Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Глава XVI
В гостях у абиссинского помещика

Первый день Рождества Христова – Дурго раса Маконена – Приглашение Уонди – Зеленая столовая – Оригинальная сервировка – Радушие хозяина – Возвращение домой

Двадцать пятого декабря, в первый день Рождества Христова, в девять часов утра в столовой палатке, у конвойного образа, в присутствии начальника миссии, господ офицеров, врачей и конвоя были прочтены молитвы, и хор казаков, управляемый искусной рукой д-ра Щ-ва, пропел тропарь и кондак праздника, было прочтено Евангелие и соответствующие дню молитвы. Усердно молились казаки вдали от родины, вдали от всего милого сердцу, в чужой стране, в жаркий рождественский день.

Днем длинная процессия ашкеров в белоснежных шаммах и женщин с корзинами, укрытыми красными платками, принесла дурго из имений раса Маконена. Громадный рыжий бык с жирным горбом на шее шел впереди всех; сзади вели тучных баранов, несли громадные блины инжиры, гомбы тэча, тарелки меда, перца и имбиря. Вязанки дров, копны сена и мешки машиллы дополняли процессию. Это было грандиозное подношение владетельного раса начальнику российской миссии, особый знак дружбы, симпатии и уважения, знак, от которого, согласно обычаям страны, отказаться было нельзя.

Этого быка ели восемь дней, из кожи его мастера-казаки поделали недоуздки для мулов, починили ременные наборы, подбили подметки.

Вечером офицеры и врачи обедали у начальника миссии. Это был званый обед под чудным южным небом, усеянным мириадами звезд, при кротком свете луны, освещавшей волшебную декорацию харарских стен, садов и холмов, при звуках родных песен казачьего хора…

А потом, 26-го, 27 декабря потекла тихая, мирная и томительно-скучная жизнь на дневках. Конвой занялся исправлением своего инвентаря. Купили ковер для палатки на случай холодов, купили кож на подметки, калили цепи для привязывания мулов – это было наиболее необходимо. Все ремни, все веревки, взятые из Джибути и Петербурга, были дочиста поедены мулами. Они грызли смолёные канаты и дочиста съедали кокосовые бечевки. По сомалийской пустыне их путали чем попало, целую ночь стерегли и всё-таки опасались бегства на безводных переходах.

Скучная жизнь у стен Харара нарушилась в воскресенье 28 декабря, когда мы были приглашены к отцу Хейле Мариама – Ато Уонди.

Ато Уонди – бывший начальник полиции города Харара и один из крупнейших помещиков Харарского округа. Он пригласил всех нас, офицеров, врачей и казаков конвоя, к себе в имение на обед… Мы должны были выехать как можно раньше, но со сборами промешкали до 10 часов и в 10 кавалькадой по склонам гор, покрытых полями сжатой машиллы, по каменным террасам, поросшим по краям громадными молочаями, кофе, лианами, жасмином и померанцами, поехали верхом на мулах к радушному абиссинскому помещику. С разрешения начальника миссии на африканский пир было взято восемь казаков.

До места пира езды было полтора часа. Вскоре на скате горы, покрытой машилловой соломой, показался сарай, сделанный из камыша и деревянных жердей. Этот зеленовато-желтый сарай был предназначен для нашего приема. Одной продольной стены у него не было, она заменялась столбами, оплетенными зеленым камышом и банановыми листьями. Поперек он делился на три части: две, по краям, – большие столовые и в середине узкая – буфетная. Правая беседка предназначалась для нас, левая для казаков. Столы, сделанные из кольев, вбитых в землю, с верхом из камыша с зеленой скатертью из громадных банановых листов, были расположены в виде буквы П. Кругом шли такие же скамьи, покрытые коврами.

Хозяин, окруженный толпою своих клиентов и слуг, ожидал нас у своеобразной постройки. Тут же был и абиссинский священник абба Ульде Мадгин в русской вязаной, черной с малиновыми полосами фуфайке и круглой шапочке, «друг русских», во время пира игравший роль шута.

