Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Глава XXVIII
Поездка курьером из Аддис-Абебы в Джибути

Сборы в путь – Проводы – Мои слуги и мулы – В хижине Ато Павлоса – Пожар в степи – Встреча с войсками раса Маконена – Ночлег – У мсье Друина – Харар ночью – У геразмача Банти – Мой новый караван – Сомали – Джибути

В конце февраля месяца начальник миссии предложил мне отправиться в Россию в качества курьера с депешами. Я должен был в 4–5 дней проехать до Джибути, там сесть на пароход и через 28 дней со дня выезда из Абиссинии быть в Петербурге. Предложение было слишком заманчиво с точки зрения кавалерийского спорта, слишком лестно для меня, и я его с радостью принял.

Мне нужны были мулы для моего маленького каравана. Каждую субботу на габайю пригоняли животных для продажи. Двадцать второго февраля я с Уольди отправился искать там животных. День был пасмурный, тоскливый, черные тучи нависли в горах, нет-нет да и накрапывал дождь. Толпа народа в несколько тысяч человек покрывала скаты холма. Начальник базара, шум, с вышки озирал площадь и наблюдал за порядком. Пройдя через ряды продавцов холста, чеснока, перца, сена, дерева, дров, мы подошли к целым табунам ослов, миновали их и вышли на край габайи, на местную конную площадь. Внизу, у широкой дороги, под деревом жалось лошадей тридцать, выведенных на продажу. То и дело кто-нибудь из фарассанья проскакивал по дороге шагов сто и круто осаживал лошадь. Несколько выше, тут и там под деревьями, у жердяного забора императорских складов стояли продавцы мулов. Хороших, крупных, широких, с просторным шагом мулов не было совсем. Были посредственные, годные под вьюк, но и за тех просили бешеные деньги – 80—100 талеров.

– Ты не найдешь здесь хороших мулов, – сказал мне Уольди, которому надоело мокнуть под дождем.

– Почему?

– Потому что, если шум базара со своей вышки увидит, что привели рослого и красивого мула, – он отбирает его сейчас же по казенной цене на конюшню негуса. Никто потому и не ведет на базар мулов.

– Но как же достать тогда хороших животных?

– Погоди. Иди домой, я пойду по домам и скажу, чтобы приводили мулов на продажу, может быть, и достанем хороших.

Опять это абиссинское «погоди», это ожидание у моря погоды целыми месяцами, непонимание догмата время – деньги.

Печальный, обескураженный возвращался я домой. Вдруг вижу толпу людей: в середине едет на караковом муле абиссинский начальник, перед ним ведут громадного серого мула, широкого, рослого, как лошадь, под богатым седлом, в расписной уздечке, под попоной. Я невольно залюбовался на этого мула. «Мне бы такого!» – думал я.

– Геза?[117]117
  – Купишь?


[Закрыть] – обратился ко мне тысяченачальник.

Ладно, думаю, «геза»: если на базаре за плохеньких мулов

просили 100 талеров, так к такому-то и приступа не будет! Однако спросил: «Сколько талеров?»

– Семьдесят.

Я и торговаться не стал. Посмотрел зубы – пять лет, ноги целые, шаг громадный, проезд удивительный. Вынул деньги и отдал. Мул оказался строгий, пугливый, но сильный и крепкий. Седлать было трудно, но зато ехать легко и приятно.

– Мне Менелик другого подарит, – сказал тысяченачальник.

– А разве это его подарок?

– Да, он мне его сегодня подарил.

На другой день стали приводить мулов. Приводили целыми десятками, но таких, как эта старая кобыла, названная мною в честь полковой казенной лошади Липой, – не было. Купил мохнача, ширококостного мерина, неказистого с виду, но очень сильного, окрестили его Медведем; переводчик Иоханнес продал мне гнедого мерина, круглого, хорошо выкормленного и сильного, названного мною Репешком, да одного мула вороной масти мне дал до Харара полковник А-ов.

Итак, мой караван был готов. Я хотел ехать с одним слугою, но пробная мобилизация показала, что с одним слугою будет много возни со вьючкой, и я решил взять второго, пешего.

