дрожит при приближении человека… Безжалостная выездка! А ведь и крови в лошади много, и рубашка чистая, нежная как шелк, шерсть короткая, небольшая, точеная голова с маленькими ушами, с большими темными глазами навыкат…

– Лошадь добрая, только нашего брата не выдержит.

– Жидковата.

Кругом собирается толпа казаков и черных.

– Малькам фарасс[85]85
  – Хорошая лошадь.


[Закрыть], – хвалит продавец.

– «Малькам», – иронично тянет рязанец Полукаров, – иеллем малькам[86]86
  – Не хорошая.


[Закрыть]. Айфалигаль фарасс.

Мои конвойные уже понаучились кругом черных слуг абиссинскому языку.

Лошадь расседлывают, редкая не побита, надевают на нее нашу уздечку, пробуют шагом, рысью.

– Сынеты быр?[87]87
  – Сколько рублей?


[Закрыть]

(Талер в описываемое время стоит 96 копеек.)

Счет идет по пальцам.

Мы купили двух: одну за 28, другую за 18 талеров. Вы думаете, дешево? В Петербурге такие лошади стоят вряд ли дороже. Их и сравнить нельзя с нашими крепышами калмыками и киргизами.

Говорят, там, внизу, на Черчере, да и в самой благословенной, недосягаемой Аддис-Абебе, лошади лучше и дешевле.

А может быть, и это только – «славны бубны за горами»?.. 19 января, понедельник. От Шола до Бурома, 30 верст. Сегодня мы покидаем Харарскую провинцию, спускаемся с высоких гор, выходим из лесов и продолжаем свой путь по богатой хищным зверем провинции Черчер. Переход предстоит немаленький. Нужно перевалить высочайшие горы у Куни, по каменистому крутому спуску сойти вниз, пройти почти 35 верст. Для абиссинских купцов и их побитых мулов и лошадей – это подвиг.

Мы повалили палатки в 6 ½ часа, пустили авангард каравана, ящики с консервами и вещи, ежедневно не вынимаемые, в 6 часов утра, с рассветом, а сами тронулись в 7 ½ часа утра. Дорога началась некрутым подъемом, усеянным камнями, потом спустились, опять поднялись, вошли в лощину и через 2 ½ часа хода увидели город Куни. Город Куни – граница Харарского округа. Он расположен отдельными купами хворостяных хижин, на двух невысоких холмах и в лощине между ними. Кругом крутые горы, с вершинами, затуманенными облаками, поросшие лесом… и каким лесом!.. Туи саженей 12 вышиной и 3^_4 в обхвате, с ветвями, с которых, словно листы плакучей березы, свешивается нежный мох, с громадными мимозами, бананами и маслинами. Местами он так густ, что без топора не проложишь себе пути, так переплелись толстые, в руку, лианы, так сплелись колючие ветки шиповника, репейника, мимозы и кофе. Местами толстые стволы, словно колонны темного храма, возвышаются здесь и там промеж высокой и тонкой травы. А сколько гверец, лающих оленей, шакалов и, говорят, леопардов приютил он в своих девственных недрах. Он покрыл высочайшие горы, последние усилия горной страны простереться к голубому небу, он покрыл и остроконечные пики, и столообразные площадки, и издали кажется лишь густым темно-зеленым мхом…

– Черчер, – сказал нам слуга, едва мы выбрались из этого леса, и протянул вперед руку…

Группа желтых округлых холмов, а дальше – беспредельная синева ровной пустыни, сливающаяся на горизонте с голубым небом…

Верстах в трех от Куни нас встретил Ато Брили, правитель провинции Куни, с отрядом ашкеров. Он приветствовал начальника миссии на границе своих владений и предложил ему расположиться в долине у Куни и принять от него дурго.

Начальник миссии отклонил предложение Ато Брили и сказал, что ввиду желания его прибыть возможно скорее в Энтото русская миссия проследует сегодня до Бурома, где и расположится биваком.

– Ишши[88]88
  – Хорошо.