Да, это был пир, а не обед, пир, воскресивший в памяти членов миссии гомерические описания, гомерические сравнения. Невольно заговорили гекзаметрами.

На скамьях вокруг стола можно было сидеть или лежать, по желанию. С шумным разговором, с восклицаниями удовольствия по адресу радушного хозяина мы расселись кругом.

Ато Уонди, мужчина лет сорока пяти, скорее толстый, плотный и коренастый, с умными ласковыми глазами, в белоснежной шамме с пурпуровой полосой вдоль нее, ходил вокруг стола, прислуживая и угощая. В его движениях было много природной грации – это джентльмен и аристократ от рождения. Его клиенты – мелкие помещики, баши и баламбарасы– сели против нас, мальчик лет пятнадцати командовал слугами, и пир начался…

Нам подали большие стеклянные стаканы и по нескольку блинов инжиры; скатерти, если не считать таковою банановых листов, нам не полагалось, не было ни салфеток, ни ложек, ни ножей, ни тарелок. В стаканы сам Уонди налил французского абсента, разбавили его водой и после этого европейского преддверия перешли на абиссинский стол. Двое слуг внесли большой красный поднос, усыпанный кусками горячей бараньей печенки, обильно посыпанной перцем. Каждый брал сколько хотел, брал руками, клал на инжиру и ел, запивая тэчем. Тэчу было сколько угодно, целое море тэча, мутного, желтого, едкого, пьяного. Его наливали из синих эмалированных чайников, из деревянных гомб, из бутылок. Мальчик-буфетчик не зевал. Едва отвернешься – глядишь, уже стакан наполнен, лукаво и ласково улыбаясь, Ато Уонди подходит чокнуться.

Кто мало взял печенки, тому сам хозяин своими руками отсыпает целую груду. По черным пальцам течет жир, но это никого не шокирует – тут так принято. Гляжу – все наши с аппетитом едят руками проперченную бледно-розовую внутри печенку. Едят до отвала, едят так, как никогда не ели, да и не будут есть, едят гомерически, запивая хмельным тэчем. На смену печенки явилась снова инжира. И так перед каждым целая гора красноватых блинов, но Уонди сыплет еще каждому свежих, лучших. Вереница слуг несет бараньи косточки, на костях кистями висят куски жареной баранины, жидкий красный перец течет по ним. Каждый рвет сколько хочет руками, помогая перочинным ножом или кинжалом. Полусырая баранина проперчена насквозь, она обжигает рот, захватывает горло. Но всякий ест, и опять-таки ест гомерически, и нельзя иначе. Зорко следит за гостями хозяин, отбирает лучшие гирлянды кусочков мяса, рвет их руками и дает.

– Малькам, – говорит он.

И столько радушия в темном лице, что невольно отвечаешь: «Маляфья» – и ешь, ешь.

Абба смешит гостей. То он передразнивает французов, забавно засовывает за шею салфетку, брезгливо ест маленькие кусочки мяса и бормочет слова, похожие на французские, то прыгает и поет духовные гимны.

Смеются от души, смеются много, так много, как и едят, да и что прикажешь делать, когда сидишь в камышовом доме, ешь с бананового листа и запиваешь тэчем, когда кругом зеленые горы и безоблачное голубое небо, когда Европа осталась где-то позади, когда сидишь в Африке!..

Вслед за бараньими кусочками целая толпа слуг внесла на жердях из кипариса запеченных целиком баранов. С копытами, с оскаленными зубами и обуглившимися глазами, несомые двумя-тремя слугами бараны преподносились каждому. Видя, что русские гости не вполне усвоили масштаб абиссинского пира и берут слишком маленькие куски, Ато Уонди взялся резать сам. У кого очутилась баранья ляжка, у кого половина бока, каждый погружался в нежное, малопрожаренное, сладковатое мясо, резал куски, обливая руки жиром, и ел их без соли, без ничего. Подгорелая вкусная кожа хрустела на зубах, Уонди отыскивал лучшие части и подкидывал их то и дело гостям. И половины одного барана еще не съели, как уже внесли второго, третьего, четвертого… По оживлению, которое слышалось из соседнего навеса, можно было предположить, что такое угощение в древнем стиле пришлось по вкусу и казакам.

