Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Глава IX
Поездка в Рахэту

Ночное плавание – Обок – Путешествие по пустыне – Рахэта – Прием у рахэтского султана – Обмен любезностями – Обратный путь – Кражи – Возвращение

Было 3 часа ночи 12 ноября, и темные волны океана медленно прибывали на берег, когда на небольшой парусной фелюке отбыла из Джибути экспедиция полковника Артамонова. Ее составляли четыре европейца: полковник Артамонов, кандидат на классную должность Кузнецов и казаки лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка Могутин и лейб-гвардии 6-й Донской батареи Щедров, один данакиль, один абиссинец, проводники и три араба-лодочника. Итого на крошечной лодке помещалось четыре верблюда, уложенные на дне фелюки, и девять человек. Снаряжение людей было самое легкое. Каждый имел пробковую каску, рубашку, синие шаровары, одну пару сапог, две смены белья, бурку, шашку, трехлинейную винтовку и 30 патронов. Трехлинейная винтовка была у полковника Артамонова и берданка у Кузнецова. Пока шли Таджурским заливом, лодку мало качало, но едва выбрались в Аденский пролив и берег скрылся из вида, маленькая хрупкая фелюка начала переваливаться с волны на волну, верблюды стали подниматься, лодка каждую минуту теряла равновесие и черпала воду. Сидеть, опустив ноги на дно, уже было невозможно. Арабы вычерпывали воду, казаки же, оба низовые – рыболовы, управляли весьма искусно парусом. В 10 ½ часа утра вдали показались белые постройки Обока. Обок – это первый пункт, где основались французы и откуда завязали они сношения с восточной Африкой. Неудобная бухта, жара, не спадающая никогда, часто дующий хамсин[50]50
  Сухой, изнуряюще жаркий ветер.


[Закрыть] делали жизнь колонистов Обока адом, и он был покинут и заменен Джибути. Теперь в Обоке осталось несколько нежилых покинутых домов, один губернатор, он же и телеграфист, и начальник пятнадцати наемных солдат сомалей, он же и вся французская колония Обока, да группа бедных сомалийских хижин. Губернатор радушно принял полковника Артамонова, поместил его и его людей в одном из покинутых домов, угостил обедом, но в главном отказал – в Обоке нельзя было найти верблюдов. Имевшиеся в сомалийской деревне несколько верблюжников просили громадные деньги за доставку груза внутрь страны, да и те не хотели скоро подниматься.

Всё 14-е число прошло в поисках верблюдов. Когда выяснилось отсутствие животных в Обоке, решено было двинуться вглубь страны пешком, погрузив оружие, галеты, консервы и запас воды на имевшихся верблюдов.

Путь предстоял длинный, тяжелый, по каменистой и местами песчаной пустыне, без воды на остановках, путь по компасу, почти без тропинок. Впервые казакам приходилось проходить пешком такие пространства.

С утра 15 ноября стали собираться в путь и, долго провозившись с вьючкой, только в 10 часов утра бодро выступили в поход. С непривычки этот первый день пути показался ужасным. Солнце палило африканским зноем, под ногами были черные камни пустыни, дали безотрадно сливались с синим небом, жажда мучила. Тропинка то вилась между камней, то пропадала, и тогда шли наугад. Неправильно навьюченные верблюды то и дело останавливались, нужно было поправлять и перетягивать вьюк. В 2 часа дня под небольшим чахлым кустом мимозы отряд остановился. Разогрели чай и утолили им немного жажду. В 3 ½ часа пополудни тронулись дальше. Пустыня не изменила своего характера, лишь вдали показались кое-где козы, но убить их не представлялось возможности – они убегали, завидев путников издали. К 6 часам вечера переход был кончен – стали где шли, среди камней пустыни, без воды и без тени. Несмотря на усталость, на побитые непривычным маршем пешком ноги, казаки хлопотали с постановкой палатки, заварили чай и сварили незатейливый походный ужин. Вскоре, оставив часового, легли, подостлав на землю бурку, одетые, имея подле заряженную винтовку: предосторожность не излишняя в пустыне, где еще недавно одному уснувшему в пути французскому купцу гиена выкусила нос, щеки и оба глаза…

Жажда казаков была так сильна, что они выпили всю воду, как этого дня, так и запаса.