В субботу, 28 февраля, была джигитовка, в понедельник, 2 марта, я по приказанию начальника миссии сдал конвой поручику Ч-кову, закончил отчеты, выдал казакам деньги и был совершенно готов к выступлению. Задержка была за письмом Менелика. Оно было дано для перевода мсье Ильгу, и он его еще не прислал. На вечер 2 марта мы, все офицеры, были приглашены на обед к посланнику. В уютной палатке тихо и мирно пообедали, прислушиваясь к грому, то и дело перекатывавшемуся в горах; не обошлось без тостов, пожеланий; давали письма, поручения, посылки. Разошлись около 10 часов вечера. Перевода всё еще не было. Я должен был выехать в 3 часа ночи, но если перевода не будет, то мой отъезд откладывался на четверг, 5 марта.

Грустный, печальный вид имела моя разоренная палатка. На столе в бутылке одиноко горела свеча, походная койка – без бурки, без простынь, без подушек – в углу, на сыром земляном полу набросаны обрывки бумаг, вьюки, ружья. Ночь, светлая от последней четверти луны, от ясных южных звезд, глядит в откинутую полу палатки. За воротами видны горы, покрытые жидкой сухой травой, кусты кофе, азалии. Жутко ночью ехать в пустыню одному, без человека, с которым можно было бы побеседовать, отвести душу. От плохого ли харарского рома, от волнения ли, от хлопотливых ли сборов последние дни, но голова нестерпимо болит, робость закрадывается в душу, и в тайниках ее зарождается смутная надежда, почти желание хотя бы отсрочки этой курьерской поездки…

Но впереди Россия, прекрасная и величественная, ни с чем не сравнимая, впереди родина, родной язык, родные лица, славный полк. Несколько дней напряжения, несколько дней лишений, голода и жажды, а там опять привычная атмосфера, комфорт европейца, который начинаешь ценить, только проживши пять месяцев под полотном палатки, только загоревши под жгучим солнцем, только узнавши, что такое плохая вода. Впереди Россия, которая мерцает Полярной звездой над горою, которая манит и влечет, дает силы, твердость, энергию…

В 11 часов секретарь миссии передал мне пакет с бумагами, трубач Алифанов зашил его в леопардовую шкуру, сверху покрыл холстом, наложили печати, пришили помочи, и я прилег часа на два заснуть.

Я проснулся в четверть третьего. Никто из казаков не спал. Они помогали моим слугам вьючить и седлать мулов, был слышен разговор, возгласы. Ко мне зашли проводить меня поручик Ч-ов и секретарь О-ов. Ехать ужасно не хотелось. Липа металась по двору, на ней, ухватившись за ее уши, висел Недодаев, а Кривошлыков гонялся сзади с уздечкой. Медведь ударил Терешкина задними ногами в живот, и бедный казак стонал во дворе. Видны были в полумраке только фигуры, лиц не было видно. Возились со вьючкой долго. Наконец в 3 часа 5 минут утра 3 марта я сел на Липу и тронулся в путь. Ч-ов и О-ов проводили меня до ворот, казаки конвоя – до нашего манежа, дальше простились; гулко отозвалось в пустынных горах русское «счастливого пути», и я остался один.

Во главе моего каравана на красавце Графе в шелковой чалме и белой новой шамме едет на абиссинском седле, положенном на бурочный потник, мой старший слуга Вальгу.

Вальгу – абиссинец со всеми достоинствами и недостатками абиссинца. Он ленив, любит поспать, горд своим званием ашкера, недурно умеет вьючить и очень немного понимает по-русски: он служил в конвое от Джибути до Аддис-Абебы. Он вооружен двустволкой с 24 патронами, снаряженными картечью.

За ним цепочкой, привязанные один к другому, идут вьючные мулы.

Впереди Медведь, на нем походные сумы кавалерийского образца, взятые из Кавалергардского полка. В них: две смены белья, 2 фланелевые рубашки, вицмундир и полная форменная амуниция, запасная пара сапог, шпоры, 3 пачки трехлинейных патронов, 8 револьверных патронов, 3 фунта пятериковых свечей, 10 коробок серных спичек, посылка – фотографии полковника А-ва, бумага, перья, чернила, частная корреспонденция, швейная принадлежность, принадлежность для чистки винтовки и охотничьего ружья, ножик, вилка и ложка, 2 эмалированные кружки, 2 маленьких чайника из эмалированного железа и складной фонарь. Поверх вьюка привязаны: топор, 4 коновязных кола, канат, резиновое ведро, брезент и в нем бурка и старый вицмундир. Вес 3 пуда 5 фунтов. Сзади Медведя привязан второй вьючный мул – Репешок. На нем сумы из грубой сыромятной кожи, сработанные мне казаками в 14 часов. В них: 12 солдатских галет, 4 хлеба фурно, 7 банок консервовщей фабрики Гегингера в Риге, 6 фунтов шоколада, банка какао, полфунта чаю, 3 фунта сахару, 2 баночки клюквенного экстракта, полбутылки коньяку и сверху сверток с 3 шкурами леопарда. Вес 3 ½ пуда.