К баранам подали салат с головками чесноку между его листьев, красное вино и снова тэч.

Есть стало невмоготу, но впереди предстоял чай, мед и еще тэч. Мы попросили антракт. Большинство забрало ружья и пошло на охоту стрелять маленьких колибри и длиннохвостых медососов.

По возвращении подали вареный темный чай и абиссинский мед в железных тарелках с кусочками грязного воска в нем.

Но есть уже было невозможно. Пир начался около полудня, а теперь солнце клонилось к западу, надо было думать о возвращении.

Назад ехали весело, пели песни, смеялись, вспоминая, как рвали руками полусырое мясо, как «пожирали», другого слова найти нельзя, целиком зажаренных баранов. Двое слуг Ато Уонди несли за нами в лагерь барана, увитого зелеными гирляндами; приветливый хозяин посылал его начальнику миссии, не могшему посетить этого пиршества.

Во время обеда интересно было наблюдать отношение Уонди-патрона к его клиентам. Они обедали за одним столом с нами, но им давали наши объедки, наливали им из недопитых нами стаканов, они третировались добродушным, но умным Уонди, как третировались римские мелкие граждане своими патрициями. Большие желтые псы бегали под столами и подбирали крохи, упавшие на землю, это не были собаки Уонди, это были чьи-то собаки, но их никто не гнал, так было надо… И вспоминались за зеленым столом абиссинского помещика незатейливые рассказы Ветхого Завета, и чудилось, что это не жизнь, а волшебный сон, художественная иллюстрация Книгам Моисеевым.

Глава XVII
Сборы в путь

Новый год – Наем мулов – Несогласие купцов – Новая единица веса – винтовка Гра – Разделение отряда

Для поднятия громадного груза нашего каравана требовалось более трехсот мулов; нужно было или купить их, или нанять… Но экспедиция раса Маконена в землю галлов потребовала от населения почти всех способных к работе животных, и геразмач Банти находился в большом смущении. Миссии надо было спешить, идти большими переходами, выступить как можно скорее, а начальник купцов, рас Нагадий, не мог найти желающих взять подряд на себя. Посмотрели купцы наш груз, массивные ящики с царскими подарками, и задумались. С одной стороны – желание Менелика, чтобы посла Москова без задержки отправили в Аддис-Абебу, с другой – отказ купцов принимать груз на себя, нежелание их давать мулов. Положение неприятное.

Начальник миссии предполагал выступить из Харара 31 декабря, но со всеми этими проволочками, переговорами и сборами пришлось отложить выступление до 2 января и встречать Новый год в своем лагере у харарских стен.

Темная и холодная ночь спустилась над долиной Харара. Полная луна бросила отблески на далекий купол собора, на белые стены Маконенова дворца, лиловый туман залег на кофейные плантации, и таинственно зажглись семь звезд Ориона в зените, когда мы собрались на нашу новогоднюю жженку.

Бледно-голубое пламя то вспыхивало, то исчезало в большой кастрюле, языки его то взбирались на самый верх сахарной головы, то лились огненными струями в чашку, где угасали, помешиваемые искусными руками нашего фармацевта Л-ва, поручика Ч-ова и других офицеров. Начальник миссии с супругой обещали быть на встрече, и все ожидали 12 часов. Температура в палатке быстро поднималась, приятная теплота после холодной ночи разливалась по телу. За веселой беседой, за ужином, в приготовлении которого наш повар воркун Илья Захарович превзошел самого себя, незаметно подкрался таинственный момент смены старого года новым, прошлое отходило в область воспоминания, наступало новое, новые светлые надежды возлагались на новый год, являлись новые мечты. В двенадцать раздались первые тосты, первые пожелания. И невольно мысль членов абиссинской миссии, русских, надолго оторванных от родного края, от родных обычаев, перенеслась за многие тысячи верст в родные дома, вспомнились те, которые покинуты на холодном севере, и не одна чарка доброго пунша была осушена в немом молчании за доброе здравие отсутствующих. И в эту минуту, словно напоминая, что встреча Нового года происходит не в обычных условиях, под самым лагерем протяжно завыла гиена…

Разошлись около двух часов ночи, задумчивые, немного грустные, полные воспоминаний.