В воскресенье, 16 ноября, выступили с рассветом в поход. Путь был еще тяжелее. Камень постепенно исчез, и начавшиеся пески затрудняли движение. Шли шаг за шагом, полковник и Кузнецов впереди, сзади казаки и верблюды. В раскаленном песке нога, обутая в смазные сапоги, сильно нагревалась и мучила кожу. Температура к полудню поднялась до 34 °C в тени. Воды не было. Шли непрерывно в продолжение одиннадцати часов. К вечеру вдали показалось море, свернули по его берегу и вскоре пришли в сомалийскую деревню. Близ нескольких солоноватых колодцев стояли хижины сомалей-кочевников. Нечего было и думать найти у них ужин, разогрели чай, переночевали кое-как на песке и со светом тронулись дальше. Этот третий переход, в понедельник 17 – го, был сделан значительно легче. «Нужно сказать, – пишет урядник Щедров, – что сегодня мы нисколько не устали, потому что сдерживали себя, чтобы не пить воды, а во-вторых, немного привыкли, так что поход нам был совершенно не в тягость…»

Во вторник стали подходить к селению Рахэта. Данакилец-слуга был отправлен вперед предупредить старшину о прибытии русских путешественников. С полуперехода были высланы для полковника и Кузнецова два мула, «украшенные сбруею по вкусу дикой страны», как выразился Щедров в своем дневнике, и два верблюда с мехами воды. Это несколько облегчило движение отряда вперед. Сам рахэтский старшина в парадном одеянии встретил у выхода из своей деревни. Обменявшись приветствиями, старшина повел путников в круглую хижину, ничем особенно не отличавшуюся от хижин других данакилей. Внутри стояло четыре кровати, убранные коврами, – ложе для усталых путешественников. Старшина и всё селение не представили для казаков конвоя ничего замечательного. Оно напомнило им калмыцкое кочевье на Дону, напомнило и грязью своих хижин, и кривыми улицами несимметрично расположенных домов. Около полудня среды пришел в гости к полковнику старшина со знатнейшими данакилями. Впереди него два дикаря несли барабаны и били в них всё время разговора. За гостеприимство старшина получил от полковника Артамонова подарки и, между прочим, часы с изображением государя императора. Когда дикарю объяснили, кто изображен на часах, он сказал:

– Мы много слышали про Великого Московского Государя. Когда в Габении (Абиссинии) была война, никто не помог исцелять раненых абиссинцев, только Царь Московский прислал своих врачей. Да будет славно имя Его!

Часы переходили из рук в руки, и все с любопытством рассматривали изображение того, чья великая рука в минуту нужды простерлась над далекой и чужой страной и осыпала ее благодеяниями.

– Царь Москов!.. Царь Москов! – говорили данакили, передавая друг другу часы.

Старшина прислал барана и верблюжье седло в подарок, его угостили бараниной, приготовленной по-русски, и завели с ним разговор о доставке верблюдов и мулов…

Это оказалось невозможным. Животные были в горах, и согнать их к Обоку нельзя было ранее восьми дней. Пришлось отказаться от этого и подумать о возвращении.

Назад выступили, сопровождаемые всем селением. Дети и взрослые старались выразить чем-либо свое сочувствие. Худые, как все черные, данакильские воины с удивлением рассматривали мощные фигуры русских гвардейцев и всё время повторяли: «Ашкер малькам» – то есть хорошие солдаты.

Назад шли тем же путем. Та же пустыня была кругом, те же сыпучие пески, раскаленные камни. К жаре и безводию присоединилась еще неприятность от комаров и мошек. Когда шли туда, ровный юго-восточный ветер, хотя и срывал временами шляпы и стеснял движение, но зато облегчал зной; теперь он дул в спину, жара не смягчалась ничем, и тучи мелких мошек облепляли лицо, забивались в глаза, ноздри, сквозь отверстия шляпы попадали на голову. Но казаки шли бодро. По временам, завидев стадо антилоп или диких коз, кто-либо отделялся в сторону и стрелял по ним. Убитая дичь вечером шла на ужин и была украшением походного стола. Во время пребывания в Рахэте черные успели выказать свое вероломство. Один из слуг, воспользовавшись общим утомлением после тяжелого перехода, открыл сумку с деньгами и украл из нее 130 талеров, половину денег, взятых полковником Артамоновым. Сильно тужили об этом казаки. Нельзя, видно, было полагаться на черную стражу. Укравший деньги в ночлеге перед Обоком ночью порезал путы мулам и верблюдам и разогнал их по пустыне. Первыми бросились искать их черные и, дойдя до Обока, скрыли следы своей кражи.

