Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Глава XXI
К Аддис-Абебе

Общий характер Абиссинии – Перегрузка каравана – Церковь в Бальчи – В гостях у тысяченачальника – Ранжировка конвоя – Неудачная охота – У стен Аддис-Абебы

Вся современная Абиссиния состоит из ряда горных плато, подымающихся одно над другим террасами. Только Харарский округ являет собою ряд скалистых горных цепей, покрытых дремучим девственным лесом и нагроможденных хаотически по всем направлениям. За Харарским округом да за лесным Черчером идет пологий спуск к Авашу, перерезанный кое-где глубокими балками с отвесными берегами – это Данакильская степь. В глубокой котловине, шумя, ворча и пенясь, бежит дикий Аваш, за ним опять степь, идущая постепенно вверх, – это вторая терраса за Хараром. На краю ее широкий Кассам переливается с камня на камень, а за ней скалистый подъем, равнина с глубокими балками, с хребтами горных массивов, громоздящихся там и тут по выгорелой степи. На полпути до Менджара еще подъем, новая терраса и, наконец, крутые отвесные стены у Бальчи за Гадабурком. По мере удаления от богатых высокими травами, роскошной растительностью хребтов Харара, полей Черчера, травы становятся ниже и ниже; роскошные бананы, кокосы, лианы, померанцы, лавры и смоковницы сменяются жалкой и чахлой мимозой с длинными белыми иглами вместо листьев… На Менджаре и тех нет. Широкая, бесконечная степь, море низенькой, жалкой, чахлой травки, ряд округлых холмов, неглубоких балок с шумящими по ним ручьями, словом, наша степная Русь – лежит куда только глаз хватает. Черная пыльная дорожка, кривые столбы телефона уходят в горизонт, ныряют по холмам и снова выходят. Там и сям по вершинам видны зеленые изгороди и круглые конические крыши абиссинских хижин. И так до самой столицы Габеша – Энтото.

На краю Менджара, у самого обрыва, лежит селение Баль-чи. Десятков пять круглых домов, сбившись по шесть-семь под одну общую ограду, расположились в беспорядке справа и слева от большой дороги.

Здесь у самой дороги большой двор абиссинской таможни. Посреди двора сарай, составленный из трех хижин, сплетенных вместе и облепленных глиной, – склад всевозможных вещей. У стены штук триста верблюжьих седел положены рядами, подле двухколесная железная повозка, единственная во всей Абиссинии, – имущество мсье Лагарда, официального представителя Франции при дворе негуса.

Здесь сгружали под наблюдением Ато Павлоса свой груз наши данакили, и здесь же шло формирование нового каравана.

В Бальчи есть старинный монастырь. Он лежит шагах в ста к северу от дороги. Мы попросили разрешения осмотреть его; абиссинцы охотно исполнили нашу просьбу. Через плетневую калитку прошли мы за ограду, где в маленькой роще устроено абиссинское кладбище. Над могилами на трех-четырех жердях положены плетневые щиты. Иные могилы обозначены лишь молодым отростком молочая или кустом. Никто не знает имен этих черных покойников, они умерли, и земля поглотила их навсегда. Посредине стоит круглая церковь. Большой коридор образован с внешней стороны стеной из камыша, неплотно сбитого, а с внутренней – стеной из глинобитного сырцового кирпича черного цвета с четырьмя грубыми кипарисными дверями и несколькими маленькими окошечками, прикрытыми ставнями.

Внутри квадратный с закругленными углами алтарь, весь расписанный иконами а фреско. Как и в Хараре, здесь все контуры обведены черной краской, и иконы лепятся одна возле другой, отделенные узенькими рамочками, разрисованными бледно-зелеными листочками. Иконы-картины большие и маленькие, продолговатые вдоль, продолговатые вверх, квадратные, изображают сцены из Евангелия, Ветхого Завета, житий святых и позднейшей истории Абиссинии.