1 (13) января, поутру, в конвойной палатке молились Господу Богу, а потом, несмотря на праздник, приступили к работе по снаряжению каравана.

Явился рас Нагадий, плотный человек с седым, плохо бритым подбородком, пришел геразмач с целой свитой ашкеров, пришел Ато Марша и Ато Уонди, явились купцы. Ведение переговоров было возложено на поручика Е-го, хорошо говорящего по-абиссински. Начались торги. Мы требовали пройти расстояние от Харара до Энтото, около 600 верст, в 20 дней, при уплате за мула по 15 талеров за конец, эти условия были предложены нам геразмачем и очень им одобрены. Купцы кинулись к ящикам и заявили:

– Мы не согласны брать с мула, да и вы будете недовольны. Есть ящики легкие, но громоздкие, неудобные для вьючки, на них нужны особые мулы, вы будете недовольны. Лучше брать по весу.

– Хорошо, мы согласны.

Но как брать по весу в стране, где материю и веревки продают локтями, где нет понятия о весе? Купцы предлагают взять за единицу платы вес 20 винтовок Гра одному мулу. Итак, вводится новая единица силы – локтевинтовка Гра. Мы согласны узнать вес нашего багажа в ружьях Гра, разделить на 20 и за каждую полученную единицу заплатить по 15 талеров. Кажется, дело кончено. Не тут-то было.

– Мы не пойдем до Энтото в двадцать дней, – заявляют нам купцы.

– Они не пойдут двадцать дней, – важно мычит за ними жирный рас Нагадий.

– Сколько же вы пойдете? – спрашивает К-ий.

– Нам нужно полтора месяца, – нахально заявляют купцы.

Призываем на помощь имя Менелика, но купцы уже уперлись, безмолвная стачка готова.

– Отберите наиболее громоздкие вещи и отправьте их на Эрер и далее по Данакильской пустыне на Энтото, под охраной абиссинского конвоя, – советует Банти.

Мы и на это согласны. Энтото и Харар имеют два пути – один через долину Черчер, по крутым и скалистым горам со многими подъемами и спусками, трудно проходимый верблюдами, – муловая дорога; другая – правее нее, севернее идет от Гильдессы на Эрер, а затем по Данакильской пустыне на Бальчи и на Энтото. По этому пути идут верблюды до Бальчи, а далее носильщики и мулы.

Но купцам и этого показалось мало. Какие мы ни делали им уступки, как бы ни уменьшали свои требования, они все были недовольны. Часы проходили за этими переговорами, мы теряли терпение и ни к чему не могли прийти. Они говорили свое «твердое слово» и тут же нарушали его. Пришлось обратиться к геразмачу. Геразмач допросил их.

– Вы правы, они виноваты, – сказал он и приказал забрать купцов в тюрьму.

Утешительного в этом было мало. Мы всё-таки сидели на месте в Хараре и не имели надежды выступить скоро. Геразмач советовал бросить нам купцов, взять караван на Эрер и идти через него. Там и теплее, и охота хорошая, и дойдете вы почти в то же время… В планах похода на Эрер прошел вечер 1 января.