Двадцать третьего ноября на двух парусных лодках отплыли из Обока и 24-го к утру прибыли в Джибути. За восемь дней пути по пустыне было пройдено 240 верст по жаре, без воды, питались консервами и охотой. Камни пустыни обдирали сапоги, песок затруднял движение и увеличивал усталость. На ночлеге приходилось хлопотать возле огня, приготовляя ужин и чай. Не всегда разбивали палатку. Иногда ложились вповалку, прямо на голые камни пустыни, не боясь ни скорпионов, ни змей. Усталость превозмогала страх укушения. Шакалы и гиены каждую ночь сбегались, привлекаемые запахом жареного мяса, и тревожный сон нарушался частыми выстрелами часового. Стояли на часах все – офицеры и казаки, без различия. Быстро установилась между людьми та нравственная спайка, которой сильны русские войска, где все за одного, один Бог за всех. Вернулись все здоровыми и бодрыми, не поддавшись унынию ни среди голой пустыни, ни в открытом море на маленькой лодке. Офицеры были впереди, подавая пример. На далеких переходах отрывались еще в сторону, ради охоты. Поручения, которые имел полковник Артамонов, были им выполнены при самых неблагоприятных условиях.

Двадцать четвертого ноября люди прибыли в Амбули и вошли в состав конвоя.

Глава X
Прибытие каравана

Ожидание верблюдов – Прибытие абанов – Сомалийская «фантазия» – Погрузка первого каравана – Необходимость разделения – Прибытие второго каравана – Абан Либэх – Выступление из Амбули

29 ноября (11 декабря), суббота. Верблюдов!.. Верблюдов!.. Я думаю, никто так жадно не желал, не ожидал так страстно верблюдов, как мы в эти дни. Ведь было сказано, что они придут в субботу, то есть сегодня, что условие заключено… но верблюдов не было. Напрасно смотрели вдаль, принимая поднятую ветром пыль за пыль от стада, напрасно люди конвоя торопливо раскладывали багаж по вьюкам, снося их на чистую площадку бивака, – верблюдов всё не было.

Только тот поймет это страстное ожидание каравана, это стремление выбраться как можно скорее, кто провел в бездействии целых три недели на биваке, среди песков пустыни, кто пил плохую воду, погрязал по щиколотку в песке, спал на походной кровати, накрывшись простынею, а днем изнемогал от жары, с трудом передвигаясь и увязая всякий раз в раскаленной почве, кто делал всё это, сознавая, что это даром потерянное время.

Разложиться, устроиться, как на квартирах?.. А завтра придут верблюды – и снова укладывайся, видя, как все вещи испорчены ржавчиной и пылью.

А тут еще эта однообразная природа, это солнце, что вдруг выплывает из моря ровно в 6 часов и с места в карьер жарит градусов на 30° R, эта темная ночь, что в две минуты становится в 6 часов вечера, это голубое небо – такое же голубое сегодня, как было вчера, как будет и завтра, как будто с таким же рисунком облаков, помещенных на тех же местах; эти пальмы со своей яркой зеленью и пыльные, грязные мимозы… Тоска…

Сегодня в 4 часа ночи на почтовом верблюде прибыл из Зейлы поручик Ч-в.

– Что верблюды? – спросили у него первым делом.

– Когда же верблюды? – раздался сонный голос из другой палатки.

– Ну, как верблюды? – говорили из третьей.

Верблюды будут – сегодня, завтра или послезавтра. Придет их сначала 104, потом остальные.

Всё оживилось. Спешно начали собираться, заканчивали корреспонденцию, я сдал больного казака Изварина на пароход, докончили сортировку багажа, подошел вечер, наступила ночь, а верблюдов всё не было.