Третьим грузовым мулом был вороной мул, которого я должен был сдать в Хараре Ато Уонди. На нем было три мешка ячменя – весом всё 3 ½ пуда.

За караваном ехал я на казачьем седле, одетый в каску, фланелевую рубашку, синие суконные шаровары, высокие сапоги русской шагрени, имея на спине пакет с казенной почтой, трехлинейную винтовку через плечо, шашку на поясной портупее, на которую были надеты револьвер, нож и пятнадцать трехлинейных патронов.

Сзади шел второй слуга – абиссинец Фатама, одетый так же, как и Вальгу, вооруженный кавалерийским карабином Гра и двенадцатью патронами в поясном патронташе.

От лившего вечером дождя черноземная дорога намокла, раскисла, расплылась, и мулы на некрутых спусках и подъемах слегка скользили, но шли бодро, весело, без понукания.

По тропинке спустились в балку, перепрыгнули через болотистый ручей, поднялись на холм и выбрались на харарскую дорогу. Через двадцать пять минут прошли Шола, место нашего последнего бивака, на рассвете были у Акаке. Здесь я слез и пошел пешком. Но идти было трудно. Жирная черноземная грязь налипала громадными комьями на сапоги, ноги скользили и разъезжались. Предрассветный ветерок потянул холодом с гор, в недалекой балке завизжал шакал, ему отозвался другой, третий, и целый хор вскоре приветствовал пробуждение дня. Стали попадаться люди. Две старухи абиссинки, мальчик с ослом, старик ашкер. Восток побледнел, раздался, золото широко разлилось по небу, потом оно снова побледнело, из синего стало бледно-голубым, и солнце медленно выплыло из-за гор. Я оглянулся. Далеко за холмами, на грязно-желтом фоне погорелых полей, видны были белые постройки Гэби, церквей и темные точки абиссинских хижин. Еще несколько верст, и Аддис-Абеба скрылась из виду.

Я иду без отдыха. Отекут, устанут ноги на казачьем седле, слезешь и идешь пешком верст пять-шесть, пока не заноют колени, а там опять садишься и едешь, едешь. В полдень, не слезая с мула, съел полфунта шоколада – завтрак, выпил воды у Чофа-Денса, и затем дальше и дальше.

Солнце близко к закату. Мулы идут значительно тише. Минута тянется за минутой, долгая, скучная… В 5 часов 45 минут вечера я приехал на место своего первого ночлега в деревню Бальчи, пробыв в дороге 14 часов 30 минут и пройдя 82 версты. Встречные абиссинцы сказали мне, что Ато Павлоса нет дома, что он уехал в имение у Тадеча-Мелька. Я поехал к его дому, помещающемуся во дворе абиссинской таможни, вызвал домоправителя и показал свой открытый абиссинский лист.

Старик домоправитель долго смотрел на бумагу с изображением печати негуса. Между тем собрались человек пять-шесть любопытных ашкеров, пришел секретарь Ато Павлоса и стал вполголоса разбирать письмена ураката[118]118
  Бумага, письмо, паспорт.


[Закрыть].

Чтение кончилось. Домоправитель поклонился мне и повел во двор. Мулов расседлали, развьючили, осмотрели спины – наминок нет. Жесткие подпруги казачьего седла растерли немного живот у Липы, остальные мулы благополучны.

– Иффалигаль гэбс, ункуляль, инжира[119]119
  – Мне нужно овса, яиц, хлеба.


[Закрыть], – сказал я.

– Быр[120]120
  – Талер.


[Закрыть], – был короткий ответ.

