Текст книги "Казаки в Абиссинии"

– Маляфья! – говорят тихо губы.

– Oh comme c’est beau[104]104
  – Ой, как это красиво (фр.).


[Закрыть], – переводит Ильг.

Маленькие руки трогают материю.

– Наденьте его на мальчика.

Мсье Ильг обращается на минуту в горничную и облачает одного из пажей в парчу и камни.

Императрица в восторге. Она поворачивает мальчика направо, налево, трогает камни.

– Это платье я надену в праздник Георгиса.

И она сдержала свое обещание. Восемнадцатого февраля внимание абиссинской знати было привлечено чудным царским убором Таиту.

Когда же за платьем стали подавать куски парчи, бархата и шелка и раскладывать их перед царицей, Таиту пришла в совершенный восторг. Она трогала ногтем парчу и шелк, как бы желая испытать их, выдергивала нитки и смотрела их на свет.

– Очень хорошо, – сказала она. – И раньше мне дарили куски материи, но раньше это были маленькие кусочки, из которых ничего нельзя сделать. – Теперь же! О, какая масса! Я всё, всё могу сделать, что хочу!..

Через полчаса посланник откланялся императрице, аудиенция была кончена…

Первым сановником в Аддис-Абебе в настоящее время считается дядя Менелика, рас Дарги. Этот старик, пользующийся большим влиянием на императора, каждый день из своего далекого дома приезжает обедать в Гэби.

Он живет на окраине Аддис-Абебы, на небольшом холме. По неширокой тропинке подъезжаешь к высокому забору из жердей – это двор раса Дарги. Несколько грязно одетых ашкеров толпится на дворе. Домоправитель, старик в белой с красным шамме, встречает у дверей и ведет нас во второй двор, там поставлен новый круглый каменный дом с окнами из кипарисового дерева, с круглым крыльцом и высокими дверьми. Двор не прибран – тут торчит сухая желтая трава, там насорено сеном, навален навоз, щепки. По ступеням, сделанным из необтесанного камня, подымаешься на крыльцо, с крыльца попадаешь в обширный круглый зал. Посередине на жестяном квадратном подносе горят щепки, которые то и дело кидают особо приставленные слуги. Против этого своеобразного камина на альге – четырехугольной раме на ножках с натянутыми на нее ремнями, покрытой коврами и подушками, – сидел рас. Он ожидал русского посла, так как в Абиссинии есть обычай всегда уведомлять вперед о своем прибытии, без этого вы рискуете не быть принятым.

Два стула и две маленькие скамеечки были предложены нам. Мы уселись, и начался обычный светский разговор – «как доехали», «здоровы ли», «какая холодная погода».

– У вас, впрочем, холода еще больше, – сказал Дарги.

И пошел пересказ о русских морозах. Хозяин поманил пальцем управителя, шепнул ему несколько слов, и нам подали четыре стеклянных стакана, наполненных мутным желтым тэчем. Мы должны были выпить натощак по полстакана, потом поднялись, пожали руку Дарги и вышли во двор.

От раса Дарги мы поехали к геразмачу Убие, потом к расу Микаэлю.

Геразмач Убие живет на биваке – он гость в Аддис-Абебе. Если комната раса Дарги, дяди императора, первого сановника Абиссинской империи, выглядела такой спартанской, без единого украшения, без тени комфорта, то помещение Убие было еще проще. Такая же круглая постройка, альга, накрытая коврами, тот же тэч, мутный, пряный, противный в большом количестве, даже разговор такой же точно, вялый, неопределенный.

Спросите любого сановника в Абиссинии, каково положение дел в стране, где Маконен, где войска Тассамы, – ваш вопрос сочтут за величайшую бестактность, и вы можете быть уверены, что вам не ответят. Эти воины от рождения отлично умеют держать свою тайну, тайну своей родины – и поневоле тянется скучный светский разговор о погоде, о пути, расспросы о стране…

Среди Аддис-Абебы, на невысоком холме, окруженный банановыми кустами, стоит дом главного прокурора Абиссинии, восьмидесятилетнего старика Афанегуса.