Прошло воскресенье, наступил понедельник 1 (13) декабря, мы уже третий месяц захватывали своим путешествием, а верблюдов еще не было. Тяжелое подозрение начало закрадываться в душу каждого. Положим, обещали и составили контракт, положим, резидент Зейлы написал начальнику миссии записку с обещанием выслать к вечеру воскресенья верблюдов. Но ведь контракт здесь не писанный, и туземцы племени исса легко могли отказаться, ничем не рискуя. Здесь всё возможно… Наконец около 9 часов утра понедельника они явились.

Я стоял в это время с начальником миссии у его палатки. Внимание наше было привлечено группой чернокожих, которые важно приближались к лагерю со стороны Джибути. Впереди всех шел высокий худощавый старик с гладко выбритым черепом, с клочком седых волос на бороде, в белой рубахе с плащом, перекинутым через плечо, и какими-то грязными тряпками возле ног. В левой руке у него был большой белый зонтик, в правой – длинное копье, за пояс была заткнута кривая сабля в кожаных ножнах, обернутых тряпочкой, с серебряным эфесом без дужки. Сзади него шло человек шесть сомалийцев с копьями и круглыми щитами в руках.

Это был начальник верблюдовожатых, абан, и его помощники.

Абан – это дикарь в полном смысле слова, начальник диких номадов, но в то же время это очень важное лицо, которое нельзя ни раздражить, ни обидеть.

Они привели с собою 104 верблюда, которые придут к вечеру, остальные верблюды прибудут во вторник или среду.

Абана и его помощника провели в столовую и предложили им по чашке кофе и леденцов. Кофе они выпили, а от леденцов отказались, подозревая отраву.

Прихожу я через несколько минут в свою палатку и застаю абана, развалившегося в самой бесцеремонной позе на моей койке, на моих простынях, положившего лысую голову на мое полотенце, а грязные вонючие ноги на сафьянную подушку. Приближенные его сидели на койке Ч-кова, на моих чемоданах, осматривали оружие. Согнать их нельзя: обидятся и не возьмут караван. Пришлось звать переводчика и просить их в другую палатку. Неохотно поднялся абан и, разминаясь и почесываясь, пошел в палатку переводчика и К-цова. Через несколько минут их пришлось просить о выходе и оттуда. Абан занял постель К-цова, а его провожатые, сидя кругом, сплевывали, не глядя, куда попадет, на подушку, на седло, одеяло – всё равно… Разбили им особую палатку, и тогда успокоились.

Вечером пришли верблюды с провожатыми. Это было такое зрелище, полное фантастической прелести, что вряд ли слабое перо мое сумеет передать чудную гармонию красок и звуков, изящества и дикости, красоты и безобразия. Ни один балет, ни одна версия, никакая самая блестящая, самая волшебная постановка не дадут даже жалкого подобия сомалийской «фантазии».

Жаркий безоблачный день догорал. Солнце тихо спускалось за горы, дали синели. На востоке потянулись тона перламутра, они слились с чуть фиолетовым тоном неба и вдруг потемнели. Пустыня готовилась ко сну. Саранча умолкла, птицы перестали чирикать, кусты темнели и сливались в длинные темные массы, ветви мимоз принимали вид чудовищ, распростерших свои руки.

И вот из дали этой пустыни, из-за холмов и кустов, из лилового неба послышалось стройное хоровое пение. Это пел большой мужской хор, с преобладающими басовыми нотами, с переливами тонов, то встающих, идущих кверху и потом падающих до низких, густых звуков. Поющих не было видно. Слышны были лишь голоса, всё приближающиеся и приближающиеся. Вот на горизонте показалась тонкая дымка пыли и за ее пеленою – неясные очертания каравана.

Абан и его свита вышли на край бивака и стали у куста мимозы. Величественна и важна была стройная фигура старика абана. Белый плащ изящными складками ниспадал книзу; он опирался на свою саблю; отступя от него, стали другие сомали.

Караван приближался. Справа показались большие грузовые верблюды, которые медленно выступали, высоко неся свои безобразные головы, покачивая горбами, мотая длинными палками рогожных седел.