[Закрыть], – галантно закрывая рот шаммой, как того требует абиссинский этикет, и наклоняясь перед господином Власовым, сказал Ато Брили, сел на своего мощного светло-гнедого мула, запахнулся пестрой шаммой и затрусил на нем за нами.

Ашкеры, сверкая белыми с красным шаммами, размахивая ружьями, бегом, с громким говором, пустились за нами, обогнали нас, побежали впереди нас. Предшествуемые ими, мы начали медленно опускаться по широкой лесной дороге. Здесь на прогалине у высокого дерева мы увидали молодого француза, стоявшего у дороги. Это был мсье Друин, агент телефонной компании, устанавливавший аппарат в Куни. Три дня тому назад он имел сообщение с Аддис-Абебой и узнал, что негус нетерпеливо ожидает посольство Великого Государя Московского и сделал распоряжение известить о его прибытии за восемь дней; сообщил о том, что француз Шефнэ, устроитель цивилизации в Абиссинии, надеется через четыре месяца соединить Харар с Джибути телефоном и дать возможность переговариваться непосредственно между столицей Габеша и центром французского протектората сомалийского побережья…

Мсье Друин жаловался на неспособность абиссинцев к работе, на их леность и несообразительность. Телефонной компании часто приходится бороться с боязнью жителей и мелких правителей шумов кень-азмачей того, что слишком скоро будут доходить известия до негуса и слишком быстры и непосредственны будут распоряжения императора.

Теперь аппарат не действовал…

Поручик Ч-ков ни о чем не мог переговорить с Ильгом и прислал донесение о безуспешности своего посольства еще вчера. Теперь он, поручик Давыдов и казак Архипов, благополучно проживши три дня в Куни, присоединились к отряду.

В 10 часов 30 минут мы кончили лесной спуск и вышли на открытую поляну. Отсюда мы начали сходить по узкой дороге, покрытой сплошь булыжником, на плоскогорье Черчер. Спуск длился 33 минут, мы опустились на 2000 футов вниз.

Пейзаж круто изменился. Изрытая балками местность покрыта сухой травой, местами погорелой. Здесь и там чернеют хижины абиссинских деревень, покинутых по случаю похода жителями. По балкам текут ручьи с холодной прозрачной водой. По берегам раскинули перистые листья кокосовые пальмы, видны бананы, а снизу над водой зеленый камыш обвит чудным лиловым бель-дежуром[89]89
  Цветущее растение, трехцветный вьюнок.


[Закрыть] в цвету. Кое-где на холмах одиноко торчат толстые кривые мимозы, накрытые шапкой темно-зеленой листвы. Мы перешли три ручья с одним и тем же наименованием Бурома и на берегу третьего на круглом холме расположились на бивак.

Здесь, на лугах, покрытых густой травой, мы будем иметь дневку. Надо откормить и дать отдых мулам.

Поздно вечером к нам на бивак пришел тот ашкер, которого мы послали 13 января из Бурка в Харар за почтой. Он сделал 440 верст через горы в шесть дней, из коих один провел в Хараре, итого каждый день проходил около 90 верст – вот лучший образчик того, как ходит и может ходить абиссинская пехота!

Письма и газеты на целый вечер отвлекли нас от пустыни. Снова пахнуло родиной, Петербургом, пахнуло шумной столицей, где всё быстро схватывают, интересуются несколько мгновений, а потом забывают, ища новых злоб, новых предметов толкам. Трое из нас за эти четыре месяца пути оказались перемещенными.

Эти письма были как нельзя более кстати, мы окончили лесные горы Харарской провинции и вступали в пустыни Черчера – нужно было освежиться, встряхнуться немного, после холодов приготовиться к жаре, после тени лесов подумать о песках пустыни.

Глава XIX
Через Черчер

Практика докторов – В степи – Морозные утра – Новая дневка – Фитаурари Асфао – Перевал через горы – Опять пустыня

20 января, вторник, дневка в Бурома; 21-го, среда, от Бурома до Куркура, 19 верст. Мы в настоящей Абиссинии. Кругом абиссинские деревни, в самом лагере более сотни абиссинцев и абиссинских женщин. Кто принес инжиру, кто мед, кто тэч, кто тэллу[90]90
  Род кваса мутно-желтого цвета, противного на вкус. – Прим. авт.