2 (14) января около полудня явились купцы, геразмач, Ато Марша и Ато Уонди. Они согласны. Они одумались; вчера они не соглашались потому, что мулы были в Дэру (120 верст от Харара), но теперь геразмач обещал дать до Дэру носильщиков, и они могут везти наш багаж. Приступают к вешанию груза. На трех бревнах воздвигают обыкновенные весы, отбирают от солдат конвоя геразмача ружья и начинают вешать. Пять писцов палочками надписывают имя купца, который берет на себя ящики. В то же время наиболее громоздкие вещи отбирают для эрерского каравана. Вешают точно, медленно. Железный крюк изображает четверть винтовки, вешают до одной четверти, проверяют, перевешивают. Толпа купцов сидит кругом весов и смотрит за правильным весом, тут же и рас Нагадий, и Ато Уонди.

Яркое солнце освещает живописную картину. Полуголые носильщики таскают ящики, рас Нагадий в черном плаще, Ато Уонди в белой с красной полосой шамме, пестрые ашкеры кругом, три столба с примитивными весами и груда ружей. Толстяк Недодаев стоит с книжкой в руке и поверяет вес, К-ий сидит на ящике и записывает.

– Асра-анд[76]76
  Одиннадцать (араб.).


[Закрыть], – говорить араб-писец.

– Одиннадцать ружей, ваше высокоблагородие, – заявляет Недодаев, – ну, чудаки, на ружья вешают, вот бы тебе, Полукаров, свеситься, сколько ружей в тебе – то-то запалил бы!

– Шути! – огрызается Полукаров. – Ты вот смотри, они крюк положили на разновес, а ты молчишь.

– Нехай, им же хуже…

День проходит, солнце прячется за горы, а еще много вещей остается на завтра.

3 (15) января. Мы выступили, отправив 27 верблюдов по 18 талеров за верблюда на Эрер под наблюдением абиссинцев, оставив д-ра Щ-ва, кандидата К-цова и казаков Демина и Панова для сопровождения каравана, идущего от Гильдессы на Эрер, выступили около 2 часов дня в половинном составе.

Галласы-носильщики забрали часть груза и унесли его, когда оказалось, что не всё еще перевешено. Нужно было еще остаться на некоторое время в Хараре. Начальник миссии, его супруга, штат его слуг, полковник А-ов, я, поручики Ч-в и Д-ов, фармацевт Л-ов и восемь человек казаков, составляя собой ядро миссии, направились к озеру Хоромайя.

Глава XVIII
По Харарской провинции

Слуга Уольди – Тяжелый ночлег на озере Хоромайя – Праздник Крещения в Урабиле – Солнечное затмение – Недоразумения в Бурка – Бедственное положение К-го на старом ночлеге – Жизнь на походе – Выезд в Черчер

Когда живешь месяцы в палатке, когда каждый день передвигаешься с места на место, устанавливаешь колья, походную постель, стол для работы, развешиваешь оружие по стойкам, невольно привыкаешь считать палатку своим домом. Черномазый Уольди, слуга моего сожителя, в синей куртке, становится своим человеком: интересуешься его здоровьем, наблюдаешь его простое миросозерцание, задумываешься над этим человеком, судьба которого невольно связана с вашей судьбою, трудами черных рук которого вы живете, и, наконец, – любишь его.

Для него весь мир слагается из бакшиша и жалованья, с этих светлых талеров он переходит потом на источник их, на белого человека, господина, тэту – и он привязывается к вам как собака. В одних холщовых штанах, босой, накрытый ночью одной тонкой полотняной шаммой, без тюфяка и без подушки, он спит при 4° мороза на инее травы, дрожит как собака, хворает лихорадкой, а назавтра, едва раздается властный голос: «Уольди!» – уже слышен хриплый ответ: «Абьэт» – откуда-то извне, из холода и сырости травы.

Он подаст вам воды умыться, он принесет от буфетчика чаю, поможет одеться, соберет ваши вещи и, едва вы выйдете, свалит и сложит палатку. Днем, навьюченный фотографией, ружьем и бутылкой с водой, он бежит сзади мула на высокие горы, по острым утесам. Он ищет ваши вещи среди разбросанного каравана на биваке, ставит палатку, делает постель, а потом садится подле раскинутых чемоданов и сторожит имущество. Он не чужд известного сентиментализма. Вы устали с похода, вас раздражили сомали, и вы легли не в обычный час на жесткую койку. Черное лицо заглянуло под полы палатки раз, заглянуло другой…

– Мындерну?[77]77
  – Что такое?