Левее в две шеренги шла толпа верблюдовожатых. Черные, с непокрытыми головами, то гладко выбритыми, то с курчавыми черными или рыжеватыми волосами, то с целой копной вьющихся волос, были одеты в белые рубахи; в руках у них были копья и круглые щиты, за поясом торчали длинные, чуть кривые кинжалы. Они подвигались медленно, шаг за шагом, с пением торжественной песни. Их белые плащи красиво рисовались на декорации пустыни, на темных кустах мимозы.

Голоса становились громче, слышнее. Уже на фоне стройного хорового пения можно было различить отдельные дикие возгласы, уже можно было видеть перед фронтом сомалей двух, трех воинов, которые носились взад и вперед, размахивая копьями, приседая и подпрыгивая. Их взвизгивания – военный клич сомалей, прыжки и возня – изображение боя. Подойдя шагов на сто к нам, они приостановились и, подняв на нас копья, с диким визгом «й-йу-гу-гух» кинулись на нас и, пробежав шагов пятьдесят, разом остановились. Передние пали на колени и сейчас же вскочили. Постояв с минуту, они снова с таким же точно криком кинулись и теперь уже добежали до группы офицеров и казаков и окружили их. Впечатление от такой атаки не страшное, но неприятно чувствовать совсем близко эти черные тела, видеть улыбки, обнажающие ряд ровных белых зубов.

Теперь они отхлынули от нас, хор перестал петь, абан, подняв шашку и не вынимая ее из ножен, заговорил что-то, его перебил другой, там затрещал третий, и через минуту их толпа напомнила рынок во время перебранки. Прыткий и юркий сомалиец со щитом и кинжалом в руках, в пестром плаще перебегал тем временем вдоль линии, устанавливая и уравнивая вожаков каравана в круг. В одном месте круг раздался, и мы увидели ряд черных голов, колья над ними и круглые щиты, плотно приставленные один к другому. Абан махнул несколько раз шашкой, голоса смолкли, кто-то сказал еще одно, два слова и наступила тишина. и вот хор снова запел, отчетливо выговаривая каждое слово.

– Бура ма буру рум си, эн нигадэ тальха гуйу… – И затем, приплясывая и притоптывая в такт босыми ногами, они закричали: – Пух, йух, йух – йййй-ух. – И кинулись все в середину, размахивая копьями, щитами и кинжалами.

Во всё время продолжения песни по кругу бегали два молодых сомалийца, один с мечом и щитом, другой с копьем; они прыгали, кидались один на другого и пронзительно взвизгивали. И вот один упал, а другой стал над ним, замахнувшись на него кинжалом. Какая поза! Сколько пластики было в этой согнутой и запрокинутой за голову руке, в упругом торсе, сильных ногах, сколько экспрессии в зверски улыбающемся лице! Секунда молчания, и опять мерное пение хора: «Бура ма буру рум си, эн нигадэ тальха, гуйу», – та же пляска, те же визги. И так до трех раз.

Отойдешь к ящикам, смотришь на сомалийцев и восхищаешься.

Небо стало темнее – южная ночь близка. Последние лучи прячущегося за горы солнца сверкают на копьях. Белые, красиво задрапированные плащи развеваются, мечи сверкают, темные глаза горят вдохновением, а тут еще мерный дикий мотив хора, беготня воинов в середине. Черные ноги прыгают в такт, поднимая легкую пыль, а сзади стоят желтые спокойные верблюды, лес палок от седел, желтый песок и синяя даль востока.

«Фантазия» кончена. С говором и шумом расходится толпа по верблюдам и гонит их на водопой.

Абан и свита его просят бакшиш…

2 (14) декабря, вторник. Проснувшись в 3 часа ночи, я ожидал увидеть верблюдов, разведенных по нашим вьюкам, и черных сомалей, торопливо грузящих караван. Но всё было тихо. Верблюдов не было видно, абан со свитой спал мертвым сном в палатке, лагерь был тих, и только наши часовые медленно бродили по сыпучему песку. Небо было покрыто тучами, собирался дождь. Прошло три часа, на востоке появилась желтая полоска, казачья труба пропела подъем, а ящики и тюки всё лежали на месте, и абан задумчиво ковырял у себя в ногах.