[Закрыть], кто пытается продать красивый, отделанный сафьяном недоуздок, кто предлагает за два талера безголовую шкуру леопарда, кто торгует хромого мула. Крик, шум, гортанный говор, сильно напоминающий жидовский жаргон. Конвой занят стиркой белья и рубах, офицеры на охоте за козами, доктора на практике. Слух о том, что «хакимы московы»[91]91
  «Русские доктора».


[Закрыть], так успешно лечившие в прошлом году, находятся в отряде, разнесся с быстротою молнии по окружным деревням, и абиссинцы и галласы толпами повалили в наш лагерь. Еще в Бурка поздней ночью д-р Л-ий и классный фельдшер С-н ездили в галласскую деревню помогать роженице, а здесь, в Буроме, больных, чающих совета и лекарства, сильно прибавилось. Д-ру Б-ну, хирургу, пришлось сделать несколько операций. У одного еще во время Адуанского сражения застряла пуля в мякоти, у другого осколки кости не были извлечены вовремя, третий жаловался на неправильное сращение. Вера в искусство московских хакимов была так сильна, что приходили люди даже с совершенно неизлечимыми болезнями. Трудно было работать докторам – на воздухе, без госпитальной палатки, без операционного стола… Но работали, и работали успешно.

Двадцать первого января выступили с бивака в 7 ½ часа утра. Ночью температура не падала ниже + 5°R, но под утро было сыро. Из-за высоких гор, протянувшихся на восток, солнце взошло только в 7 часов 10 минут. Дорога пролегала по черноземной почве, покрытой выгоревшей, совершенно желтой травой. Громадные репейники с цветами величиной с детскую голову здесь и там высовывали розовые шишки мягких лепестков… В двадцати саженях от дороги еще пылало яркое пламя и с треском приближалось к ней. Густой дым застилал небосклон. Стаи птиц носились над огнем, ища испуганной пожаром стрекозы; газели то и дело выпрыгивали из густой травы и устремлялись в горы. Мягкая черная дорожка, так напоминающая донские проселки, вилась через степь. Временами она спускалась в узкую балку и сейчас же круто вздымалась наверх. Справа и слева тянулись желтые, безлесные горы. По балкам росли мимозы, пальмы и смоковницы. Широкий горизонт золотистой, чуть колеблемой ветром травы открывался перед нами. Войдешь в траву, тесный лес высоких стеблей и пестрых цветов – и утонешь в нем. Желтое море трав поглотит совершенно, с головой; душный аромат цветовых метелок и пахучих трав охватит всё существо. Весь мир уйдет куда-то далеко, останется голубое небо над головой, стена стеблей перед глазами да лиловые стрекозы, то и дело с шумом выпархивающие из-под ног. Пораженный, стоишь в этой траве и смотришь на жизнь, которая кипит кругом. Стая голубых дроздов, сверкая металлом своих крыльев, вдруг летит к недалекой смоковнице, робкая газель удивленно просовывает свою мордочку сквозь переплет трав, смотрит несколько мгновений и потом скачет, сверкая белым «зеркалом» задних ног. В нее не стреляешь: жаль нарушить громом выстрела тишину высоких трав.

В 10 ³/₄ утра мы подошли к ручью Куркура. К югу от дороги синело большое озеро Черчер, а кругом шумели на ветру золотистые травы. Охота была успешна; доктор Б-н, поручик А-и в какие-нибудь полчаса набили дюжину цесарок; ходившие на озеро принесли пушистых гагар, а некоторые видели гиппопотама.

К ночи поднялся сильный юго-восточный ветер. Палатки трепетали и каждую минуту грозили упасть. Обедать было затруднительно. Берешь соль, а она летит с ножа в глаза визави, между тарелок положены громадные камни, чтобы удержать клеенчатую скатерть. Едкий дым кухонных костров, искры и даже целые головешки несутся к столу и мешают есть. Но все едят исправно. Едят кислую инжиру, всё того же барана, седло газели, пьют вареный чай – и веселы и довольны.