Я вынул два талера и дал старику. Через четверть часа принесли сено, овес, десяток яиц и штук семь блинов инжиры. Между тем старик домоправитель Ато Павлоса с трудом переваривал мысль и соображал, кто я такой. Москов ашкер ли я только или баламбарас, а то и сам кень-азмач москов. Ашкеров при мне только двое, но есть и шашка, и револьвер, и три ружья. На всякий случай открыл передо мною громадные двери сырой таможни и предложил ночевать внутри, но на меня оттуда пахнуло такой затхлой могилой, столько крыс пробежало по полу, что я предпочел ночевать на крыльце. Мне устроили постель из двух ящиков, покрыли их соломенными циновками, я положил брезент и бурку, и ложе было готово.

Тем временем три абиссинские женщины принесли мне дурго от имени Ато Павлоса – корзину инжиры, гомбу тэча, корзиночку красного перца и мешок овса. Я из приличия отведал тэча, взял один блин инжиры, а остальные отдал слугам.

Вальгу вскипятил воду, сварил яйца и подал мне. Я выпил четыре стакана чаю, съел пяток яиц и лег на жесткую постель, подложив под голову седло. Темная ночь была на дворе. Зарница сверкала в горах. Гроза надвигалась. Усталости не было, голова не болела, но какой-то сумбур мыслей или, вернее, полное отсутствие всякой мысли. Мозг ловит впечатления, глаза воспринимают картины, они проносятся мимо, но не оставляют следа, не дают воли фантазии. В 8 часов вечера полил тропический дождь, я убрал седла и ружья под навес и заснул крепким сном…

4 (16) марта, на второй день пути, я проснулся в час ночи. Зажег походный фонарь с холстом вместо стекол и принялся будить слуг… О! Как неохотно, как тяжело они вставали. Вальгу долго не мог вскипятить воду, Фатама еле поднялся. Хотел выступить в 2 часа ночи, но провозились долго со вьючкой и могли выйти еле в 3 часа 45 минут утра. От Бальчи начинается бесконечный спуск, крайне крутой и обрывистый, с Шоанского плоскогорья в Данакильскую степь. Спускались пешком. На полдороге вьюк на Медведе сполз, остановились и очень долго оправляли его, почти полчаса. Внизу в Гадабурка были в 5 часов 10 минут утра. До Минабеллы, куда прибыли в 10 часов утра, мулы шли хорошо, но дальше начали приставать. Мул Ато Уонди несколько раз ложился. Фатама подбился, напоролся на камень и отстал. Балки, обрывы, трава и мимозовые рощи, покрытые нежной весенней зеленью, благоухающие тонким ароматом цветов, тянутся бесконечно. Воды нет. и когда ее нет, начинает особенно хотеться пить. К 4 часам дня жара и жажда сильно мучают. Все мысли сосредоточены на воде. Хочется теперь в Неву, купаться, пить полным ртом, иметь изобилие воды, хочется чаю, лимонаду, вина…

За каждой балкой ожидаешь увидеть голубую ленту Кассама, услышать шум воды о каменья… Но проходят часы, а Кассама всё нет…

Наконец в 6 часов 10 минут вечера прибыл к Тадеча-Мель-ка, пробыв в дороге 14 часов 25 минут и сделав 75 верст.

Напоил мулов, стреножил их, привязал еще, кроме того, к раскидистой мимозе, задал им овес. Пообедал консервами, напился чаю, расстелил бурку, положил под голову седло и заснул среди тишины пустыни крепким сном. Но спал недолго. Беспокойство за мулов, чтобы они не отвязались и не ушли, меня мучило. Я просыпался каждые полчаса. Но всё было тихо. Кассам катил покойно свои волны, далеко-далеко ухала пена да мулы терпеливо жевали овес.

На третий день пути, 5 (17) марта, я выступил в 4 часа утра. Усталость была больше, чем предыдущие дни, необыкновенно хотелось спать. Ехал в полузабытьи. Верстах в пяти от Кассама на крутом и каменистом спуске Липа перевернулась подо мной, и я скатился с нее по камням с высоты двух аршин; по счастью, никаких повреждений не получил, ушиб только колено и ссадил обе руки.