Двинуть караван раньше, чем вздумается этим дикарям, невозможно. Разве дадите им хороший бакшиш. Вольные сыны пустыни, они не признают над собой ничьего авторитета. Пригрозите им палкой, нагайкой, револьвером, скажите им резкое слово – и они уйдут и уведут с собой верблюдов. Номады Азии ленивы, номады Африки еще ленивее. Но номад Азии привык покоряться своему султану, его лень смешана с раболепством, он боится насилия над собой. Сомаль никого не признает. Это капризный ребенок, которого надо уговаривать, упрашивать, покажите ему палку – он обидится, и его не скоро успокоишь. Абан и его помощники обошли разложенные нами и нами приспособленные вьюки.

– Хорошо, – сказали они, – вьюки верны. – И пошли за своим племенем.

С шумом и криком подошли сомали к вьюкам, стадо верблюдов окружило их, еще минута – и всё это кинулось на вьюки, на ящики и на свертки: ни уговаривания абана, ни сопротивление часовых, ни угрозы – ничто не могло остановить их. Как враги, завоевавшие стан, кидаются на добычу, так кинулись люди нашего каравана на вверенный им груз. Каждый хватал что хотел. В минуту наши вьюки были разрознены, легкие вещи спешно грузились на верблюдов, тяжелые в беспорядке валялись по песку. Пришлось прибегнуть к силе. Вызвали казаков конвоя, вернули слабо нагруженных верблюдов и втолковали сомалийцам, что каждый верблюд должен нести четыре ящика.

– Арба, арба! – говорили им, показывая четыре пальца.

Они смеялись, скаля белые зубы, и отрицательно качали головами: «Мафишь».

Но ведь было же условие, что они должны везти не менее восьми пудов на спине верблюда, что они должны дойти до Гиль-дессы (300 верст) в 12 дней и что они получат тогда по 18 талеров за верблюда, а абаны, кроме того, хороший бакшиш – ружья, сабельные клинки и часы. Три ящика весят только шесть пудов!

– Мафишь! – энергично кричит какой-то остроносый сомаль с длинными вьющимися коричневатыми кудрями, кладет своего верблюда и начинает разгружать. За ним, как по команде, разгружаются и остальные. Люди уходят в сторону. Что такое?

– Пойдем посидеть, – объясняет абан и идет к людям. При его приближении шум и крики усиливаются. Мне так и слышится в их гортанном говоре ругательства на абана;

наконец голоса немного утихают, начинает говорить абан, его сейчас же перебивает другой, третий, и снова сомалийское вече принимает характер толкучего рынка.

Совещаются больше часа. Наконец абан возвращается и сообщает, что люди отказываются вести караван, они оставляют нам верблюдов, а сами уходят в Зейлу. Дорогой в горах верблюдам нечего есть, они не могут нести большого груза.

Начинаются опять переговоры.

– Скажи ему, – говорит С-н, – что мы прибавим тем верблюдовожатым, которые возьмут по четыре ящика.

– Сколько прибавишь? – хитро спрашивает абан, и всё лицо его сжимается в комок морщин.

– Твои верблюды, ты и назначь.

Опять переговоры.

– Надо спросить у людей – по талеру на верблюда.

– Хорошо.

Абан идет к людям, и те снова идут к верблюдам. Опять среди ящиков бегают обнаженные черные люди, приподнимают, взвешивают, пробуют. Особенно им не хочется брать короткие ящики с вином, неудобные к погрузке. В дело нагрузки вмешиваются казаки и наши черные слуги, дело кипит.

Атаманец Крынин затянул веревкой верблюду шею на правый бок и подгибает ему левую ногу, думает повалить, как лошадь. Верблюд не понимает, в чем дело, и идет вперед, наступая на веревку.

– Да ты не так, – кричит ему уже бывалый в походах на верблюде Щедров, – ты по-ихнему, смотри.

Он тянет верблюда вперед и энергично говорит: «Ахр, ахр», – верблюд ложится. Казаки подносят ящики, казаки укладывают грузы, наши черные увязывают веревки. Сомали в отчаянии.

Вот один молодой и курчавый, запрокинув руки кверху жестом, достойным хорошего кордебалетного танцовщика, взывает о пощаде и отталкивает толстяка Недодаева.

– Да ты постой, – ласково говорит ему хохол фейерверкер, – ты зря не ершись, сказано четыре, а ты три хочешь, экой ты, какой супротивный.

