Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Около 12 часов мы круто спустились вниз и попали в долину, окруженную густыми лесами. По долине протекал неширокий ручей. Эта местность называлась Урабилэ. Вечером, после переклички, я приказал казакам, по случаю праздника Крещения Господня, спеть «Во Иордане крещающуся Тебе, Господи». Ночь прошла спокойно. В лесу выли шакалы, а по склону лесной горы с вечера загоралась бездна галласских костров. Среди тумана, в темноте южной ночи эти костры висели в воздухе один над другим волшебной декорацией; синеватые дымы вертикально поднимались кверху, образуя ровные освещенные полосы.

7 января, среда. От Урабилэ до Челенко, 18 верст. Выступили между 7 и 8 часами по прекрасной лесной дороге и около полудня прибыли на широкую холмистую прогалину, поросшую высокой сухой травой, – место боя между абиссинцами и хараритами в 1886 году.

Двенадцать лет тому назад 1 января потомок эмира Нура – эмир Харарийский Абдул-Аги – прибыл в эту местность, чтобы воспрепятствовать движению абиссинских войск к стороне Харара. Всё население города, способное носить оружие, галласы с копьями и щитами, арабская артиллерия из четырех орудий заняли опушку леса и приготовились к упорному бою. Каждый знал, на что он шел. Галласы защищали свои дома, нивы, стада, харарийцы стояли за свой город, за своих жен и детей. Но они были слабо вооружены, не имели силы воли и твердости духа, чтобы смело вынести и неудачи, и несчастия начала боя. Это были купцы и земледельцы, вместо плуга и весов взявшиеся за ружье, копье и пушку.

На рассвете на опушке леса показалась абиссинская пехота. Она шла пятью колоннами – раса Маконена, раса Дарги, негуса Менелика, раса Гувена и Дадьяча Ольде Габриеля.

Местность, на которой предстояло столкнуться противным сторонам, представляет собой лесную прогалину версты две шириною и версту глубиною. Перерезанная несколькими некрутыми балками, она в общем имеет форму котловины, со всех сторон окруженной густым лесом.

Бой предстоял лесной.

Абиссинцы рассыпались в несколько цепей (лав) и открыли частый беспорядочный огонь по войску Абдула-Аги. Харариты отвечали им, но без большого успеха. Артиллерия их не могла пристреляться, да за громадными стволами вековых туй ядра почти не наносили вреда.

Бой развивался необыкновенно быстро. Начавшись около 8 часов утра, он к 10 достиг наибольшего напряжения. В это время конница всех пяти отрядов собралась в одном месте, на правом фланге абиссинских войск, и врассыпную кинулась на артиллерию Абдула-Аги. В несколько минут они достигли пушек и начали бросать свои дротики, которыми пронзали насквозь харарийских артиллеристов. Одновременно с атакой на батарею пехотные лавы, подбодряя себя воинственными кликами «Айгумэ! Айгумэ!», линия за линией побежали на войска противника. Харариты не выдержали и обратились в бегство. Абиссинская конница понеслась преследовать бегущего неприятеля. По крутым склонам, поросшим громадными деревьями, кустами и высокой травой, бежали галласы и харариты, разбиваясь на отдельные кучки, за ними, обгоняя их, нанося страшные удары своими саблями, скакали абиссинские всадники. Привычные кони не спотыкались о камни, перелезали через поваленные стволы, прыгали через горные потоки. Трупы несчастных покрывали узкий путь от Челенко до Харара.

Без корма, без еды, в продолжение двенадцати часов гнали абиссинцы обезумевшего от страха противника и в 10 часов вечера победителями вошли в Харар, рассеялись по его улицам, всюду внося смерть и ужас за собой.

Харар пал, Абдул-Аги с веревкой на шее был введен в город, которым столько лет правили его предки. Абиссинские чиновники сели в домах, и таможня заработала в пользу нового правителя Харара раса Маконена…

Под сенью раскидистой туи, лежа на желтой соломе, я выслушал этот рассказ от абиссинца Марка. Когда, слегка путаясь в русском языке, он повествовал о натиске конницы на арабскую артиллерию, стоявшую «вот здесь, на этом самом холме», его глаза разгорались. Суровые призраки воинов для войны, воинов от рожденья появились между стволов, в зелени гелиотропов и лиан… Виднее стали серые и вороные кони, гордо скрутившие свои точеные шеи, грызущие острые мундштуки, раздался воинственный вой, загудела земля, запестрели победные лемпты[81]81
  Абиссинский боевой плащ.