А завтра опять вперед, вперед, в пустыню, в благословенную долину Аваша, где бродят слоны, носятся стада зебр и страусов, где в ущельях сторожат свою добычу царственные львы…

22 января, четверг. От Куркура до Чофа-на-ни, 14 верст. Туманное и холодное утро сменило лунную ночь. Начало светать в 6 часов утра, но из-за высоких гор солнце долго не показывалось. Оно взошло над горами лишь в 6 часов 45 минут, когда бивак являл из себя картину полного разрушения. Палатки были повалены; всюду, куда ни взглянешь, толпились мулы, лошади и ослы, спешно погружаемые купцами. Офицеры и врачи пили вареный чай, стоя над ящиком, на котором были расставлены железные чашки, тут же на земле валялась темная инжира. Но и это уже было роскошью при спешной погрузке. Купцы забегали в еще не поваленные палатки и торопили заспавшихся хозяев. В 7 ½ часа караван был в движении. Предстоял короткий переход по желтым холмам, по ровной дороге – дальше идти было нельзя, дальше начиналась пустыня, не было ни травы, ни воды. Синевшие по сторонам горы сдвигались с обеих сторон, замыкая равнину в сплошное кольцо.

Густой туман лежал по лощине. Мелкая зеленая трава, поросшая по погорелой земле, черная дорога со стеблями соломы, туман, закрывший горы, и мимозы – всё напоминало родную картину петербургской осени. Местами мы подымались на холмы, вместо черной земли путь был покрыт тонким слоем красного песку.

Около десяти часов утра мы спустились в болотистую долину, замкнутую высокими горами со всех сторон; через долину протекал горный ручей Чофа-на-ни. На берегу его, на ровном лугу, мы разбили свои палатки.

Неподалеку по горам лепились абиссинские деревушки.

Начальник их, староста, «шум», явился с пятнадцатью ашкерами нам навстречу и объявил, что фитаурари Асфао, правитель провинции Черчер, извиняется, что не успел вовремя прибыть и встретить нас: он поехал на охоту на слонов и сегодня к вечеру должен был возвратиться…

Как неприятны эти меленькие переходы! Соберешь палатки, постель, вещи, пройдешь два часа и опять раскладывайся. Раскладываться, как на дневке, не стоит – завтра утром новый подъем, а день длинен, надо его занять. Идешь на охоту. Но уже козы и газели приелись, их и за дичь не считаешь, их девать некуда. Вон поручик К-ий убил трех коз и перепелку, казаки принесли двух – половину придется бросить. Бродишь по скалам, продираешься через мимозовый лес, жаждешь встретить леопарда, но его нет. И возвращаешься назад читать старые газеты, смотреть письма, сто раз прочтенные, писать дневник в тесной – душной днем, холодной ночью – палатке и ждешь вечера, ждешь ночи, чтобы проспать ее скорее и снова двинуться завтра – куда?.. Куда угодно будет господам абиссинским купцам…

23 января, пятница. Дневка в Чофа-на-ни. Мы никуда не двинулись – мы снова стоим на дневке. Старая песня – мулы устали, мулы не пойдут… Но теперь это еще осложняется тем, что купцы пустились на обман. Вчера было дано через их старшего «крепкое слово» идти до Лага-ардина, а сегодня мы встали при +2°R в сырости болотистой местности, собрали свои вещи и услышали дерзкую новость, что «купцы не пойдут сегодня», что они решили «делать новую дневку». Напрасно поручик К-ий грозил им гневом «джон-хоя»* – они только смеялись… И ни фитаурари Асфао, ночевавший с нами, ни письмо, посланное им к негусу, не могли победить их в их упорстве. Пришлось ставить палатки и располагаться на скучную дневку… И день-то был какой-то скучный, невеселый. Сквозь дым недалекого степного пожара солнце уныло освещало выгоравшую равнину с ямами и трещинами вдоль нее. Кругом голые горы да скучный и однообразный мимозный лес… Над кухней реет стая орлов, они носятся в воздухе, замирают на минуту и затем кидаются на куски мяса, выхватывая их иногда прямо из рук повара.