Местность меняется с каждым часом пути. Иду по степи, покрытой желтой, сухой травой. Нигде ни деревца, ни куста, ни тени. День очень жаркий, всё время парит. Но дорога ровная, мягкая, мулы идут охотно. С мула Ато Уонди снял половину груза, и моя цепка мулов идет, словно маленький поезд, весело и бодро. В 2 часа 10 минут подошел к Авашу. На броде кипела необыкновенная жизнь, отряд войска тысячи в три человек под начальством кень-азмача Вальде Георгиса, из корпуса раса Микаэля, нес из Харара винтовки. Солдаты шли в полном беспорядке. Вот двое идут, неся каждый по два ружья, потом несколько верст всё пусто, и вдруг голов триста ослов, сопровождаемых солдатами, везет каждый по 8—10 ружей. Потом опять одиночные люди, маленькие кучки людей, ослов, лошадей с вьюками, солдат с женами и без жен – и опять партия, человек в триста, четыреста.

Весь брод покрыт людьми и животными. Кень-азмач Вальде Георгис, его тысяченачальник и трубач со старой, позеленевшей медной итальянской трубой наблюдают за переправой. Любопытными глазами смотрел он, как я завтракал шоколадом, потом подошел ко мне и вынул шашку.

– Малькам![121]121
  – Хороша!


[Закрыть] – сказал он, пробуя ее.

Я показал ему ружье, объяснил устройство магазина, он вынул револьвер из моей кобуры и стал сравнивать со своим.

– Шита[122]122
  – Продай.


[Закрыть], – сказал он.

– Теллем, шита, москов ашкер еллем шита тын-ниш табанжа[123]123
  – Нельзя продать, русский солдат не может продать револьвера.


[Закрыть].

– Москов.

– Ау.

Он приветливо и радостно протянул мне руку:

– Москов малькам. Христиан москов.

Я показал ему свой абиссинский паспорт, помощник его прочел текст, мы пожали еще раз руки друг другу и расстались. Он остался на берегу наблюдать за полуголыми ашкерами, переправлявшимися через реку, я погрузился в мутные волны стремительного Аваша.

Мои слуги необыкновенно устали. Вальгу болтался в седле и каждую минуту задремывал, Фатама еле шел. Не было никакой возможности пройти до Лага-ардина, как я хотел первоначально, и я решил заночевать опять в пустыне на ручье Качим Уоха.

Я стал на ночлег в 4 часа 10 минут пополудни, пробыв в пути 12 часов 10 минут и пройдя 69 верст.

Пока слуги мои разделывали мулов и разводили огонь, я выкупался в свежей воде степного ручья, потом пообедал консервами, зажег фонарь и часов в 8 уже заснул крепким сном, несмотря на отчаянную атаку моего тела муравьями, мухами и блохами. Среди ночи я почувствовал необыкновенную теплоту вокруг себя. Я открыл глаза. Кругом меня всё пылало. Степной пожар захватил меня. Брезент и бурка, на которых я спал, горели. Я вскочил и первым делом взглянул на казенную почту, бывшую у меня под головой. Огонь дошел, по счастью, только до моих ног, бумаги были целы. Насилу мог я добудиться своих слуг и при их помощи залил пожар. Сгорели фонарь, фунт свечей, хлеб, часть шоколада, соль, ружейная принадлежность, угол бурки и часть брезента. Подсчитав убытки от пожара, я стал собираться в путь. Спать не было возможности, всё тело горело от укусов насекомых, к тому же накрапывал дождь. Грустно седлали мы мулов, в полной темноте, мокрые от дождя.

В1 час 45 минут ночи я был уже в пути. Это был четвертый день по моем отъезде. Мулы шли вяло, тихо, делая не более четырех верст в час. Ночь была темная; ехать было трудно, сильно клонило ко сну. Чаю я утром не пил, так как дождь помешал развести огонь, и теперь голод и жажда мучили меня. На рассвете я подошел к спуску у Ардага и в 10 часов 20 минут утра был остановлен таможенными ашкерами в Лага-ар дине. Начинался Харарский округ. Полуголый чиновник, лежа в соломенной хижине без дверей, потребовал уракат, посмотрел, увидал печать царя царей Эфиопии и успокоился. Мы тронулись дальше. Около полудня в горах нас захватила сильная гроза. Всё промокло на мне. Обе рубашки, шаровары, сапоги. Но взошло солнце, дождь перестал, и опять всё высохло. В 13 часов 30 минут дошел до Чофа-на-ни и решил стать на ночлег в абиссинской деревне. В этот день пробыл в пути 13 часов 45 минут и прошел 53 версты. В Чофа-на-ни шума нет; поэтому пришлось искать гостеприимства у жителей.