[Закрыть] на плечах у черных всадников, запели жгучую песню чуть колеблющиеся при полете дротики, и умолкли арабские пушки…

Вся лощина покрылась белыми шаммами; видны черные круги кожаных щитов; сверкают копья, у иных видны ружья за плечами. Мстительный, дикий, полный страсти африканский бой в разгаре.

Смолк Марк, задумчиво опустив курчавую голову свою… Тихо шелестит в долине сухая трава, да временами мирно шумят при налетевшем ветерке высокие туи…

8 января, четверг. От Челенко до Дэру, 37 верст. Конвой выступил непосредственно за начальником миссии в 7 ½ часа утра.

С громкими песнями подвигались мы по красивой, поросшей цветущими кустами лощине. За лощиной начался крутой подъем на высокую гору. Усеянная мелким булыжником дорога шла по узкому карнизу над глубокой пропастью. Деревья и кусты всех пород поросли по круче. Шелковица свешивала кисти еще сырых ягод, красных и плотных. Ее ветви поднимались на несколько сажень, образовывали густую светло-зеленую заросль. Кругом бледно-розовые штокрозы, белый шиповник и жасмин, переплетенные лианами, сплошной стеной стояли по горе и проливали нужный сладкий аромат. А за пропастью поднимались новые горы, мохнатые от густого леса, такие же высокие, дикие, неприступные. Эти горы уходили вдаль, выдвигаясь одна за другою, синея своими покрытыми лесом вершинами. За горами тянулись беспредельные пески Данакильской пустыни. Голубое небо, яркое солнце и зелень всех тонов и оттенков!

Не напрасно зовется Абиссиния африканской Швейцарией. Эти горные склоны, покрытые девственным лесом, красивее, богаче европейских лесов. Размеры и форма африканских гор грубее и резче, растительность удивительно разнообразна.

С каждым шагом открывались новые красоты. То дорога опускалась круто вниз, между мелкими каменьями струился тихий ручей, дерево-великан легло поперек него, по серой коре порос тонкими нитями нежный зеленый мох, за стволом подняли ажурные головки туи, дальше громадный рицинус раскинул свои лапчатые блестящие листья, еще дальше целая компания темно-серых великанов-стволов поросла так густо, что черные тени легли в лесу, и таинственно глядят оттуда заросли молодых кипарисов…

С высокой горы дорога постепенно спускается вниз. Пейзаж достигает удивительной красоты. Громадная долина, чуть всхолмленная, покрыта желтой травой вышиной в рост человека. И среди этой травы здесь и там видны густые острова кустов и развесистых дерев. Высокие горы окружают долину. Горы поросли лесом. Лес сбегает тут и там остроконечными мысами в долину. Неширокий ручей струится через нее, камыш и зеленая трава поросли по его берегам…

Но особенно красива эта картина вечером перед закатом солнца. Яркий диск опустился уже за горы. Багровый закат догорает. Природа затихла. Мрачный, таинственный, чернеет вдали тропический лес. Чуждые голоса слышны оттуда. То фыркают гверецы, визжат шакалы, неизвестные птицы кричат в самой чаще. Там своя жизнь; жизнь, чуждая людям, жизнь, полная кровавой борьбы за существование…

Лагерь утихает. Носильщики-галласы, получившие 100 талеров бакшиша, расходятся с веселым говором по дороге.

Конвой становится на перекличку. В сыром воздухе звенит казачья труба, и эхо девственных лесов отражает кавалерийскую зорю.

Чудная, величественная картина!

9, 10 и 11 января – три дневки в Дэру. Мулов нет… Абиссинские купцы оправдали свое семитическое происхождение – они надули и не пришли ни 9-го, ни 10-го… Пошли скучные дни, скрашенные лишь роскошью природы да царской охотой в тропическом лесу.