Те же привратники, те же слуги в белых шаммах, та же альга. Афанегус лежал на ней больной и унылый. Это старик, способный оживиться, когда его затронут за живое. Когда-то это был адвокат, хорошо знающий закон, с твердым характером и чисто юридическими способностями. В те времена сам Менелик правил судом. Во всех своих приговорах он встречал энергичного противника в лице Афанегуса. Наконец этот вечный протест надоел императору. «Так будь же ты судьей!» – воскликнул Менелик и сделал Афанегуса верховным судьей.

Афанегус женат на молодой красивой абиссинке и очень ревнив. Он изъявил желание посмотреть конвой начальника миссии. Шесть рослых казаков вошли в зал и дружно гаркнули: «Здравия желаем, ваше превосходительство». Это очень понравилось Афанегусу, и он просил разрешения угостить их тэчем.

От Афанегуса нам предстояло сделать визиты духовенству Аддис-Абебы, трем епископам, двум привезенным из Александрии коптам, абунам Матеосу и Петросу, и одному абиссинскому – Ичигэ.

У абуны Матеоса во дворе разбит сад. Широколистные бананы кидают вверх бледную зелень, вдоль песчаных дорожек растут сухоцветы и лупинусы, от высокого кипариса пахнет миром и тишиной монашеской жизни. Привратник доложил о нашем приходе и жестом, не лишенным грации, пригласил нас войти. Приемный зал абуны был полон народа. Прямо против входа на альге, накрытой бархатным покровом, расшитым золотом и весьма напоминающим наши плащаницы, между двух подушек сидел… самый обыкновенный греческий монах. Полное белое лицо, черные кудри, сбегающие волнами к ушам, черная борода и усы, холеные, лоснящиеся от ухода, на голове черный платок, подобный нашему клобуку, и темная, шитая золотом одежда… У его ног, на полу, отдельными кучками сидели священники и слуги абуны Матеоса и совершали трапезу. Шаммы были повязаны поперек плеч, что очень напоминало наших дьяконов. Слуги ели молча, священники, сидевшие у самых ног абуны, тихо шептались. Служители вносили стеклянные графинчики с тэчем и раздавали каждому по одному, и обедавшие, загибая кверху темные шеи, пили этот тэч. Большие блины инжиры и корки хлеба быстро расходились по рукам.

– Вам не помешает это угощение? – спросил абуна.

– Они кончают.

Мы ответили, что очень рады видеть абуну, занятого добрым делом.

– Это у меня каждое воскресенье, – сказал абуна и приказал задернуть занавески.

Тонкая белая материя разделила зал на три части, в двух крайних шло угощение, в середине сидели мы.

Начался разговор, такой же, как был и у Афанегуса, и у раса Дарги. Через минуту нам подали прекрасный тэч. Сваренный на меду, почти прозрачный тэч абуны Матеоса не имел того противного привкуса, который он обыкновенно имеет. При прощании абуна подал нам квадратный крест ажурной работы, усеянный самоцветными камнями, и мы, и казаки конвоя, по желанию Матеоса, приложились к нему.

Другой абуна Аддис-Абебы, Петрос, живет в бедном деревянном доме. Он гость здесь, настоящее его местопребывание – Анкобер.

Это тоже черноволосый монах, плохо говорящий по-абиссински. Он извинился за простоту своей хижины, потом порылся где-то подле себя и подал начальнику миссии три лимончика. Большие, навыкат, глаза его загорелись, он говорил с жаром и про свою бедную жизнь здесь, и про надежды уехать скоро в Иерусалим.

Ичигэ живет так же, как и абуны. У него темно-коричневое лицо и руки, седая борода. Это веселый, не без некоторого юмора старик, угостивший нас отвратительным вареным чаем, поданным в маленьких кукольных чашечках.