[Закрыть] – спрашиваете вы.

– Toi malade? – участливо говорит Уольди.

– Non![78]78
  – Вы больны?.. – Нет! (фр.)


[Закрыть] – И вы отворачиваетесь к стене и думаете невеселые думы.

Уольди исчезает.

Вечером к чаю он приносит вам три апельсина. Вы далеки от города, кругом нет никаких фруктов, Харар давно покинут.

– Откуда ты достал?

– Харар. Pour toi…[79]79
  – Харар. Для вас… (фр.)


[Закрыть]

Вы позволяете ему в холода накрыться вашей буркой, спать под пристеном палатки, вам еще более жаль его…

Он не идеальный человек, нет… Вы ему даете на чай талер, он вскидывает его на руке и говорит:

– Ça nest pas бакшиш.

– Почему?

– Бакшиш – trois talers[80]80
  – Это не бакшиш… Бакшиш – три талера (фр.).


[Закрыть].

Оказывается, другим слугам дали на чай три талера, и вот норма бакшиша стала три талера. Он обидел вас, вы обидели его – и всё потому, что взгляды на вещи у вас разные: черный и белый.

В Хараре он пьянствовал аккуратно каждый день. Наконец вы сделали ему выговор – пьянство прекратилось. Вы можете его высечь, если хотите, по закону вы можете дать 15 ударов, но вряд ли подымется у вас на него рука. В конце концов вы слились с ним в одну столь отличную друг от друга жизнь – жизнь офицера и денщика. Вы лежите на койке из двух чемоданов, под одеялом, на простыне, едите два раза в день баранину, пьете чай, одеты согласно температуре – он вечно в своей старой шамме, всегда на воздухе, на голой земле, питается горстью риса да блином инжиры… По мировоззрениям, по существу, по службе – человек, по образу жизни, верности и неприхотливости – собака…

О чем он думает, когда бежит за вами, о чем он думает, когда, будто прислушиваясь, сидит на вашем чемодане и смотрит на далекие звезды?.. Он думает о том, что вы думаете, он старается проникнуть в ваши желания и предупредить их – вы будете жалеть его, когда он уйдет от вас, он будет плакать и целовать ваши ноги на прощанье…

Вы забудете его, едва только сядете на пароход и почувствуете привычное биение европейской жизни – он забудет вас, когда, подпрыгивая и потрясывая талерами, отбежит от вас на сто шагов. Вы займетесь своими делами, отдадите свою персону в распоряжение бритого Карла – он найдет другого тэту, за которым так же будет ходить. Побольше сердечного отношения к черному слуге, и он полюбит, как любил вас…

Мы выступили из Харара около 2 часов дня и в 5-м часу, всё время идя по прекрасной аллее, обсаженной молочаями, дошли до нашего бивака у озера Хоромайя.

Вид обширного водного пространства среди невысоких зеленых холмов, чуть волнующегося при легком ветерке, ласкал наши взоры, отвыкшие от воды. Хоромайя имеет продолговатую форму и по длине тянется верст на пять, имея в ширину около двух верст. Его берега густо поросли, саженей на десять от края, водорослями, далее озеро чистое и глубокое. Стада уток всевозможных пород – кряковых, нырков, широконосов, пестрых селезней, – водяные курочки, гуси и небольшие, необыкновенно пушистые гагары целыми стаями держатся подле берега. Всё озеро усеяно черными точками водяной дичи, которая свободно подпускает на ружейный выстрел. Кругом по невысоким холмам лежат галласские деревни, видны поля машиллы, отгороженные стенами молочаев.