Фитаурари Асфао сидит у начальника миссии. Это молодой человек, недурной собой, скромный, застенчивый, никогда не глядящий на того, с кем говорит. Его отец был дедьязмачем у негуса (дедьязмач – нечто вроде нашего корпусного командира, весьма видный пост, дети дедьязмача начинают службу прямо с чина фитаурари) и был убит под Адуей. Молодой Асфао тоже участвовал в этой битве, весьма отличился и был назначен за храбрость правителем громадной Черчерской провинции. Вчера он убил в трех часах от нашей стоянки слона. С господином Власовым он говорит весьма почтительно, прикрывая рот полупрозрачною шаммой из легкой шелковой материи. Сквозь шамму виден абрис его молодого стройного тела, одетого во всё белое. На поясе у него патроны и револьвер. Он говорит тихо, сдержанно, иногда задумываясь, и почтительно наклоняет голову, слушая начальника миссии. Презрительная и горькая гримаса кривит его рот, когда он слушает рассказ господина Власова о своеволии купцов. Он – храбрый воин, ненавидит и презирает это сословие, ему горько, что по ним может составиться мнение обо всем абиссинском народе.

Вчера начальник миссии решительно отказался от богатого дурго. Теперь, когда официальный разговор кончился, фитаурари сконфуженно просит русского посла принять от него двух баранов – «только двух!». Столько еще детского, искреннего в этой просьбе, что у господина Власова не хватает духа отказать, и он благодарит любезного фитаурари…

Аудиенция кончена – Асфао уходит…

Миссия решила отказываться от дурго по следующим причинам. Дурго по большей части палками ашкеров выколачивается у беднейших жителей деревень, которые без проклятия не могут вспомнить о проезде знатных путешественников. Правда, вследствие этого не раз во время пути нам приходилось ничего не иметь на ночлеге, так как, не имея приказания доставить дурго, галласы не хотели ничего нести и на продажу, соображая, и не без основания, что товары будут без денег отобраны абиссинцами…

Вечереет. Туман клубится над рекой, полная луна освещает открытый бивак, серебрит верхушки гор и таинственно заглядывает в темный лес. В полночь слышны выстрелы: то часовой прогоняет гиену, слишком близко подошедшую к палаткам…

24 января, суббота. От Чофа-на-ни до Лага-ардина, 22 версты. Мы проснулись еще до света от страшного холода. У меня под буркой в палатке ноги совершенно окоченели, вода в ведре замерзла, было пять градусов мороза. Я вышел из палатки. Луны не было: туман закрыл весь лагерь, бедные мулы и лошади дрожали от холода, черная земля серебрилась под тонким слоем инея. Заводи речки и лужи покрыты льдом…

Солнце долго не всходило из-за высоких гор и, взойдя, не скоро обогрело промерзлую землю, не скоро согрело животных и людей…

– Ну, сретенские морозы начинаются, – острили мы за утренней бурдой, носящей громкое имя чая. – Жалко, никто из нас коньков не захватил.

– Что коньков! Ни у кого ничего теплого нет!.. Ну, Африка!

– Погодите, господа, сейчас взойдет солнышко.

В 7 ½ часа утра мы выступили и по каменистой тропинке стали подыматься в гору. Местность становилась пустыннее и пустыннее. По склонам гор росли лишь печальные мимозы да высокие молочаи с ярко-красными шишками плодов. Дорога то лепилась по усеянному галькой склону, то круто вздымалась наверх, то сбегала по узкому земляному коридору в балку. В 10 часов утра мы перешли вброд мутный горный поток Ла-га-ардин и стали подниматься на хребет – границу Черчерского плоскогорья и Данакильской пустыни; мы вступали в провинцию Ита.

В 11 часов 10 минут утра наш маленький отряд стал биваком на обрыве над рекой Лага-ардин на сжатом поле машиллы. Бивак был неудачный – пыльный, грязный, покрытый жесткими ростками машиллы, но другого места не было.