Этим лицом заканчивались наши посещения туземной абиссинской знати, со всеми познакомились, всех узнали… И как Гэби со своими солидными каменными постройками, окруженное каменной стеной, с фонтаном, садами и мастерскими неизмеримо выше стоит бедных домов сановников императорского двора, так и личность Менелика, «царя царей, льва колена Иудова», ярко горит над всеми. Его зоркий пытливый ум старается смотреть дальше, глубже, провидеть будущее его родной империи. Его всё интересует, всё занимает. Старый его знакомый, генерал-майор Шведов, послал ему фотографии коронования государя императора, Исаакиевского собора, парада войск на Марсовом поле, его самого. Подробно расспрашивал Менелик о каждом камне собора, о порядке коронования, и, узнав, что русский император сам возлагает на себя корону, Менелик радостно воскликнул: «Так же, как и я!» Всякое сходство с Россией ему льстило. Ни французы, ни англичане, ни итальянцы его не интересовали, а как в России? Что в России? Это было ему и интересно, и важно, и если что-либо в далекой холодной России было похоже на Абиссинию, – это его трогало и восхищало…

Скромный молчаливый воин Маконен, быть может, один понимает своего государя. Он давно уже обзавелся хорошим домом, он давно следит и интересуется всем, что делается вне его родины. Остальные придворные Гэби просты и бесхитростны. Их жизнь течет мирно и спокойно, из темного эльфина они проходят на альгу, где ведут беседы со своими клиентами, оттуда к негусу или в свое имение, а когда короткий африканский день окончится, они идут снова в темный эльфин, в объятия своей законной или незаконной жены. Охота или поход перервут на время их мирный жизненный строй, а потом снова полудремотные споры, усыпляющий тэч и мягкая альга.

Глава XXIV
Абиссинское войско

Вербовка армии – Солдатская жена – Численность армии – Военная иерархия – Награды за воинскую доблесть – Понятие о дисциплине – Пехота – Бой – Кавалерия – Лошади – Манера езды – Причина победы над Италией – Уважение к русским

В Абиссинии нет армии, как нет и мирных жителей. Всякий абиссинец с юношеского возраста и до глубокой старости – солдат. Жена его – солдатская жена, и дети – дети солдата и будущие воины. Абиссинец родится с мыслью о войне, всё детство проводит в походах, видит богатство, красоту и довольство только от войны, любит войну и считает ее исключительным своим занятием. Строить дома, обрабатывать землю, даже торговать – унизительно для истинного абиссинца, он может только воевать, быть в походах, охранять особу своего начальника.

Природа наделила абиссинца прекрасными военными качествами: абиссинцы храбры, горячи в деле, выносливы на ходьбу, на жару и на холод, обладают почти исключительными способностями бегать по горам, не задыхаясь, неприхотливы в пище и обладают зорким метким глазом…

Абиссинец служит по вольному найму своему начальнику. С ним вместе он совершает походы, за него борется и за него умирает. Есть солдаты негуса Менелика, раса Маконена, раса Уольди, есть абиссинские солдаты у французского резидента, при каждом из членов русской миссии были свои наемные солдаты. Солдаты раса Маконена исполняют приказания, получаемые ими только от имени своего раса, сам Менелик в них не властен; мой, ваш ашкер повинуются мне, вам и больше никому. Тот, кто нанял, кто зарегистрировал, тот и начальник.

Благодаря такому понятию о военной службе Абиссиния еще долгое время будет государством феодальным. В настоящее время все вице-короли признали своим негусом, или императором, Менелика и повинуются ему, но войска повинуются только своим расам.

Абиссинский солдат дешево обходится своему королю. Ему нужна одежда, вооружение и продовольствие, а затем редкие подарки за выказанную храбрость или особо верную службу. Право перехода от одного раса к другому не преследуется. Правда, перешедший уже не может вернуться назад, но на новом месте его принимают охотно.