Мулы пришли лишь 11 января – и то не все, тридцати мулов не хватало… На 12-е назначили выступление…

Со словом «Африка» обыкновенно связывается понятие о беспредельных песках, о перистых пальмах, здесь и там выросших отдельными купами, о скалах и камнях, у подножия которых лежат желтые львы… Густые леса, бесконечные степи, покрытые высокой травой, принято считать принадлежностью Америки.

Леса у Дэру имеют совершенно не африканский вид.

Чем ближе вы подходите к лесу, тем мощнее развертывает свои красоты тропическая флора. Сухая желтая трава становится выше. Она уже закрывает вас с головой. Издали несется аромат цветов, аромат оранжереи. Высокие розовые штокрозы образуют густую заросль, к ним примешиваются большие кусты мимоз, гелиотропов, жасмина и шиповника. Маленькие птички перелетают с куста на куст, сверкая металлом своих крыльев. Кусты становятся гуще. Тонкие зеленые лианы, плющ и виноград ползут по ним, поднимаются до самой вершины и зеленым каскадом падают вниз в зелень малины, в розовые кусты пахучих штокроз.

В изумлении останавливаешься и замираешь среди высокой травы. Не знаешь, вдыхать ли мягкий аромат цветов, слушать ли чириканье и пение птичек, или раскрыть широко глаза и смотреть, смотреть на пестроту красок, на чудную гармонию зеленых тонов, на калейдоскоп цветовых пятен… Дальше идти нельзя. Висячие корни, покрытые мягким зеленым мхом, толстые лианы, плотный переплет стволов, ветвей, листвы и нитей – непроницаем. Нагибаешься к самой земле и несколько шагов ползешь по мягкой травке под иглами мимоз и шиповника…

Лес стал реже, вы выпрямляетесь. Зеленый полумрак кругом. Густая заросль кокосовых пальм высоко подняла стволы и распустила зеленые кроны. Громадные бананы с листьями в несколько саженей длиной кинули кверху светлую зелень свою. Одна кокосовая пальма упала, ствол ее сгнил и дал жизнь массе мелких ползучих растений. А рядом серый ствол смоковницы, саженей в пять в обхват, распростер гигантские ветви, распихал кругом деревья и образовал лужайку, поросшую папоротником. Одни стволы лежат на земле, покрытые лианами и цветами, другие простерли над ними мощные ветви. Лесной ручей тихо струится между камней, зеленых мимоз и лиловых гелиотропов.

Тепло, сыро, ароматно.

Большие зеленые птицы с ярко-красными крыльями прыгают и ныряют в ветвях, маленькие колибри со стальными перьями хлопочут среди цветов.

Тише! Что-то зашуршало в густой заросли сплошных кустов. Не леопард ли крадется за добычей? Крепко сжимаешь винтовку и осматриваешь таинственный сумрак ветвей и лиан. И видишь пугливую газель, что, словно тень, скользит между трав и кустов. Видишь маленьких птичек, что прыгают по земле.

С большим трудом, перелезая через громадные стволы, подползая под толстые лианы, обрывая одежду о колючки мимоз, продираешься сквозь лесную чащу. Громадные деревья столпились в одном месте, заросль стала гуще. Стадо гверец, больших, черных, с белым кольцом на спине и белой пушистой кистью на хвосте обезьян, услышав шум шагов, пугливо прыгает с дерева на дерево и прячется в зелени. Ни одной не видно. Галлас-про-водник долго смотрит вверх, берет вас за руку и говорит: «Шуф, шуф, мульто аллэ»[82]82
  Смотри, смотри, есть много.


[Закрыть]. Смотришь по направлению его пальца и видишь белую точку хвоста. Начинаешь целить по хвосту… Выстрел – и тяжелая обезьяна падает с сука. В предсмертных муках цепляется она за сучки и ветки, наконец, обрывается окончательно и с глухим шумом падает на землю. Но она не мертва. Жалостно прижимает она свои передние руки к ране и тяжело дышит. Смерть наступает медленно.

А кругом шелестят задумчивые мимозы, пальмы качают перистыми головами.