Вот Успение Божьей Матери: Богоматерь с белым лицом кладут в гроб, закрытый пеленой, кругом на ярком желтом фоне – лиловые лица апостолов с большими миндалевидными глазами; вот Мария помазывает ноги Христа драгоценным миром, а сзади апостолы повернули свои лица с черными остроконечными бородками и оживленно «осуждают» Марию; вот Христос идет по зеленой воде, по которой плывут громадные белые рыбы, а апостол Петр пытается сойти на воду и не может. Громадный воин на вороном коне, взвившемся на дыбы, копьем поражает длинноносого и красного бородатого Юлиана Отступника, и тут же рядом Христос и два разбойника распяты на крестах и воин в португальской куртке копьем поражает Христа под ребро.

Вот два черных человека с лицами анфас, а ногами в профиль, нарисованными одна за другой, черной пилой пилят череп Георгию Победоносцу, пила дошла до носа и желтым треугольником врезалась в лицо святого, а грушевидные капли крови текут по его одежде; далее ему киркой обтесывают лицо, кладут в котел и, как сказал мне сопровождавший нас тысяченачальник, «приготовляют из него тэч». Над рядом квадратных картинок, изображающих мучения Георгиса, сам Георгий на белом коне копьем убивает двухголового льва с двумя змеями вместо хвостов. Рядом с Богоматерью абиссинской работы приклеена прямо на икону маленькая олеография французской работы, изображающая печальную Божию Матерь с прекрасным лицом и опущенными глазами. и так странно видеть это красивое женское лицо среди розовато-лиловых ликов других икон. Внизу громадный черный черт с хвостом и когтистыми крыльями протягивает страшные лапы кверху, над ним Страшный суд, и что удивительно – все праведники белолицые, а грешники чернокожие, странное для абиссинцев унижение паче гордости, впрочем, скоро объяснившееся тем, что абиссинцы себя не считают чернокожими!

Пониже икон – картины: возвращение Менелика с похода. По желтым пескам пустыни под двумя зонтиками едет Менелик, сзади него царица Таиту. Отряд кавалерии скачет с поднятыми вверх копьями, кругом идет пехота с ружьями Гра на плечах. В углу два квадратика: слон, пронзенный копьем, и лев, пробитый насквозь двумя копьями, – охотничьи подвиги негуса. В каждой из четырех стен есть особые врата, высокие двустворчатые двери, каждая створка сделана из одной громадной доски, безобразно обтесанной и неровно опиленной – абиссинцы не умеют работать по дереву. Подле ворот лежат конические барабаны, употребляемые при богослужении, и бряцала в виде жестяных щипцов, в которых свободно бегают несколько маленьких жестянок, звуком напоминающих звяканье цепей нашего кадила…

В церковь нас провожал тысяченачальник. Узнав, что московские гости осматривают храм, пришел старик священник с сухим бритым лицом и коротко остриженными волосами, сильно смахивавший на католического патера. Слабым голосом, напоминающим возгласы старичков священников наших церквей, он произнес нам благословение, которое мы выслушали с непокрытыми головами, и потом вышли за ограду.

Тысяченачальник пригласил нас завтракать. Дом его находится во дворе таможни и состоит из круга, образованного земляной стеной, в круг вписан квадрат. Оставшиеся сегменты образуют двое сеней, спальню и кухню, квадрат – столовая, приемная, гостиная – всё что угодно. На стенах несколько карабинов Гра, ружье Гра-Кропачек с подствольным магазином, копья, серебряный щит, пожалованный расом Маконеном за храбрость, наборная уздечка и две картинки с конфектных коробок французского производства. Нас усадили на возвышение, покрытое коврами, немолодая женщина в грязной длинной рубахе, подпоясанной веревкой, поставила перед нами довольно изящно сработанный столик, сплетенный из гладкой соломы. На него поместили круглую корзинку с тягучими блинами инжиры, подали четыре стеклянных стакана, в которые сейчас же налили мутный тэч, а грязный слуга-абиссинец руками принес разогретую провяленную баранину с кусками прозрачного, как янтарь, желтого сала. Два совершенно голых мальчика, лет двух-трех, стояли, выпучив безобразные животы, и таращили на нас черные глаза с коричневыми белками. В двери смотрели любопытные ашкеры. Хозяин притворил эти двери, сделанные из тонких камышинок, прикрытых грубо обделанной бычачьей кожей. В хижине стало темно. Голые дети, грязная шамма хозяйки, два-три клиента, со стоическим хладнокровием смотревшие на московских геразмачей, пьяный аромат тэча, кислая инжира и вонючая баранина – всё это не могло возбудить особенного аппетита, но мы, поручики К-ий, А – И, я и классный фельдшер С-н из приличия ели руками жесткую отвратительную баранину, макали ее в красный перец и закусывали сырой инжирой, запивая всё это пресным и пряным тэчем.