За абиссинским солдатом повсюду следует его подруга жизни. По большей части это его гражданская жена, реже церковная и еще реже любовница. Только самые молодые холосты. Она стирает одежду своего мужа, растирает дурру в муку, варит рис, печет инжиру, несет запасные патроны, в бою своим визгом в тылу армии вдохновляет на победы. Вы всегда узнаете ее, стройную и довольно красивую, одетую только в длинную рубаху из необыкновенно грубого и грязного холста, когда-то белую, узнаете ее, потому что она подойдет к вам и, скромно потупив глаза, попросит… патронов… Или вы увидите ее у отверстия соломенной хижины, величиной не больше собачьей конуры, чистящую винтовку и поющую жалкую песню без слов и без музыки.

Эти жены и пегие, белые с желтым, длинношерстные собаки – непременная принадлежность абиссинского войска.

Сказать, сколько в Абиссинии солдат, очень трудно. Численность армии колеблется ежегодно. Есть поход, война – и почти все мужчины покинули свои бедные хижины и ушли со своим расом; нет войны – и мирно ходят вчерашние ашкеры за ненавистным плугом, чутко прислушиваясь, не пахнет ли порохом, не затевается ли где-либо новый поход. Есть солдаты, которые всегда остаются при своих расах, подобно нашим действующим войскам; есть солдаты, которые являются по первому призыву своего раса, так сказать, ландвер Абиссинии, и, наконец, в минуту опасности для отечества вся Абиссиния встанет как один человек – это ее ландштурм, или ополчение. Я полагаю, что действующие и резервные войска вместе должны составить до полумиллиона ружей, но предупреждаю, что всякая цифра будет голословна.

Абиссинские войска по роду оружия делятся на пехоту, ездящую на мулах пехоту, кавалерию и артиллерию. Специально инженерных войск нет, как нет и вспомогательных войск, военных врачей и пр.

Пехота по численности составляет большую часть войска, ездящая на мулах пехота есть только у раса Уольди в количестве от 7000 до 8000, кавалерия состоит из специально абиссинской и из вольных дружин – галласских конников, наконец, артиллерия, около 70 итальянских горных орудий, находится в корпусе раса Мангаши в армии Менелика.

Все эти войска собираются в армии числом от 10 000 до 100 000 человек, управляемых самим расом. В помощь себе рас имеет: начальника авангарда, или фитаурари, начальника правого крыла, или кень-азмача, начальника левого крыла, или геразмача, и начальника тыльного отряда, или уобо. Каждый из этих начальников и в мирное время пользуется большою властью, управляет какою-либо областью, городом, получает от своего раса имения и рабов для их обработки. Большинство этих должностей переходят от отца к сыну, и из них-то и образовалось абиссинское дворянство. В мирное время эти лица ходят в сопровождении нескольких десятков солдат, надевают чистую шамму, иногда носят серую фетровую плантаторскую шляпу, длинную саблю и револьвер. Их телохранитель носит перед ними ружье. Почти всегда это люди, отличившиеся в бою, а потому они имеют или щит, отделанный серебром или золотом, или львиную гриву на лбу, или леопардовый лемпт. Они редко ходят пешком, но почти всегда ездят на богато украшенном муле, имея впереди себя лошадь. Это те люди, на которых лежит и мобилизация вверенных им тысяч, и снабжение их оружием, и сбор подати с земледельцев галласов, получение таможенной платы с купцов, – словом, в мирное время это высшие административные власти округа.

Под ними находятся тысяченачальники, сотенные, или баламбарасы, и пятидесятники, или баши. Всякий абиссинский солдат может храбростью добиться этих чинов, да и не только этих, но и звания геразмача, кень-азмача и даже фитаурари… Тысяченачальник, баламбарас и баша имеют чистую белую шамму с красной полосой поперек, богатый атласный или шелковый лемпт, щит, саблю, револьвер и ружье.

Под ними – более мелкие начальники, или шумы, только чистотой своих костюмов выделяющиеся среди солдат.

Абиссиния военная страна. Военная служба, личная храбрость дают здесь положение в обществе, и красивый костюм, и богатого мула, и, как следствие всего этого, самое дорогое для абиссинца – почет и любовь женщин.