Идешь дальше, через ручей, карабкаешься по утесу и видишь новую картину. Туи, мимозы и кусты вновь преграждают путь настолько, что дальше идти невозможно – девственный, непроходимый лес.

Газели, коричневые лающие олени, лесные курочки то и дело мелькают в лесной чаще, среди кустов и лиан…

Выйдешь из этого леса и долго стоишь очарованный на его опушке; долго удивляешься, что столько веков растут развесистые туи, прочные мимозы, тенистые смоковницы и не коснулась их рука человека, не застучал топор, не расчистил колючие заросли… Абиссинцы мало заняты своим лесом. Он растет, никем не посещаемый, и страшно терпит от пожаров. Пожар при нас истребил всю местность у Дэру и пожег опушку прекрасного леса.

Еще с 10-го числа на горизонте виден был дым, а ночью небо пылало, отражая зарево. К вечеру 11-го трава загорелась на холме по ту сторону ручья, она вспыхнула как порох, с сухим треском; пожар огненной волной полился с горы в лощину. Двенадцатого января около полудня всё запылало. Листья деревьев на опушке рощи краснели и свертывались в трубку; стволы чернели, но огонь не проникал далеко, губя только молодые невысокие кусты. На месте желтого поля с чуть колышимой соломой осталась черная земля, покрытая местами серой золою. Опушка леса потеряла свой роскошный зеленый убор, и красные, погорелые деревья уныло торчали по его краю. Эти пожары иногда бывают страшно губительны. Целые леса выгорают в несколько дней, и никому в голову не приходит косить траву, пока она зеленая, уничтожать эти обширные склады сухой соломы…

Десятого декабря мы наблюдали солнечное затмение. День настал какой-то хмурый, задумчивый. Ветра не было, и дым от недалекого степного пожара поднимался кверху и расплывался по голубой небесной глади. Около 9 часов утра солнце вдруг потускнело.

– Дымом застилает, – заговорили казаки.

Птицы в лесу смолкли, мулы, пущенные на пастбище, перестали есть, во всей природе чувствовалось какое-то напряжение, все чего-то ждали. Термометр, показывавший 21°R в тени, стал падать. Горы и лес приняли какой-то мутный оттенок. Тени стали бледные, мало видные, но солнце всё еще сияло во всей своей силе. Ровно в 9 ½ часа утра солнечный диск начал уменьшаться. Черная тень луны заходила сбоку, свет начал убывать, термометр упал до 13 °R. Все вышли из палаток и стояли кучками, наблюдая сквозь закопченные стекла.

– Быть большой войне! – говорили абиссинцы; казаки были спокойнее. Они вспоминали, когда и при каких обстоятельствах еще наблюдали солнечное затмение.

Свет стал тусклый, рассеянный. Лица казались зелеными, деревья серыми, но предметы не потеряли ясности очертаний. В 10 часов 30 минут утра только узкий и длинный серп ярко-красного солнца освещал землю. Серп перешел сбоку наверх, острые концы его перевесились книзу, затмение стало убывать, в 11 часов 30 минут оно окончилось.

Но еще долго в природе царило молчание, долго не решались петь и чирикать в зеленой листве птицы, и безмолвные и грустные стояли деревья…

12 января, понедельник. От Дэру до Бурка, 24 версты. С восходом солнца в стане купцов началось движение. На мулов и лошадей накладывали примитивного устройства вьючные седла, и купцы разошлись по биваку.

Я смотрел на несчастных вьючных животных. Почти ни одной лошади, ни одного мула не было с непобитой спиной… Эти побои ярко-красного цвета иногда тянулись с обеих сторон от холки до крупа. Прямо на мясо клали мягкие тряпки, старые бараньи кожи, а поверх всего ленчик с одной передней лукой. Мулы и лошади не имели ни уздечек, ни недоуздков, но одну только веревку, прицепленную на шею. Погрузка шла спешно. Партия за партией бежали мулы по горной дороге. Канцелярия, царские подарки, казна, большая часть груза ушла уже, начальник миссии тронулся в путь, за ним потянулся и конвой.