– Бузу малькам[95]95
  – Очень хорошо.


[Закрыть], – говорит кто-либо из нас, обращаясь к хозяину, – черт знает, какую пакость едим, – добавляет тут же по-русски. Хозяин приветливо улыбается и кланяется в пояс. По лицу его расплывается довольная улыбка. Около часу сидим мы у тысяченачальника. Тем временем Ато Павлос считает и сдает ящики новым караванщикам.

Из Бальчи мы проехали в Шонкора, где стали биваком на берегу ручья, протекающего в неглубокой балке. Бивак был без дров. За дровами надо было посылать за 16 верст. Разогревали воду для чая на соломе, траве и кизяках…

1 февраля, воскресенье. Дневка в Шонкора. Начальник миссии решил 1 февраля простоять на дневке, чтобы дать время подтянуться новому каравану, сформированному Ато Павлосом в Бальчи.

Офицеры разошлись на охоту и вскоре две желтые антилопы, трофеи поручика Д-ва, украшали нашу кухню. Доктора принимали больных, я занялся ранжировкой своего конвоя и подбором его по мастям. У меня теперь было: пять лейб-казаков, в их числе один трубач, пять атаманцев (один сопровождал караван доктора Щ-ва), в их числе один трубач, два уральца (один при караване доктора Щ-ва) и четыре артиллериста. Лошади у меня оказались следующих мастей: шесть серых, одна рыжая, три гнедых, две вороных и четыре караковых[96]96
  Тёмно-гнедых с подпалинами.


[Закрыть] – вот и подбирай как знаешь! Люди в разноцветных мундирах: лейб-казаки в красных, атаманцы в голубых, уральцы в малиновых и артиллеристы в черных…

Решаю в Аддис-Абебу въезжать в колонне по четыре. Впереди – два трубача на белых лошадях, за ними четыре лейб-казака на серых, четыре атаманца на рыжих и гнедых, два уральца на вороных и четыре артиллериста на караковых. При указании полковника А-ва подбор довольно удачен, тень выходит, но лошади абиссинские, а это, я думаю, не требует комментариев. Немного поводил конвой в шеренге, подранжировал его, потом лошадей пустил пастись в табун, а людей занял гимнастикой, чехардой, борьбой на стенку и бегом взапуски с переправой через речку. После этого переклеймили мулов, наложив им с левой стороны под гриву букву Р, пересмотрели мундиры, амуницию, выстирали палатку; подбрили сзади по-казачьи волосы, глядишь, а уже солнышко спускается за крыши абиссинской деревни – близка безлунная ночь, время пригонять табун, чистить и мыть животных, задавать корм.

День дневки прошел за работой незаметно, наступила ночь. Завтра с утра опять пойдем через эти холмы, желтеющие сухой травой.

2 февраля, понедельник. От Шонкора до Чофа-Денса. 3 ½ часа, 19 верст. Мягкая черноземная дорога бежит между полей с сухой травой, опускается в балки, снова подымается, и мы углубляемся в Абиссинию. Вправо и влево по холмам видны галласские деревни. Местами поля покрыты зрелой сухой пшеницей и ячменем.

– Ваше высокоблагородие, – восклицает восхищенно толстяк Недодаев, – да никак взаправдашняя пшеница! – Он бежит в поле и рвет пучок колосьев. – Пшеница и есть! Ну, значит, на масленой блины будут. П-пшеница! Только низковата.