Хотя в Абиссинии и есть в настоящее время пять степеней ордена Звезды Эфиопии и столько же степеней ордена Печати Соломона, но ордена эти созданы преимущественно для иностранцев, и, если я не ошибаюсь, из абиссинцев их имеют только рас Маконен, рас Уольди, геразмач Иосиф и рас Дарги. Да и куда бы их навесил полуголый абиссинский солдат?! Но храбрость в бою награждается расом или самим негусом пожалованием особых украшений на костюме. Заслуженный воин получает прежде всего щит, который всюду носит перед ним особый ашкер. Щит круглый, выпуклый, около полуаршина в диаметре, украшенный серебром, если он пожалован расом, и золотом, если его дал сам негус. Затем жалуются боевые плащи, или лемпты. Они бывают просто шелковые, атласные, шелковые, шитые золотом, простые из шкуры леопарда и леопардовые, отделанные золотом, – это они-то и образуют при сборе абиссинского войска ту чудную пеструю картину, что чарует и ласкает глаз. За особые подвиги жалуется золотой или серебряный убор на мула или на лошадь, шелковая попона и шитый шелком цветной суконный чепрак. Высшая храбрость награждается пожалованием львиной гривы, которая надевается в высокоторжественные дни на голову наподобие венчика.

Подвиги, совершенные в мирное время, например убийство льва или слона, не остаются без награды. Всякий, убивший этих животных, обязан представить львиную гриву и слоновые клыки негусу, так как эти предметы составляют собственность государства, но не частных лиц. За каждого убитого льва от негуса жалуется тонкая золотая цепочка около вершка длиною для ношения в левом ухе. Убивший слона имеет право в течение года носить особую пышную прическу на голове.

Удивительно красив и картинен абиссинский военачальник в парадном своем уборе. Золотистые длинные волосы льва, словно огненный венчик, сверкают на солнце, отчетливо рисуясь каждой отдельной прядью на черных курчавых волосах их обладателя. Лицо полно благородной энергии, силы и мужества. Две-три золотые цепочки (знак, что обладатель не терял зря мирных своих досугов) висят из темного уха. Поверх шаммы накинут лемпт из чудного меха черной пантеры с серебряным позументом по краю и пышным аграфом на цепке у шеи. Тонкая шелковая белая рубашка опоясана ремнем со многими патронами и револьвером на тонком черном шнурке. Босая нога опирается большим пальцем на тонкое стремя. Красные сафьяновые ножны кривой и длинной сабли, заткнутой за пояс, торчат с правого бока. Седло покрыто суконным, шитым цветными шелками вальтрапом, уздечка расшита золотыми и серебряными бусами по цветному сафьяну, на шее звенит массивный серебряный ошейник с бубенцами, а жирный круп мула накрыт цветной шелковой попоной. Сам мул не идет, а плывет в крутом сборе, чуть колебля широкую и блестящую жирную грудь свою и сверкая умными глазами.

Впереди ашкер с магазинкой Гра-Кропачека, за ним ашкер с златокованым щитом, так и сверкающим на солнце, и сзади еще человек сто солдат в белоснежных шаммах, с ружьями Гра на плечах. Это ли не торжество победителя! Это ли не награда храброму за труды и лишения войны…

Абиссинское войско не имеет точного деления на полки, батальоны и роты, но тем не менее некоторое подобие такого деления есть. Армия какого-либо раса знает его и знает тех кень-азмача, геразмача и тысяченачальников, которые под ним состоят. Каждый солдат знает своего шума, или башу, но число солдат у шумов неопределенно – от 10 и до 100.

Передача воли начальника делается исключительно приказаниями, которые разносятся или ашкерами, или, чаще, непосредственно выкликиваются старшим начальником и повторяются всеми младшими. Я видел сигнальные трубы в корпусе Уольди Георгиеса, слышал заунывные звуки их, но я не думаю, чтобы это были правильно организованные и понимаемые всеми сигналы. Может быть, еще они имели значение при подъеме войска с бивака, сборе его после боя и прочем, но перестроений или передвижений делать по ним было бы нельзя ввиду своеобразного понимания абиссинцами воинской дисциплины.