– Ну-ка, Арару, – обращается он к нашему слуге абиссинцу, ни слова не знающему по-русски, – как бы ты веревочкой поджился, а, друг мой милый!

Смотрю: Арару ему несет веревку, и вдвоем они начинают вьючить. Тяжелые ящики подвязаны сбоку, легкие стали на горбу. Сомаль хозяин с трагическими жестами бегает к абану, потом назад, слезы начинают капать из его глаз, грязные черные кулаки лезут к глазам, всё лицо сморщено, он не так плачет, как делает вид, что плачет. Так в балете опытный мимик изображает сцену отчаяния.

– Экой ты, право, – ласково говорит ему Недодаев, – ну кто тебя обидел? Тебе же, дураку, помогли, а ты ревешь как белуга. Нехорошо. Не маленький ведь.

И сомаль успокаивается.

Между дикарями-верблюдовожатыми и нашими казаками устанавливается невидимая связь, и они понимают друг друга лучше, чем нас с переводчиком.

– Арба, арба, – кричит Сидоров, уралец, показывая четыре пальца.

– Таиб, таиб, – отвечает сомаль, и четыре ящика подвязаны к бокам.

– Ваше высокоблагородие, – мягко обращается ко мне Крынин, – вот этот вот не желает грузить четыре ящика, говорит, что он полуверблюдка и что он возьмет по два ящика на каждого из своих верблюдов.

– Да как же ты понял?

– Объяснились, ваше высокоблагородие, – широко улыбаясь, говорит Крынин.

Иные сомали пришли с женами. Вот немного поодаль муж и жена, молодые сомалийцы, грузят верблюда.

Кругом полный разгром. Часть верблюдов уже вытянулась в пустыню, остальные спешно грузятся. Около 4 часов пополудни первый эшелон из 112 верблюдов, в том числе и по-луверблюдки, вытянулся в пустыню. Подняли всю аптеку, часть съестных припасов, мебель, ковры и домашнюю утварь.

Тридцать мест вопреки условию не было взято, и приходится молчать – возмущаться и молчать. Ничего нельзя поделать с этими дикарями, которых только бакшиш двигает вперед, только бакшиш заставляет грузить вещи.

Много нужно терпения, спокойствия, выдержки, чтобы разговаривать с этими людьми, чтобы иметь с ними дело. Мы потеряли сутки, недогрузили 30 мест (10 верблюдов) и всё-таки выступили счастливо. Могли просидеть двое суток, ожидая, когда переговорят, когда согласятся вести. Африка – страна, где можно или научиться терпению, или потерять последнее…

5 (17) декабря, пятница. Третье, 4-е и 5 декабря проходят в тихой бивачной жизни. Поручик Ч-в уехал с казаком Архиповым в Зейлу за вторым эшелоном верблюдов. Тем временем разложили вьюки и с грустью убедились, что, при обычных капризах сомалей при нагрузке, заказанные 120 верблюдов не поднимут этого груза. Положение тяжелое. Остались всё такие вещи, которые кинуть нельзя. Остались царские подарки, казна, продовольствие людей и мулов, палатки, имущество членов миссии… Всё это поднять решительно невозможно – остается или оставить часть вещей какому-либо доверенному лицу из французов, обязав его собрать третий караван и послать его нам вслед, или разделиться…

Разделиться – это значит оставить двух или трех офицеров, одного врача и часть провианта. Разделить кухню, столовую, разделить вещи, по существу неделимые. Наконец, разделить конвой. Отдать двух или трех казаков в остающуюся часть, а с пятнадцатью, шестнадцатью казаками взяться охранять и личность императорского посланца, и казну, и подарки. Какой расчет на службу можно сделать при таких условиях?! Скольким ночью придется отдыхать и скольким придется стоять на страже после дня, проведенного в хлопотах по нагрузке и разгрузке каравана, в путешествии на муле в течение 6–8 часов при 30-градусной жаре, при отсутствии воды!.. А как пойдет остальная часть отряда, имея только двух нижних чинов на охрану, для вьючки верблюдов, для надзора за караваном? А охрана необходима, и охрана сильная и внимательная. Не говоря уже про опасность от хищных зверей, от гиен и шакалов, могущих утащить кожаные предметы, сапоги, седла, чему имелись прецеденты, или изуродовать спящих, нужно считаться и с сомалийскими разбойниками. Целые племена сомалей, до 2000 человек, поднимаются иногда на грабеж по сомалийской пустыне. Издали следят за биваком их востроглазые разведчики – они высматривают время, когда усталый, изнуренный походом часовой, склонившись на ружье, задумается о далекой родине и сон невольно смежит его очи, когда страж абиссинец, подстелив свою шамму[51]51
  Широкий плащ-накидка, схож с римской тогой.