Поля обработаны плохо. Целина чуть тронута маленькими плугами, а кругом сухая трава, растущая пучками между мелких черных камней. На пути переправляемся через три речки. На третьей прекрасное место для бивака. Большие смоковницы и мимозы растут по луговому берегу, дальше подъем сажени на две, еще версты две по полям – и четвертый звенящий ручей, на берегу которого растет громадная смоковница. Здесь было место нашего бивака. Топлива опять не было. Галласские женщины принесли в одних и тех же корзинах лепешки кизяка и дабо; но на походе это всё равно: Абиссиния отучает от брезгливости.

В одиннадцать часов утра наши палатки поставлены, мулы и лошади пущены в табун, лагерная жизнь входит в свое обычное течение.

Около двух часов дня я лежу на своей жесткой койке и читаю газету – от 26 декабря. Вдруг в палатку мою таинственно просовывается черная голова.

– Гэга! – тихо говорит незнакомый мне абиссинец. – Дуккуля алле[97]97
  – Господин… Есть газель.


[Закрыть].

Я вскакиваю с постели и бросаю газету.

– Уадет?

– Базик, мольто[98]98
  – Где? – Здесь, много.


[Закрыть].

Я надеваю фуражку, хватаю трехлинейку и выхожу. Мы идем, то есть идет только абиссинец – легкой свободной походкой, я бегу за ним, скользя по сухой траве, путаясь в стеблях. Мы проходим берегом реки, прыгаем через глинистые болота, переходим через реку и попадаем на равнину, кое-где покрытую мимозами.

– Базик, арат[99]99
  – Здесь, четыре.


[Закрыть], – говорит абиссинец.

– Господин… Есть газель.

– Где? – Здесь, много.

– Здесь, четыре.

Но газели успели давно скрыться. Напрасно мой проводник вытягивает шею и таинственно говорит «базик-мольто», их нет ни под мимозами, ни в густой траве. Мы спускаемся к берегу и идем вдоль по реке. Газелей нет. Но я уже не жалею потерянного времени. Болотистый ручей, поросший густыми и высокими камышами, переходит в горный поток, с шумом несущийся по каменистому руслу. Дойдя до отвесной вылощенной скалы, ручей падает с саженной вышины прозрачным каскадом, рассыпается в бездну брызг, летящих во все стороны, словно расплавленное серебро. А внизу глубокий бассейн, полный зеленоватой влаги, прозрачной и холодной. Какие-то неведомые рыбы ходят по дну, серая цапля с длинной шеей стоит в траве, кусты нависли перистыми ветвями над водой, уголок полон зеленой тени, влажной прохлады, шумящей тайны. Я сел на берегу и долго любовался на каскад, и иные каскады, каскады искусственные, каскады далекого петергофского Монплезира вспоминались мне.

Я пришел с охоты с пустыми руками. Поручик Д-ов убил газель, доктор Б-н и поручик A-и принесли много пернатой дичи.

Послезавтра мы становимся в виду дворца негуса у Шола. Наш лагерь как на ладони будет виден из окон императорского дома. Я произвел осмотр обмундирования конвоя. Да, четырехмесячный поход сильно потрепал нашу казенную справу. Сапоги хоть выбрось. От жары кожа потрескалась, третьи подметки отстали, каблуки сносились! Никакая вакса их не выручит. Рейтузы выгорели и стали почти белыми, рубашки протерлись от ремней амуниции до дыр, белые каски загрязнились, фуражки смялись, козырьки потрескались… Нет! В таком виде абиссинский негус не увидит представителей русской гвардии, это почтенный боевой вид, но это не истинный вид щеголя гвардейца. Предписываю завтра же вынуть из сундуков новые рубашки, сапоги, шаровары и фуражки, а эти сдать в сундуки впредь до возвращения. Выдал ваксу, помаду для чистки меди, и завтра же начнем приводить себя в столичный вид.

Близость окончания далекого похода привела всех в веселое, радостное настроение, омрачившееся болезнью полковника А-ва.

С ним повторились пароксизмы давнишней пушкинской лихорадки. Последние переходы полковник А-ов едва ехал, делая частые привалы и подолгу отдыхая где-либо у дороги на голой земле. Здоровье его третьего дня было очень плохо, только теперь ему стало несколько легче.