«Быр» – вот ответ на все наши вопросы. За право приютиться в вонючей, грязной хижине, полной насекомых, пришлось заплатить два талера, за пятнадцать яиц – талер, за инжиру – талер, за овес для мулов – талер, итого за плохой ночлег и ужин из нескольких яиц пришлось отдать пять талеров, то есть стоимость лучшего номера в любом петербургском отеле!

А мой «номер» представлял собой круглую хижину без окон, с земляными стенами, земляным полом и хворостяной крышей. Диаметр хижины шесть шагов. У стены поставили Липу и Графа, рядом легли слуги, посредине на маленьком возвышении развели огонь, и тут же, на грязном, покрытом животными отбросами полу, на бурке, поместился и я.

Голый ребенок бродил по избе; абиссинка-мать в грязной рубашке толкла дурру в деревянной ступке, ее муж и еще двое абиссинцев, принесшие дурру для мулов, яйца и инжиру, сидели на корточках у огня. В дверях толпились дети, женщины, собаки. Я прогнал всю эту публику, напился чаю, съел несколько яиц и лег. Но заснуть, несмотря на усталость, не мог. Насекомые повели правильную атаку на мое тело, снова заныло оно от свирепых укусов, и, проворочавшись часа три на земле, я в час ночи разбудил своих слуг и в 3 часа 40 минут утра покинул негостеприимную хижину. Путь был тяжелый. Глинистая почва набухла от дождя, мулы еле шли. Три раза мочил меня в пути дождь. Бесконечно медленно проходилась станция за станцией. В 7 часов 10 минут утра я был у Куркура, в 10 часов 13 минут в Бурома и к 13 часов 30 минут достиг Шола.

Темнело. Наступала ночь. Горизонт был весь закрыт темными тучами; они, эти тучи, повисли на вершинах гор, засели между деревьев густого леса. Гром перекатывался в горах, сверкала молния, с минуты на минуту надо было ожидать нового проливного дождя. Предстояло провести ночь в сыром лесу, на голой земле, в сырости травы и кустов. А на мне и так всё было мокро, и так я чувствовал себя вполне угнетенным от мокроты, грязи и тяжелой ночи.

И вдруг при свете догоравшего дня на опушке густого леса я увидел несколько палаток.

– Нагадий?[124]124
  – Купцы?


[Закрыть] – спросил я.

– Француз, – было ответом.

И через минуту приветливый, любезный и добрый бородач Друин, строитель аддис-абебского телефона, пожимал мне руку и тащил в свою палатку. На одну ночь я стал человеком. Я ел бараний суп, кур, баранину, мы пили чай, какао, говорили о Париже, о деле Золя – Дрейфуса, перебирали новости, бывшие два месяца тому назад. Я достал свой коньяк, Друин перешел на политику. Сидевший у него правитель Черчера кень-азмач Дунка снисходительно улыбался, глядя на расходившегося парижанина… Я заснул первый раз раздетый, правда, на голой земле, но зато на подушке, покрытый одеялом.

В этот день я был в пути 13 часов 50 минут и прошел 63 версты.

На другой день, в воскресенье, 8 (20) марта, я заступил в 5 часов 25 минут утра. Фатама устал совершенно. Я передал ему мула Ато Уонди, а овес сгрузил, рассчитывая становиться по деревням. Пошли с места широким проездом, но вскоре начались крутые горы и пришлось спешиться. Утром было холодно. Сырой ветер пронизывал насквозь, днем стояла необыкновенная жара. в и часов 40 минут прошел Кефу, в 2 часа 45 минут был в Бурка и в 6 часов 15 минут в сумерках подошел к Дэру, где и решил заночевать у галласов. Опять началась старая история: ночлег – быр, яйца – быр, ячмень – быр. Опять мулы, костер, толпа галласов в грязной хижине, опять постель на земляном полу и блохи, блохи! Насилу выгнал галласов, напился чаю и прилег отдохнуть.

В этот день был в пути 12 часов 50 минут и прошел 80 верст.