[Закрыть], разляжется между камней, звезды потухнут, а рассвет еще не заблестит, – тогда, раздевшись донага, слившись с черными камнями и темным песком, с копьями в руках и кинжалами в зубах они кидаются со всех сторон на бивак, как змеи скользят между камней и режут сонных путешественников, режут стражу, режут верблюдовожатых. Когда они прикончат всех, они кидаются на багаж и делят добычу…

Так был зарезан французский купец с женой, так было зарезано еще шестеро туристов. Мы получили анонимное письмо на имя начальника миссии с извещением, что на нас, весьма вероятно, будет произведено нападение. И при таких условиях приходилось охранять караван с 16 казаками, караван из 111 верблюдов с крайне упрямыми верблюдовожатыми. И еще тяжелее, еще более жутко придется тому каравану, который пойдет с двумя казаками.

Вечером пришел караван из 111 верблюдов, и ясно стало, что разделение необходимо.

Начальник миссии собрал под вечер совет из офицеров и врачей, и ввиду крайнего неудобства разделения решено было сделать всё возможное к тому, чтобы нагрузить всех верблюдов, если же это окажется немыслимым, оставить поручиков А-и и Д-ва, кандидата Кузнецова и казаков Могутина и Демина, а с остальными двинуться во что бы то ни стало с бивака. С вечера мною были отданы распоряжения для похода. Назначен караул к денежным ящикам и царским подаркам, оцепление вокруг бивака, люди для снятия палаток и для наблюдения за вьючением. В восемь часов вечера протрубили зорю, пропели молитвы и гимн, я поздравил казаков с походом на завтра, и, полные надежд на выступление, мы заснули в палатках Амбули.

6 декабря, день тезоименитства государя императора, должен был быть для нас вдвойне радостным: мы должны были выступить, наконец, с бивака. В четыре часа утра проиграли подъем, почистили мулов и начали собирать палатки. Через два часа наш лагерь являл из себя полную картину разрушения. Всюду кипела работа, здесь валили палатки, там укладывали чемоданы, собирали вьюк. Увязая в песке, бродили люди по биваку, торопливо собирая вещи. И в то время, как эта суета, эти свернутые и упакованные палатки показывали наше намерение скоро двинуться в путь, ни одного верблюда не было приведено из стада, ни одного седла не положено им на спину. Абаны беспечно валялись на песке, а сомалийцы, верблюдовожатые, сидели в кругу на корточках, подняв кверху свои копья, и думали крепкую думу. Им словно дела не было до нас, будто не мы им платили, не на наши деньги они были наняты, не для наших грузов.

Люди собрались на молитву, потом пропели гимн, прокричали за здоровье императора «ура», всё, что могли сделать в этот высокоторжественный день, заставший нас за работой, и были распущены для отдыха. Около десяти часов утра пришли первые шесть верблюдов, абаны, араб Саид-Магомет, получивший вчера за хлопоты по устройству каравана для Красного Креста орден Станислава 3-й степени и теперь пришедший помочь нам, несколько верблюдчиков обступили наши ящики и пробовали их тяжесть, обдумывая способ их погрузки. Повторялась история первого каравана. Того не хочу, другого не желаю – ящики с деньгами так тяжелы, что больше двух их класть на верблюда нельзя (в каждом ящике 1500 талеров Марии Терезии 1780 г.), ящики с подарками громоздки, их и совсем брать не желают, словом, по испытании выходило, что более четырех пудов на каждого верблюда класть не приходится и мы можем поднять меньше половины всего груза. И всё это заявлялось с нахальным сознанием собственной силы и нашей зависимости от них.