3 февраля, вторник. От Чофа-Денса до Акаке, 5 ½ часа, 30 верст. Утро пасмурное, холодное. Всё небо покрыто серыми тучами, ветер шумит в горах. Около семи часов тучи стали разрываться, сквозь дымку их показалось лазурное небо, блеснуло на минуту робкое солнце, не жгучее африканское, а несмелое тихое, чисто петербургское солнце, блеснуло и скрылось, словно застыдилось, словно устало оно три месяца подряд палить наши лица.

Мы идем под этим пасмурным небом по полям, по чернозему, кое-где распаханному первобытным абиссинским плугом, состоящим из большого гвоздя, прикрепленного к дышлу с парным ярмом, в которое впряжены горбатые быки. Мы идем пять с половиной часов. В конце перехода переводчик и наши слуги приходят в заметное оживление.

– Аддис-Абеба! Аддис-Абеба! – говорят они, указывая вдаль.

Но прозрачная даль пуста. Две большие горы соединены друг с другом невысоким хребтом. На горы легли какие-то темные пятна, но тени ли это разрозненных облаков, кидаемые высоким солнцем, уже торжествующим свою победу над тучами, или это дремучие леса, или погорелые луга, или кучи хижин – разобрать нельзя. Мы на высоте 7700 футов, редкий воздух дрожит и трепещет, дали исчезли, всё ясно, но Аддис-Абебы не видно.

– Вон! Между гор, – говорит переводчик, – темное пятно – это и есть Энтото.

Но черных пятен много. Жадный взор ищет по горам и холмам высоких колоколен, церквей, белых дворцов, причудливых зданий столицы эфиопского царства. Темные пятна ничего не говорят, да и кругом не слышно, не чувствуется биение пульса столицы, дорога, поля также пустынны, деревни так же разбросаны и бедны… «Новый цветок» (Аддис-Абеба в переводе – «Новый цветок») не благоухает, не дает знать о себе, даже и на три часа расстояния.

А между тем гонцы приносят известие, что сам Менелик в подзорную трубу следит за шествием российского посольства, что в часе от Аддис-Абебы на поле у Шола разбиты уже четыре палатки для его членов, что всё Энтото волнуется в ожидании торжественного въезда.

Около часа пополудни, перейдя две довольно глубокие реки, мы останавливаемся у Акаке, на обрывистом берегу широкого ручья.

До завтра – завтра в трех верстах от Аддис-Абебы уже начнется праздник торжественной встречи.

4 февраля, среда. От Акаке до Шола, 2 часа, 12 верст. Мы перенесли свой лагерь еще ближе к Энтото, перенесли с той целью, чтобы завтра сократить до пределов возможное движение в парадной форме, по церемониалу, в столицу эфиопской империи. Наш бивак разбит на ровном поле желтой травы с безукоризненной правильностью. Коновязь, за ее срединой палатка конвоя, далее линия офицерских палаток, за ней столовая и кухня. Палатки начальника миссии поставлены впереди и сбоку, и перед его приемной парные часовые заняли пост.

Хлопотливый день. Почистили и помыли коней, начистили ремни, наборы, пригнали амуницию, проверили холостые патроны – и нет-нет да и ходили на пригорок посмотреть на Энтото.

На склонах холмов видны были кучки темных круглых хижин, разбросанные здесь и там; красная крыша дворца, две-три белые постройки выделялись между ними. Ни улиц, ни кварталов, ни стен, ни капитальных построек – столица солдатского народа не блистала городским видом…

В 4 часа к начальнику миссии приехал мсье Ильг. Швейцарец родом, он более двадцати лет провел в Абиссинии при дворе негуса и занял при нем роль министра иностранных дел и верховного церемониймейстера. Это статный бородатый немец, лет сорока пяти и, надо полагать, хитрый и лукавый царедворец.

Он приехал, чтобы договориться о церемониале завтрашнего въезда. Было решено, что движение с бивака начнется в 8 часов утра, когда к лагерю прибудут отряд войск, мсье Ильг и начальник гвардии императрицы, которые проводят жену начальника миссии в предназначенную ей палатку; затем, через полчаса, дедьязмач Иосиф вместе с господином Ильгом прибудут вновь в лагерь, чтобы проводить русского посла во дворец негуса. Официальная встреча должна произойти верстах в двух от города, за рекой. При въезде по просьбе начальника миссии абиссинские войска не должны мешаться с нашим конвоем и членами миссии, дабы более оттенить европейцев. Ввиду общего утомления походом первая аудиенция не должна длиться долго.