Было 7 ½ часа утра. Дорога началась чрезвычайно крутым подъемом. Идти было трудно, воздух становился реже, мы поднялись на 8000 футов над уровнем моря. Густой лес всё время был по сторонам дороги. Поднявшись наверх, мы медленно начали опускаться, дошли до обрыва и здесь, по вьющейся спиралью, усеянной камнями тропинке быстро спустились в прекрасную тенистую лощину. Стадо гверец прыгало по деревьям, красиво свешивая свои белые хвосты, два-три дункуля (нечто среднее между газелью и оленем) кинулись в чащу; стало прохладно, аромат тропического леса пропитал воздух. Какой аромат! Нежный запах жасмина, приторный гелиотропа и запах сырости, листвы и мягкой хвои.

Лес отступал от дороги, мы выезжали на поляну. Вправо – роща мимоз со столовидными кронами, влево – крутой склон, поросший мощным лесом.

Горы отступали дальше и дальше, на несколько верст тянулось поле высокой, желтой теперь, травы. Тропинка расширилась, земля стала черной, мы подходили к ручью Бурка, притоку реки Уэби. При выходе из леса человек тридцать ашкеров с ружьями, положенными однообразно на плечо, построенных в одну шеренгу, без ранжира, встретили нас. Это был отряд геразмача Дунка под начальством его помощника: сам гераз-мач ушел на войну с расом Маконеном.

Начальник миссии приложил руку к козырьку, и ашкеры поклонились в пояс, не изменяя положения ружья. Я подтянул конвой, выстроил фронт и по приказанию начальника миссии казаки грянули «Ой хмель, мой хмелек»… Ашкеры, пропустив отряд мимо себя, бросились бегом вперед нас и «толпою во образе колонны» пошли впереди начальника миссии, сзади его ехали я, кень-азмач – начальник отряда, переводчик, баламбарас, далее казаки и слуги начальника…

В таком порядке мы подошли к узкому, но быстрому и глубокому ручью Бурка, перешли его вброд и стали располагаться биваком на прекрасной лужайке по берегу ручья. Это было около полудня.

Караван приходил быстро. Повар разложил свои инструменты и занялся приготовлением обеда; одна за другой воздвигались офицерские палатки. Мы ожидали только арьергард поручика К-го и казаков Крынина и Кривошлыкова, но их не было. Вместо того последние муловщики стали приносить тревожные известия…

Груз на двенадцать мулов не поднят… Мулы ушли… Лесной пожар надвинулся на Дэру… У К-го нет ни палатки, ни обеда…

Позвали помощника раса Нагадия, потребовали, чтобы он послал на подъем багажа двенадцать мулов; рас Нагадий пошел к купцам, но купцы отказались посылать мулов. Они собрались толпою, долго бранились, причем рас Нагадий нескольких побил палкой, но мулов не дали. Начальник миссии потребовал начальника абиссинского конвоя и предложил ему обеспечить своими ашкерами доставку из Дэру в Бурка неподнятого груза. Начальник конвоя заявил, что он прислан лишь для охраны личности посла и что ему нет никакого дела до купцов…

В бесплодных переговорах, угрозах и увещаниях проходили часы. Упрямства абиссинцев сломить не удалось. Наступила холодная ночь, а поручика К-го и вещей с арьергардом не было. На 13-е была назначена дневка и приказано расследовать, кто виноват.

13, 14 и 15 января – дневки в Бурка. Мы поднялись до восхода солнца и приказали начать погрузку вещей на мулов по купцам: начальник миссии желал выяснить, кто виноват и не взял положенного ему груза.

Не прошло и двадцати минут после погрузки, как внизу у палатки начальника миссии раздался дикий вой; вой, которым абиссинцы сзывают на бой. Все купцы побросали мулов и лошадей и с палками, ружьями и кинжалами кинулись к палатке. Оттуда выбежал один из купцов, громко воя, плача, причитая, воздевая руки к небу. Крик и гам поднялись невообразимые. Я и поручик Ч-ков бросились к толпе и преградили путь к палатке начальника миссии. Они напирали на нас, и мы собственноручно отталкивали их. Многие замахивались на нас палками и выхватывали кинжалы.

– Пойдем бить русских! – кричали разъяренные купцы.