Спать я не мог. От бездны насекомых всё тело было как в огне. Я поднялся в 11 часов ночи, разбудил слуг и в 12 часов 30 минут, несмотря на полную темень, по горной и лесной дороге пустился в путь. Слуги устали страшно. У них не было догмата, который влек бы их вперед и вперед, чувство долга, малопонятное этим дикарям, не заставляло их собирать последние силы и идти несмотря ни на что. Вальгу, толстый, разъевшийся в конвое, привыкший спать по-абиссински, еле передвигался; худой и некормленый, полунищий, долгое время ашкер без места, Фатама выглядел каким-то монахом-аскетом. Его глаза глубоко ввалились, щеки опали, страшно было смотреть на него. Вот-вот умрет…

Дороги не видно. Темные деревья теснятся кругом. Ночь полна ароматной тропической влаги. Местами среди густой зелени мелькнет огонь, вокруг костра сидят купцы, край палатки озарен красным светом, и в высокой траве, задумчиво развесив уши, стоит осел. И картиной волшебной сказки веет от этих заночевавших в лесу купцов, чем-то давно прошедшим кажется этот караван, этот огонь, белые шаммы и темный лес… На темно-синем небе сверкают звезды – и они будто особенные, декоративные, будто тоже выхвачены с картины волшебной сказки, помещены здесь только ради красы дивного пейзажа. Робкая газель, трепеща, прячется в зеленой листве, минуту слышен шорох – и опять тишина, нарушаемая лишь стуком копыт по каменьям…

Небо словно мигает: то раздается, широкое, ясное, полное ярких звезд, и сейчас же померкнут звезды, снова темно. Лес и горы тянутся бесконечной чередой. И вот на востоке дали бледнеют – 5 часов 46 минут утра, мы проходим прогалину у Челенко.

Рассвет наступает быстро, дали проясняются. На опушке леса среди камней сверкает белый человеческий череп. Кто умер здесь? Жертва ли это войны, араб, или харарит, сраженный саблей абиссинского фарассанья, или сам абиссинец, попавший под удачный выстрел арабской пушки, или просто несчастный купец, ограбленный и убитый во время ночлега? И грустно глядят черные впадины, и в улыбку оскалились белые чистые зубы. Стадо павианов идет с водопоя. Громадный вожак с длинной и седой гривой впереди, рычит и оскаливается на вас. Пулю ему в спину – и всё стадо с воем и лаем уносится в горы и прячется за камнями и стволами деревьев. Попадаются люди. В лесу у Урабиле отряд войск раса Микаэля несет ружья; галласские женщины с обнаженными грудями гонят ослов, в полях кипит работа, собирают машиллу – вторая жатва поспела. В 11 часов 32 минуты пополудни я был в Лаго-Корса. Надо торопиться. С закатом солнца закрываются ворота старинного города, и меня не пропустят. Я еду рысью. В 4 часа 3 минут пополудни достигаю озера Хоромайя и здесь с временной телефонной станции прошу геразмача Банти отдать приказание открыть мне ворота хотя бы ночью.

Темнеет. Далеко на горизонте видно зарево степного пожара, внизу, под горою, чуть белеют дворец Маконена и харарский собор. В 7 часов вечера, трижды опрошенный городской стражей, я въехал в узкие темные улицы Харара…

Я не знаю, присутствовал ли я при чудной сказке, или сама жизнь стала сказкой, но чем-то особенным, каким-то волшебным Востоком веяло от этих тесных улиц, полных темной картинной толпы. Никто не спал. Вся жизнь шла нараспашку под темно-синим пологом неба, при мягком свете узкого лунного серпа, при мерцании ярких звезд. «Шепот, робкое дыханье…», запах Востока, ладана и каких-то трав, и знойная страстная ночь.

И в такой атмосфере, пропитанной неуловимой таинственностью, я подъехал к воротам дома геразмача Банти. Сквозь щели ставень замелькали огни, меня просили подняться наверх, и геразмач принял меня, полулежа на ковре.

Я подал письмо негуса к Банти, послали за секретарем; сам геразмач читать не умеет. Конверт вскрыли, все встали, один ашкер с жестяной лампочкой без стекла подошел к секретарю, и секретарь на ухо Банти торжественным шепотом прочел письмо Менелика. Банти и я сели, и в комнате, пустой, без мебели, с четырьмя ружьями, висящими в углу, воцарилось молчание. Ожидали переводчика. Слуга принес стакан тэча, и его поставили передо мной на пол, накрыв шелковым платком.