В 5 часов пополудни мсье Ильг удалился. Тихий вечер наступил. Последний вечер на биваке, последний вечер в наскоро разбитой палатке. Пурпурный закат золотил далекие горы, и на фоне их виднелись скромные хижины аддис-абебских жителей. Ни звука, ни шороха. Не залают собаки, не перекликаются протяжно сторожа, не видно огней большого города, не слышно шума голосов. Тихо всё. Не верится, что это цель нашего путешествия, не верится, что завтра мы увидим героя-властителя могущественнейшей африканской державы, что завтра приподнимется занавес и мы будем очевидцами роскошнейшей феерии, что завтра мы вступим в таинственное Энтото, станем участниками такой жизни, которую вели, вероятно, наши предки тысячу лет тому назад… Завтра…

Глава XXII
Первая аудиенция у негуса

Приготовление к выезду – Конвой жены начальника миссии – Войска негуса в парадной форме – Приемный зал дворца Менелика – Передача письма – Наш лагерь – Дурго от негуса

Ранним утром 6 февраля всё в русском стане оживилось. Спешно грузили последние вещи на мулов и отправляли их из лагеря, валили палатки, чистили лошадей: готовились к парадному въезду. В 7 часов утра Икэ приняло необычный праздничный вид. Пестрые мундиры конвоя, щегольская форма офицеров гвардии, эполеты врачей – так странно было видеть всё это на беспредельном поле желтой травы, обрамленном далекими голубыми горами.

То и дело слышались восторженные восклицания черных слуг, подававших то ту, то другую принадлежность парадного снаряжения.

– Ойя-гут! – слышишь в одном конце пискливый голос Габриэса, слуги поручика Д-ва.

– Ойя-гут! – говорит и наш молчаливый Уольди.

Всё принарядилось. Переводчик Габро Христос сменил свою полуевропейскую одежду на белую шелковую рубашку и белоснежную шамму с красной широкой полосой; слуги тоже оделись в шелковые ткани, поделали повязки на головы вместо шляп и приняли праздничный вид.

К 8 часам конвой выстроился пестрой линией против палатки начальника миссии. Господин Власов поблагодарил казаков за примерную службу в далеком походе и поздравил с прибытием к столице Абиссинии.

Погода была как на заказ. С утра ни облачка, голубое небо светлым куполом покрыло всю окрестность. Желтый холм, отходя отрогом от цепи гор, скрывал от нас дорогу на Аддис-Абебу.

И вот в 8 ½ часа утра за холмом, где протекал неширокий ручей по каменистому ложу, где стояло два одиноких дерева, раздались жалобные звуки флейт-ампилей, стали слышны голоса, и громадная полоса черных ашкеров вдруг надвинулась из-за возвышенности. Их, этих ашкеров, было более тысячи человек. Они шли широким фронтом, в несколько шеренг, одетые в праздничные белые шаммы, с ружьями на плечах. Десятки палок с абиссинскими флагами возвышались над их головами, красные, желтые и зеленые языки мотались в воздухе, на темно-синем небе Африки. Там и сям в этой белой толпе видны были офицеры в боевых плащах лемптах. (Лемпты надеваются поверх шаммы и имеют форму паука или осьминога; это несколько широких лент с узором на конце, мотающихся по плечам и по спине офицера.) И каких, каких цветов были эти лемпты! Каких оттенков! Европейская палитра бедна красками, язык не найдет слов, чтобы описать дикую красоту этих пестрых одеяний. Черные, атласные и рядом ярко-зеленые, малиновые, фиолетовые, розовые, пестрые самого невозможного рисунка, расшитые золотом и серебром. Сзади особо отличившиеся ашкеры несли их щиты, отделанные золотом и серебром. С правого бока висели длинные кривые сабли в сафьяновых ножнах, на плече лежали ружья – целый лес стволов. И шумя и крича, каждую секунду меняя сочетание пятен, подобно стеклам калейдоскопа, толпа эта надвинулась, окружила, покоем зашла вокруг палатки. Начальник гвардии императрицы в длинном атласном черном платье, многочисленными складками спадавшем чуть не до земли, выехал вперед на разубранной цветным сафьяном и золотым набором серой лошади и криком отдал приказание. Пестрые лемпты забегали. Длинные трости прогулялись по головам и спинам не успевших подравняться солдат, ампили запели жалкие ноты, без мотива, без склада, и из середины толпы выдвинулся мсье Ильг во фраке, и за ним начальник гвардии царицы Таиту. Жена начальника миссии, сопровождаемая своей горничной, подъехала к ним. Ашкеры от имени царицы поднесли ей четыре букетика цветов в зеленых граненых стаканах и подвели роскошно убранного мула.