По нашим установлениям воинская дисциплина состоит в точном и строгом соблюдении всех правил, предписанных военными законами. Но так как в Абиссинии еще нет военных законов, то и дисциплина опираться на них не может. Абиссинский солдат своеобразно разумеет повиновение начальнику. Всякий воин у абиссинцев «знает свой маневр» и действует по своему разумению, на свой риск и страх. Начальник дает только общую задачу, указывает цель, которой нужно достигнуть, а затем бой разыгрывается почти помимо его воли.

Во время Адуанского сражения один из офицеров раса Маконена – Марк, залегая во главе тридцати человек в стрелковой цепи против итальянских башибузуков, заметил, что они намереваются занять холм, лежащий между ним и итальянской позицией и имеющий командующее значение на этом участке позиции. Имея приказание раса атаковать итальянцев после подготовки огнем, Марк обратился к своим солдатам с предложением перебежать на этот холм.

– Перебежим вперед, – сказал он, – иначе башибузуки займут холм и нам плохо будет.

– Чего перебегать-то, и здесь хорошо, – ответили одни солдаты.

– А и то перебежим, – говорили другие.

– Трусы! Собаки негодные! Чего боитесь, там место для боя много лучше. – И Марк вскочил и побежал к холму, за ним сорвались и другие. Позиция была занята, и башибузуки отступили.

Рас Маконен «сильно ругался», по свидетельству Марка, управляя боем. Личный пример, понимание всеми пользы того или другого движения – вот что заставляет перестраиваться, передвигаться войска. Солдат идет на самую смерть за начальником, если он понимает только цель своей жертвы. Жизнью он не дорожит, в ней слишком мало для него приманок.

Но сам негус не заставит его пойти туда, где, по его мнению, нечего делать. Абиссинское войско не будет сражаться там, где климат нездоровый, где, по его мнению, не стоит воевать. Он готов умирать от пуль и сабель неприятеля, но не от лихорадки. Он приготовит пищу, постирает одежду начальнику, разведет бивачные огни, если нужно, выкопает ров, но только в том случае, если сам своим солдатским умом признает это нужным и полезным. При русской миссии было двенадцать человек солдат при офицере, данных ей из армии раса Маконена для сопровождения. Когда часть ящиков была покинута в Дэру, я обратился к офицеру с просьбой отрядить нескольких ашкеров для скорейшей отправки вещей. Офицер отказался, сказав, что солдаты ни за что не исполнят его приказания. Они назначены лишь для личной охраны миссии, но не для понуждения купцов. Точно так же они остались равнодушны к тому, что купцы бросились на слугу начальника миссии, так как они охраняли только начальника миссии. Не всякое приказание исполняется. При перестроениях всякого рода немаловажную роль играют длинные и тонкие жерди, которые имеются в руках у каждого начальника. Вслед за приказанием начальник, который всегда на муле, кидается и бьет по головам нескольких офицеров, те бьют солдат – и желаемый порядок устанавливается. Но солдаты из строя кричат на начальника – это не то жалоба, не то прямо брань.

Наружного чинопочитания я у солдат не заметил. Правда, в Абиссинии всюду есть известные правила приличия, которые по отношению к старшим начальникам соблюдаются и в войске; так, не принято громко говорить с начальником, но говорят вполголоса, почти шепотом, при разговоре с начальником рот всегда прикрывают углом шаммы, чтобы скверное дыхание подчиненного не коснулось лица начальника; наконец, при встрече с кень-азмачем или другим старшим начальником солдаты кланяются ему в пояс, но всё это относится только к высшим сановникам. Перед баламбарасом же солдат будет хладнокровно лежать на земле и отвечать крайне грубо и неохотно.

До сих пор мы видали абиссинские войска только обороняющими свои интересы, когда у каждого солдата была вполне понятная ему идея обороны своего дома, своих полей. Ходили еще абиссинцы в походы на галласов, харарийцев и пр., тут каждый шел из-за добычи – и дрались хорошо. Но не думаю, чтобы абиссинские солдаты были хороши как борцы за идею, менее осязательную для каждого из них.