Пришел абиссинец, говорящий по-французски.

Разговор не вязался. После обычных вопросов о дороге, о здоровье не о чем было говорить. Я был утомлен. Геразмач хотел спать, я откланялся и вышел, сопровождаемый ашкерами Банти. Меня провели через площадь с львиными воротами к старому дворцу раса Маконена. Я очутился во дворе, образованном четырьмя каменными постройками. Стража в белых шаммах дремала у входа. Два молодых человека с самыми любезными улыбками на лице кинулись мне навстречу; их шаммы, белые и тонкие, просвечивались насквозь, как кисея, белоснежные рубашки и панталоны были не по-абиссински чисты. С правого бока торчали длинные кривые сабли в красных сафьяновых ножнах. Они были полны желания услужить мне.

– Шум раса Маконена, – отрекомендовался один.

– Шум раса Маконена, – отрекомендовался другой.

– Шум негуса москова, – в тон им ответил я. – Где мои мулы?

Шумы схватили меня один за руку, другой под руку и повлекли через двор. С одной стороны двора помещалась конюшня. Это была громадная каменная постройка, высокая и просторная. Там при свете масляной лампочки, кидавшей причудливые трепетные тени по стенам, Вальгу и Фатама расседлывали моих мулов. Сено уже было задано, за овсом послали при мне.

– Ничего не надо покупать, всё от раса, – сказал один шум.

– Всё от раса, – повторил другой.

И они снова потащили меня через двор в отведенное мне помещение. Это была просторная и высокая комната. С одной стороны было сделано глиняное ложе, накрытое коврами, – постель для меня.

Я послал Вальгу за хлебом и яйцами, а тем временем маленькая процессия женщин принесла мне несколько корзин, покрытых красным кумачом, – дурго для меня, инжира, тэч и перец.

Я подарил этим женщинам два талера, дал по стеклянному крестику шумам и в ожидании чая прилег на ковре.

В открытую громадную дверь был виден двор, весь залитый лунным светом. Белые фигуры проходили мимо, появлялись и исчезали. Откуда-то сверху слышалось пение. Пела женщина. Короткий грустный мотив ее песни повторялся без конца, он журчал и переливался, как лесной ручей между камнями, кончался и снова начинался, полный тихой жалобы. И всю ночь я слышал эту короткую, непрерывно повторяемую песню. Я не знаю ее слов, но я слышал в ней безответную скорбь, жалобы на навеки загубленную жизнь.

И чудилось мне, что я сказочный Иван Царевич, на ковре-самолете прилетевший в волшебное царство. И эти щеголеватые шумы с их кривыми саблями, и громадная конюшня, и зал, в котором лежал я, – всё это было так необыкновенно, так пестро и ярко, несмотря на тусклое освещение, что не верилось, что это жизнь, а казалось, что это сон, какой-то чудесный, полный фантазии кошмар… В этот день я был в пути 18 часов 30 минут и прошел 101 версту.

Вторник, 10 (22) марта, я посвятил приведению в порядок своего дорожного инвентаря. Купил фонарь, продал геразмачу мулов с условием доехать на них до Гильдессы, нанял верблюдов. Мулов продал по 40 талеров, трех верблюдов нанял по 20 талеров за каждого. Навестил Ато Уонди, повидал Ато Маршу, был с визитом у Банти и поблагодарил его за помещение и за присланное дурго. В среду хотел выехать в три часа утра, но назначенный сопровождать меня до Гильдессы переводчик раса Маконена, Марк, опоздал, и я смог выбраться только в шесть часов. Вальгу так устал, что я его рассчитал и отправил в Аддис-Абебу, Марку дал Липу, сам сел на Графа, на мула Ато Уонди посадил Фатаму и широким проездом, а местами и рысью пошел через Гильдесские горы. В 1 час 15 минут пополудни я достиг Белау, в 3 часа 45 минут я уже был в Гильдессе.

Рыночный торг был в разгаре. Толпы черного люда передвигались с места на место. Между ними сновали юркие арабы, пронося свертки цветных тканей. Безобразные старухи галласки сидели, поджав ноги, поставив подле корзинки с перцем, инжирой и луком.