Смолкшие было флейты снова затянули пискливую музыку, толпа раздалась, раздвинулась, потом снова сомкнулась, причем лемпты образовали еще несколько удивительно пестрых пятен и затем с говором и шумом удалились за холм, уводя с собою и госпожу Власову.

Мы остались ожидать своей очереди.

Прошло томительных полчаса. И вот из-за той же горы показался быстро идущий мул мсье Ильга, за ним ехал геразмач Иосиф, придворный переводчик Менелика, а дальше бежало несколько ашкеров. Минута нашего отъезда настала. Начальник миссии сел на своего парадного мула, конвой рысью выскочил вперед и построился по четыре, офицеры стали позади госпожа Власова и Ильга, и мы тронулись.

За холмом, на желтом поле несколько верст шириной, у дороги на Аддис-Абебу, стояли войска Менелика. Дядя императора рас Убие выехал навстречу послу Московского Государя. Рас Михаил, зять Менелика, в простой одежде, инкогнито, первые сановники города в парадных одеяниях находились при нем. Впереди всех, группой, окруженные офицерами в лемптах и львиных гривах, с солдатами, с ружьями, с примкнутыми штыками стояли расы. Подле них были музыканты с длинными деревянными и медными трубами, похожими на наши пастушеские, и с маленькими флейтами. Гвардия императора с ружьями, окутанными красным кумачом, отдельной кучкой собралась около раса Убие. А кругом громадным покоем шеренг в пять, беспорядочных, невыранжированных, стали солдаты. Море черных голов, лес ружейных стволов, колеблющиеся белые шаммы парадно одетого войска, красные полосы на них и пестрые лемпты особо отличившихся воинов. Там и сям виднелись всадники на лошадях, гремящих наборами, на седлах с вальтрапами из шелка самого причудливого рисунка. Шелк, атлас и бархат; что может быть ярче, чуднее этого материала?! Сколько дикого вкуса в этой пестроте, сколько жизни в этих красках, что кричат и бьют по глазам, но и ласкают в то же время. Не видишь черных лиц, не видишь босых ног, не слышишь говора или шума. Мелькнет фигура с львиной гривой, торчащей на голове, в леопардовой шкуре, грациозно накинутой на плечи поверх блестящей, белой, полупрозрачной шаммы, с длиной саблей в красных сафьяновых ножнах, мелькнет и исчезнет в толпе шеститысячного войска.

Всадник на большом муле в голубой атласной накидке, в шелковом шишаке на голове, с золотым щитом на левой руке выдвинется из рядов, и опять затрут его белые шаммы, пестрые лемпты…

Говор многих тысяч людей, крики начальников, ржание коней… Мы подъехали к этой толпе – и вдруг засвистали нежные флейты, заныли трубы, будто громадный медный хор начал настраивать свои инструменты. Дедьязмач Убие приблизился к послу и подвел ему парадного мула, подарок негуса. Громадное животное вороной масти было поседлано абиссинским седлом, накрытым роскошным суконным малиновым чепраком, расшитым разноцветными шелками, и сверх чепрака красивой голубой попоной, испещренной мелкими цветочками. Массивный золотой ошейник свешивался от ушей красавца мула. Ашкер взял его и по приказанию господина Власова повел впереди конвоя. Войско раздалось перед нами, передвинулось, перебежало и двумя громадными толпами, вытянувшимися в линии впереди и сзади нас, пошло на город. В середине, между двух линий солдат, идущих в затылок один другому, ехали мы.