Если европейские армии состоят преимущественно из пехоты, главным образом потому, что содержание пехоты дешевле обходится для страны, нежели содержание какого-либо другого рода оружия, то в этом отношении Абиссиния далеко опередила другие державы, потому что содержание ее пехоты почти ничего не стоит государству.

Абиссинский пехотинец по боевым своим качествам близок к идеалу. Среднего роста, пропорционально сложенный, худощавый, с широкою грудью, на прочных мускулистых ногах, пятка которых покрыта такой кожей, которую ножом не разрежешь, – он пройдет всюду и везде во всякое время года, днем и ночью. Семьдесят, сто верст в день – это обыкновенный переход для абиссинского пехотинца, семь-восемь верст в час – обычная скорость движения. По горам, по острым и твердым каменьям, по топкому и липкому чернозему, через заросли колючих мимоз он идет одинаково скоро и легко. Ему не нужны обозы. Спит он, прикрывшись шаммою и – в лучшем случае – войлочным бурнусом, сшитым наподобие нашей бурки, ест два-три блина инжиры, горсть рису, немного красного перцу и чесноку, редко-редко сырого бараньего мяса или мяса быка. Как все дети пустыни, он обладает зорким глазом и легко ориентируется даже и на совершенно незнакомой местности. Стрелки абиссинцы недурные, но на небольшую дистанцию, дальше постоянного прицела не пошли, и почти никто не знает установки и употребления прицельной рамки. Любимое развлечение их: метание копий (употребляют обыкновенно тоненькую камышовую палочку) и стрельба в цель – бутылку, черепок, белый камень…

Одежда пехотинца состоит из длинной, до колена, рубахи, коротких и довольно узких полотняных штанов и белой шаммы. Головного убора и сапог не полагается. В обыкновенное время все эти вещи сомнительной чистоты и серо-желтого цвета, на парад и в бой всё это или надевается новым, или ослепительно белым от хорошего мытья и сушки.

Вооружение состоит из ружья, обыкновенно четырехлинейной винтовки, у большинства – системы Гра, но есть и итальянские Веттерли и Генри Мартини; я видал также винтовки Винчестера, магазинки Гра-Кропачека с подствольным магазином и простые охотничьи двустволки.

Холодное оружие имеется не у всех и состоит из длинной и кривой сабли в красных сафьянных ножнах, заткнутой за пояс с правой стороны. Клинок французской работы и очень плохого качества. У некоторых есть итальянские сабли в железных ножнах или штыки от французских или итальянских ружей.

Каждый солдат имеет пояс из широкого куска сафьяна с гнездами для патронов; патронов носится от 36 до 50. Офицеры и старшие начальники, кроме ружья, которое носит их слуга, имеют при себе револьверы. Я видел револьверы всех систем – Мервина, Смита-Вессона и др.

В армии раса Уольди есть пехота, посаженная на мулов. Вооружение и снаряжение ее такое же, как обыкновенной пехоты, но скорость движения до 12–15 верст в час. Говорят, что ее только 7–8 тысяч. Запасов фуража она с собой не возит, но довольствуется подножным кормом и реквизициями.

Строев, как мы их понимаем, абиссинская пехота не имеет. Первоначальным построением для получения приказаний, для сбора после сражения, перед началом движения является подковообразный строй, причем люди становятся в 3–5 шеренг. Если отряд невелик, то становятся в развернутом строе в две-три шеренги; ни равнения, ни ранжира не держат. Ружья держат почти все на плече, впрочем, при встречах я видел некоторых солдат, которые держали их отвесно перед собою, вроде как бы «на караул».