Не прошло и часа со времени нашего прибытия, как лагерь стал наполняться народом. Пришли торговцы яйцами, курами, ячменем, инжирой. Народонаселение этих деревень не знало цену деньгам, нам пришлось купить у купцов холст и менять ячмень, инжиру и яйца на куски холста, таким образом можно было приобрести товары вдвое дешевле, чем за деньги. Привели и лошадей, как и водится в этой варварской стране, зацуканных, задерганных на строгих мундштуках. Между ними попадались лошади двух лет, много езженные, с попорченными передними ногами, недоразвившиеся, узкогрудые. Хорошо абиссинцам, у них пехота ходит так же скоро, как у нас кавалерия, у них всюду роскошные пастбища, на которых можно выкормить и мулов и лошадей, а то плохо бы пришлось всадникам на конях, которые не способны ни к походу, ни к маневрированию. Конвой, снабжаемый теперь лошадьми, большую часть пути идет пешком для сбережения сил несчастных коней. И это в стране, которая при самой маленькой заботе могла бы обладать чудными лошадьми. Но абиссинец не любит лошади. Ехать знатному и богатому человеку верхом на коне неприлично: «большой человек» едет на муле, а слуга его ведет впереди лошадь в гремящей сбруе, под роскошным вальтрапом. Лошадь в загоне – она ничего не стоит. Хороший мул на Черчере стоит 70–80 талеров, а хорошая лошадь – 30–40 талеров. Вот из чего вытекает это безжалостное обращение с благородным животным, обращающее этих красивых нервных полуарабов в забитых, грустных безногих и бесспинных росинантов…

Ночь в Лага-ардине прошла спокойно. Было значительно теплее, чем в Чофа-на-ни.

25 января, воскресенье. От Лага-ардина до Ардага, 16 верст. Как все эти дни, около 7 ½ часа утра мы тронулись с места. Едва мы перешли каменистый ручей Лага-ардин, как начался тяжелый подъем на ту цепь гор, что, словно края тарелки, окружает лесистый Черчер. Почти час длится этот подъем. Конвой идет пешком, ведя лошадей в поводу. Несчастные животные со стоном ступают на крутые каменные ступени, скользят по круглым булыжникам, шагают через расселины. Дыхание у людей тяжелое. Не хватает воздуху на этих высотах, а тут еще горячий зной пустыни обжигает рот, сушит губы, которые трескаются с болью и покрывают рот кровью. Колени гнетет от тяжелого подъема, подметки отстают, идти больно, сухая горячая пыль забивается под пальцы и мучит ногу. Чахлые мимозы да желтая трава висят с песчаных обрывов… И вот достигаешь вершины. Что за чудный вид кругом! Какой простор! Какая гладь! Каменистый путь вьется по скату горы, он спускается ниже и ниже и желтой тропинкой вьется вдоль по степи. Степь поросла желтой соломой и серенькой мимозой, горы далеко слева, на юге они тянутся воздушной фиолетовой чередой, но справа простор полный, желтая степь сливается с темно-синим небом, дали затянуты туманной дымкой, и там, далеко-далеко, за лесом мимоз, за линией горизонта, чуть очерчены неясные горы. Как мягки и прозрачны их тона, сколько воздушности в них, сколько глубины и таинственности.

В 10 часов утра тяжелый спуск кончен. Мы на равнине; теплом дышит от раскаленного песка, палатки становятся на лугу между колючих мимоз. На водопой мулов приходится гонять в ручей за полчаса пути. К вечеру на смену носильщикам приходит семь верблюдов, наутро придет еще четыре: выступление с бивака назначено в 12 часов ночи. Мы едим ранний обед, пьем чай и пытаемся заснуть. Но сон в непривычное время бежит от глаз. К тому же вчера получились письма с родины, уносящие всегда в далекий мир, где всё время ключом бьет иная жизнь, столь отличная от жизни пустыни… Сегодня ночью мы углубимся в песчаную Данакильскую пустыню, пойдем за таинственный Аваш и через два-три дня подойдем к желанной Аддис-Абебе, войдем в округ Менелика.

Было от чего не спать в неурочный час, глядя, как медленно опускается в туманную дымку пустыни багровое солнце, а на смену ему выплывает из-за гор серебряный диск луны.

Завтра, едва заблестит заря, мы переступим славный Аваш, самую значительную реку Шоа…