Прямо перед конвоем шли музыканты. Трубы завывали, на смену им пищали флейты, и снова выли трубы. Толстогубые галласы-трубачи и мальчишки-флейтщики старались изо всех сил. А впереди, шумя и сверкая пестрыми пятнами плащей и головных платков, играя на солнце золотым набором сбруй, щитов и копий, шли солдаты. Их было тысяч шесть.

Шеренги эти расстраивались, обращались в кучки, когда приходилось перебегать через крутые балки, через каменистые ручьи, и снова строились, поощряемые криками начальников, ударами тонких и длинных палок. Войско таяло, разбегаясь при входе в улицу, и снова появлялось, едва площадь давала место. Из – за земляных и камышовых заборов на нас смотрели хладнокровные лица: ашкеры сановников, солдатские жены в сероватых рубашках с массой складок у груди и с напуском на поясе, голые дети, дворяне в черных суконных накидках – ни тени любопытства, холодная гордость выражалась на их лицах. Мы поднялись на самый высокий холм Аддис-Абебы и в узкие ворота круглой каменной стены въехали во двор дворца негуса…

Представьте себе, что с шумом и свистом взвился занавес Мариинского театра и вы увидали перед собой апофеоз красивого обстановочного балета. На темно-синем небе, картинно окруженный зелеными деревами, виднелся круглый дворец негуса. Грубые каменные ступени вели к громадным дверям. На ступенях в красных чалмах стоял оркестр негуса и, управляемый русским капельмейстером, играл «Боже, Царя храни». У крыльца в богатых костюмах столпились первые сановники Абиссинской империи, ближе, в круглом каменном бассейне, бил фонтан.

От входа до дворца кривой линией стала артиллерия негуса. 70 итальянских горных орудий, 280 артиллеристов в пунцовых чалмах и полосатых вязаных фуфайках Красного Креста, черные барабанщики, сидящие на уступе каменной стены, и пестрая толпа офицеров и солдат, залитых ярким экваториальным солнцем…

Нет! Никакое электричество не даст такого света, никакой декоратор не напишет такого прозрачного неба, нигде не найдется нескольких сотен богато одетых статистов!

Такие картины можно видеть только там, где яркое солнце играет роль электротехника, где полновластный император собирает толпы актеров, где война дает платье, где мужчина-воин – первое лицо в стране.

И среди этой театрально одетой толпы солидными, серьезными и величаво красивыми казались наши блестящие гвардейцы, на чудно подобранных конях въезжавшие во двор.

При грохоте барабанов, под торжественные звуки русского гимна слезли мы с лошадей и мулов и вошли во дворец… Новый эффект, эффект, бьющий по нервам, эффект, заставляющий задуматься, забыться, отрешиться на мгновение ото всего, что было, что осталось там, позади, в далекой Европе…

Триста лет ухнуло куда-то в бесконечность. Нет Петербурга, нет железных дорог, нет Германии, Франции, с которыми мы заключаем союзы, трактаты, договоры… Есть какие-то отдаленные немцы, с которыми приятно вести умные беседы, которые «зело опытны» во многих делах. Тишайший царь Алексей Михайлович мудро правит Московским Государством, то ссорясь, то мирясь с патриархами, обустраивая царство. Теперь у него торжественная аудиенция – принимаются почетные послы, прибывшие с немецкой стороны. Бояре и рынды, дети боярские и духовные лица собрались вокруг Московского Царя и слушают мудрые слова Государевы…

Да, так должно было быть!.. Мы – те немецкие послы, что капля за каплей вносили европейскую цивилизацию в Русь, а царь Менелик, принимающий нас теперь с ласковой улыбкой гостеприимного хозяина, – поборник цивилизации, не чуждый европейских обычаев, но поборник мягкий, опасающийся ломки и крутых мер, не Царь ли это Государства Московского лет триста тому назад?