На походе всё это сильно растягивается. Каждый знает, куда он должен прийти и когда, а затем соображает свой путь по-своему. Идут толпою, то и дело переходя в бег, разговаривая, перекликаясь, бранясь. Останавливаются, чтобы вынуть мимозу, засевшую в ногу, чтобы оправиться, выпить воды, зайти в хижину и добыть молока или тэча, ни у кого не спрашиваясь, а потом догоняют бегом, иногда несколько верст подряд. Среди солдат видны слуги, ведущие в поводу мулов своих господ, ослы с палатками, мукой и патронами, лошади, солдатские жены, нередко с детьми, привязанными за спиной или сосущими грудь даже во время движения. Позади всех гонят баранов. Тишины нет. Все говорят на трескучем абиссинском языке, будто все бранятся между собой. Начальники на мулах подгоняют палкой солдат.

– Мынну, мынну[105]105
  Сокращенное мындерну – «что такое?».


[Закрыть]? – слышно то и дело, и тонкая жердь свистит по голым затылкам…

На бивак становятся кругами. Палатка начальника, кругом палатки офицеров, кругом них сделанные из соломенных снопиков хижины солдат. Покой охраняется часовыми – забанья, которые лежат, вроде наших секретов, и дремлют, одним ухом чутко прислушиваясь к ночной тишине.

От бивака до бивака идут иногда по 18 часов подряд. На биваке пекут на маленьких жаровнях инжиру и, если начальник подарил, режут быка или барана и руками рвут сырое, еще дымящееся мясо.

Для боя делается особое словесное распоряжение. Впрочем, и без него всякий знает свое место. Это казачий «вентерь» – пешком, ряд пехотных лав, растянувшихся наподобие бесконечного мешка или рыболовной сети. Строятся задолго до позиции противника, верст за пять, а затем по примеру, приказанию, крику начальника бегут, поощряя себя криком: «Айгумэ! Ай-гумэ!» – кричат одни, «А-ля-ля-ля-ля-ля!» – кричат другие, третьи называют имя начальника, вспоминают имя Божие, имя Богоматери. Бегут долго. Залягут за горой, куда не долетают неприятельские пули и снаряды, и опять бегут быстро, как только позволяют бежать легкие горца, нога вечного пешехода. Бегут, несмотря ни на ядра, ни на пули. Подбежали шагов на двести, и все залегли. Никого не видно. Каждый нашел для себя камень, куст, пучок травы, ствол дерева. Начинается огонь. Патроны берегут. Каждый выстрел наверняка, каждая пуля несет смерть. И вот ряды неприятеля поредели… время атаки…

Абиссинская атака ужасна, непереносима для западноевропейских нервов. Это шумный ураган, полный воплей, визга, надвигающийся с ужасающей быстротой. Бьют чем попало – штыком, прикладом, саблей, – пронеслась одна лава, охватила с флангов, наткнулась на резервы, бросилась к обозам, а за ней уже летит другая, третья, четвертая, пятая…

Крик, ругань, проклятия. Белые шаммы развеваются по ветру, черные ноги прыгают через камни, глаза горят… Это не люди, это звери, нападающие на добычу…

Дрогнул враг, побежал… Его преследуют по пятам, преследуют днем и ночью, не отстают, гонят по степи, через реки и горы. Берут в плен, расстреливают, колют.

После боя у Челенко абиссинцы гнали хараритов не переставая десять часов, на плечах ворвались в городские ворота и остановили свое преследование только тогда, когда жалкие остатки армии Абдула-Аги вместе с ним самим не бросили оружия к ногам разъяренного победителя.

Деятельную роль при преследовании играет кавалерия.

Абиссинская конница состоит частью из абиссинцев, частью из галласов-добровольцев и образует дружины в несколько сотен человек.

Абиссинцы – плохие наездники. Вся их езда основана на равновесии. Лошади арабские, нервные, небольшие. Вследствие того что езда или, вернее, скачка на них начинается с двухлетнего возраста, при крайне скудном питании, редкие из них к четырем-пяти годам достигают полного развития. Большинство узкогрудые, беззадые, с разбитыми ногами. Конское снаряжение состоит из ленчика с путлищами[106]106
  Ремень, на который к седлу привешивается стремя.


[Закрыть] и стременами, потника, нагрудника, пахвов, мундштука и недоуздка. Все лошади некованы.