Я вызвал двух казаков конвоя, Сидорова и Могутина, и вид казачьих плетей успокоил воинственное настроение харарских торговцев.

Большого труда стоило нам удержать казаков от расправы плетьми.

– Ваше высокоблагородие, ведь они прямо аспиды, дозвольте! – говорил мощный широкоплечий Могутин, каждой рукой отталкивая человека по три…

Рас Нагадий отозвал купцов и приступил к допросу. Оказалось следующее. Купец, принимавший вещи, заподозрил, что урядник Габеев положил лишнее против того, что было в чемодане, и дерзко стал выкидывать пожитки.

– Оставь, – сказал ему Габеев, – что ты делаешь?

Тот продолжал свою работу.

– Оставь, тебе говорят! – И Габеев стал обратно укладывать вещи.

Купец толкнул Габеева, Габеев дал сдачи, и купец поднял воинственный вой.

Купцы перестали грузить и на требование наше послать мулов за вещами в Дэру согласились отправить только трех…

Начальник миссии решил послать в Куни (70 верст от Бурка) поручика Ч-кова для переговора по телефону с господином Ильгом, министром иностранных дел негуса, об ускорении движения.

День прошел тихо. Мы расставили палатки. Ходили ловить рыбу в речке, поручик Д-ов настрелял шесть гверец, а между прочим поджидали поручика К-го. Вещи из Дэру приходили понемногу, но люди, привозившие их, приносили неутешительные известия. На дороге бродили разбойники, путь был небезопасен для одиночных людей, и никто не желал ехать брать оставшийся багаж.

Четырнадцатого января, рано утром, поручики Ч-ов и Д-ов с казаком Архиповым и четырьмя черными слугами выехали из Дэру в Куни. Отъезд их не произвел особенного впечатления на купцов. Между тем отсутствие К-го и казаков арьергарда в связи с неприятными известиями из Дэру вызвало беспокойство за жизнь и здоровье их. Начальник миссии уже хотел отправить кого-либо на разведку, когда на горизонте показались два всадника. В одном скоро узнали казака Кривошлыкова.

Тяжелые мысли вызвало появление его одного с переводчиком Марком в чалме и казачьей шинели…

Не случилось ли чего? Вспомнились случаи, бывавшие с абиссинцами, вспомнили, что этот горячий, самолюбивый народ весьма скор на кровавую расплату… Ищи в горах виноватого…

Вспомнили мы всё это и призадумались…

Но Кривошлыков привез хорошие вести. Груз подняли и везут. Правда, эти два дня дались очень тяжело К-му и оставшимся при нем казакам. Они ожидали каждую минуту помощи из Бурка, в Бурка каждый миг ожидали их прибытия, думали, что К-му удастся достать носильщиков, или нанять ослов, или, наконец, принести груз на своих мулах, идя самим пешком.

Поэтому мы и не принимали первые дни никаких мер к обеспечению провиантом арьергарда. Наступила для них первая холодная ночь, ночь без палаток, без тепла. Посланный за провизией абиссинец Марк донес, что у галласов нет ни инжиры, ни яиц и что он ничего не мог достать. Арьергард призадумался. Решили разобрать оставшийся груз и посмотреть, не найдется ли там что-либо съестное. Подобно тому, как Робинзон

Крузо разбирался в выброшенных морем тюках, так и люди арьергарда при свете луны и приближавшегося лесного пожара осматривали ящики. Два свертка казачьих шинелей, ящик с инструментом, соль, стеклянная посуда и – о счастье! – сахар и чай. В жестяном кувшине вскипятили воду, заварили чай и, напившись пустого чая, легли все вместе на росистую траву, накрывшись бурками.

Встали рано. Утром пришел один мул. Мошенники купцы посылали вместо шести одного. Погрузили этого несчастного мула, как могли больше, и отправили в Бурка, а сами остались ожидать еще помощи. Погонщик мула принес пренеприятное известие: русские ушли из Бурка в Горо. Положение становилось тяжелым. Оставалось надеяться на Бога да на самих себя. Взяли ружья и пошли на охоту, первый раз не для удовольствия, а ради промысла. Поручик К-ий убил леопардовую кошку, а Кривошлыков оленя. Оленя изжарили и поели с солью без хлеба, потом погрузили своих мулов брошенными вещами и перевезли груз через гору, дальше не пошли: животные легли и отказывались вставать. Пришлось заночевать в лесу, опять без палаток и обеда. Поели оленины, запили чаем и полегли на голой земле под деревьями.

На третий день поутру подошли еще мулы и хлеб и консервы. Теперь уже можно было ехать безостановочно. Пустив Кривошлыкова вперед, поручик К-ий с казаком Крыниным пошли в хвосте маленького каравана и прибыли, наконец, 14 января в 5 часов вечера в Бурка.

Груз был собран. Оставалось разобрать его по купцам и пуститься в дальнейший путь. Ведь на каждом ящике, на каждом свертке есть надпись красными чернилами, обозначающая имя купца, обязавшегося доставить вещи до Аддис-Абебы. Каким же образом могло выйти такое крупное недоразумение? Сейчас же по прибытии последнего ящика поручик К-ий приступил к выяснению обстоятельств нашего промедления.

Во-первых, из купцов только трое взялись лично сопровождать наш груз, остальные прислали наемных приказчиков, совершенно неграмотных; во-вторых, на многих ящиках и свертках от росы и потных рук галласов-носильщиков надписи стерлись и их было трудно разобрать; в-третьих, нашлись три купца, носящих одно имя Загайэ, и ни один из них не желал брать свертков с этой надписью, ссылаясь на то, что есть другие Загайэ, которые и обязаны везти эти вещи; в-четвертых, мулов было взято слишком мало по грузу…

За выяснением этих обстоятельств оказалось, что мы и 15-го выступить не можем. Всё утро прошло в разборе груза, гортанных криках и трагических жестах отчаяния. Около полудня из Харара приехал сын раса Нагадия, молодой человек лет восемнадцати, недурной собой, державшийся с большим достоинством.

Слухи о недоразумениях в Дэру и Бурка дошли до Харара. С грустью услыхал о неприличном поведении купцов старик геразмач Банти, огорчились Уонди и рас Нагадий. Дела не позволили им прибыть и помочь великому послу московов; и так четыре дня не занимался делами, не творил суд и расправу старый губернатор, а проводил эти дни в лагере у русского посла… Таких почестей никому еще не оказывали. Рас Нагадий решил послать своего сына. Сопровождаемый толпой купцов, он обошел наши вещи и разобрал, кто был виноват в Дэру. За палатку, не попавшую в опись, начальник миссии приказал уплатить, и дело наладилось…

Я потому описываю так подробно эти мелкие ссоры и недоразумения с купцами, что они хорошо характеризуют абиссинцев. Семит по племени – он во всем, касающемся торговли или денег, настоящий еврей. Обмануть, не исполнить обещания, взять дороже, выклянчить талер – это его дело. Талер для него дороже, нежели свобода, даже жизнь. Благородный воин становится грязным жидом, как только дело коснется торговли, наживы, рубля…

Нам всюду оказывали громадный почет. Геразмачи и кень-азмачи с отрядами ашкеров встречали нас в конце каждого перехода. Но и они ничего не могли поделать с купцами. «Мы не вольны в них. Мулы их, они идут как хотят, сам негус не может им приказать идти скорее, чем они могут идти, не надрывая животных…» – вот ответ, который мы получали от всех абиссинских начальников.

И со всем тем приемы надувательства их были самые детские. Надпись стерлась, и хотя я и знаю, что груз мой, я не везу, покажи, дескать, надпись… Мы сравнивали сомалей с детьми – это тоже дети с их слезами, с их трагическими пантомимными жестами, с их криками и воем, но это дети, побывавшие в колонии малолетних преступников…

16 января, пятница. От Бурка до Ибибэм, 18 верст. Отряд наш выступил с бивака в 8 ½ часа утра. Около часа мы шли по прекрасной долине, покрытой черноземом и поросшей высокой травой, прошли мимо красивого ручья Бурка, достигающего у дороги глубины до двух сажен при ширине в три аршина, падающего маленькими водопадами, с берегами, покрытыми густой травой и высоким тростником… От реки дорога начала подыматься кверху, и вскоре мы достигли высоты 6500 футов.

Кругом видны были горные отроги, покрытые лесом. Громадные иркумы с носами длиною в 5~8 вершков, с ресницами на глазах и темно-зелеными перьями, бродили в траве, по крутым скалистым обрывам бегали стада павианов-гамадрилов. Поручику К-му, ехавшему в арьергарде, удалось заметить такое стадо. Он слез с мула и стал карабкаться по скалам. Стадо перевалило через горный хребет и, своеобразно похрюкивая, стало спускаться с гор. Старик-вожак один остался, желая, по-видимому, присмотреться к неизвестным ему белым людям. Он влез на невысокий куст и зло смотрел на К-го. Поручик К-ий выстрелом из трехлинейной винтовки сразил павиана. Это был чудный самец, почти двух аршин ростом, с густой седой гривой и громадными зубами. Он был поражен в самое сердце. Весил он более двух пудов. Его руки были величиною с руку взрослого человека. С триумфом его привезли в лагерь…

Перевалив через один горный хребет, мы подошли к другому, и снова начался утомительный подъем, и потом снова спуск.

Этот перевал продолжался более часа. Здесь, отойдя к югу от дороги около версты, мы стали биваком на погорелом склоне горы у ручья Ибибэм. Последние мулы пришли в 4 ½ часа дня. Около того же времени в горах два раза прогремел гром, упало несколько дождевых капель, походили тучки, словно в раздумье, спрыснуть им весенним дождичком «сэфыр москов»[83]83
  «Русский лагерь».


[Закрыть] или пощадить его, – да раздумали, и в 6 часов солнце зашло при совершенно ясном небе.

Поутру мой рапорт был как всегда: «В конвое больных нет, наказанных нет, в течение ночи происшествий никаких не случилось».

Температура ночью была +13°R.

17 января, суббота. От Ибибэм до Кэфу, 20 верст. Весь путь состоял из двух громадных подъемов и спусков. Мы пересекли два горных, поросших лесом, хребта, и после 3 ½ часа пути подошли к горному ручью Кэфу. Между хребтами лежала долина и на ней абиссинская деревня Хирна, обычное место остановки караванов, идущих в Аддис-Абебу.

Караван на мулах шел быстро, почти не отставая от нас, и к 2 часам лагерь уже был поставлен на площадке среди леса, между красивых лесных островов…

Сегодня восемнадцатый день, как мы не имеем никаких писем, никаких известий из Европы. По мере удаления от нее она сжималась, становилась меньше и меньше, будто мы смотрели на нее с воздушного шара или в обращенный бинокль. Все мелкие интересы городской, петербургской жизни стушевались, исчезли, потонули в интересах целой Европы, целого мира. Странно подумать, что таинственное озеро Рудольфа, златоносная Каффа ближе, доступнее для нас, нежели для вас Одесса или Берлин. Центральная Африка, дебри, где бродил Ливингстон, страна львов и слонов, тут, подле, а родной Петербург, тихий Дон, с покрытыми снегом степями, – где-то далеко, далеко. И люди там кажутся маленькими, события мелкими… Тут, подле, идет жизнь, так мало касающаяся Европы, так отличная от нее, что, наконец, забываешь обычаи Запада, смотришь на всё с иной точки зрения, совершенно новой; политические горизонты становятся шире, видишь эти жадные руки, протягивающиеся к высоким горам и дремучим лесам…

Но довольно…

Наши палатки раскинуты, а рас Манже С-он зовет к завтраку. Идем есть антилопу, убитую вчера Крыниным, и гречневую кашу на сале.

Завтрак кончен. Кто с двустволкой или винтовкой идет, чтобы тщетно искать леопарда и возвратиться с гверецой или оленем, кто улегся в тени душистого жасмина помечтать о родине… Боюсь, что его мечтания закончатся сном.

Полковник А-ов заканчивает свои вычисления, дописывает съемочную легенду, поручик К-ий хлопочет с караваном, говорит с купцами…

В восемь часов раздается сигнал «сбор начальников», и мы идем есть суп из баранины, баранину и заедать чай кислой инжирой.