Наш маленький отряд пришел на ночлег без провианта, без палаток, без постелей, даже без бурок и подстилок. Всё осталось позади, в Хараре, и серьезным вопросом являлось для нас – придет багаж сегодня или останется до завтра? Мы выслали Уольди сторожить наши вещи, а сами отправились на охоту. Я и поручик Д-ов обещали доставить ужин на весь отряд.

Едва только, закинув за плечо ружье, я отошел от места бивака, как целая толпа, человек в сорок, галласов с шумом последовала за мной. Знаками я объяснил им, что мне нужно только двух человек, что остальные мне только мешают, – двое выбранных мною кивнули головами в знак того, что они поняли мое желание, но и остальные не отстали. Я не отошел и десяти шагов, как уже стрелял по уткам. Как скоро галласы увидали, что птица убита, быстро сбросили они с себя шаммы и наперегонки пустились вплавь доставать дичь. Потом, со вторым выстрелом, они завели между собою очередь и безропотно лазили между водорослей, доставая птиц. Через час мой патронташ был пуст. Восемь уток, одна гагара и четыре водяные курочки были моей добычей; я возвращался домой. Уже вечерело, багровое солнце спускалось за холмы, озеро почернело, птицы скрылись в камыши.

Д-ов принес двенадцать уток, одну гагару и двух курочек, ужин у нас был, но в чем варить?

– Котлы не пришли, ваше высокоблагородие, – трагически докладывает мне Терешкин.

– А без котлов нельзя? – слышу бодрый, звенящий голос Д-ова сзади себя. – Ты их палочкой проткни да на вертеле и жарь.

– Как же так, – разводит руками Терешкин. – Нешто в чайнике попробовать?

– И прекрасно, вари в чайнике. Ты, брат, не мудрствуй лукаво, а действуй! – одобряет план Терешкина полковник.

– Слушаюсь. Попытаюсь. Только много не наваришь, – печально говорит Терешкин и с черными слугами садится щипать дичь. Мы все голодны. Утка, вареная или жареная, кажется нам лакомым блюдом.

Палаток нет. Уольди является и заявляет, что «дункан иэллэм»…

Пришла палатка полковника, и то без шестов и без кольев, а между тем холодная ночь наступает, ночь без крова и теплой одежды.

Сырой туман потянул с озера. Он задернул молочным покровом долину, пролез к невысоким холмам и закрыл предметы. Влага стала пробирать насквозь. Полковник роздал части своей палатки нам и казакам, мы разостлали их на мокрой траве и легли, накрываясь остатком холста. Ноги коченели от холода и сырости, мы лежали, сбившись в кучу, ожидая, когда проварятся наши утки.

И когда они поспели и Терешкин принес их, мы ели их без соли, руками, кладя на кислую инжиру и запивая коньяком, случайно оказавшимся у поручика Ч-кова. Но бодрое настроение никого не покидало. Острили и шутили всё время, проводили параллель между нашим плачевным положением без крова в сырую холодную ночь на берегу африканского озера и положением наших петербургских знакомых где-нибудь на балу или в театре. Шесть яиц, принесенных галласами, довершили наш ужин, и, укрывшись с головой жидким полотнищем, мы забылись тяжелым сном.

Пробуждение было неприятно. Температура упала до 0°, трава, на которой мы лежали, покрылась инеем. Я выполз из-под холста и пошел размять закоченевшие руки с ружьем, и опять толпа галласов сопровождала меня, опять при всяком удачном выстреле они кидались в воду, несмотря на утренний холод…

Но взошло солнце, пригрело зазябшее тело, и забылись невзгоды холодной и сырой ночи.

4 января. Озеро Хоромайя, дневка. Мы отошли всего 20 верст от Харара и уже принуждены делать дневку. Вчера вышла разница в счете винтовок на 21 мула. Абиссинские купцы считали больше – мы меньше. Начальник миссии предлагал прибывшему рано утром геразмачу заплатить по их, абиссинскому, счету, лишь бы выступить без проволочки, без задержки. Но гераз-мач просил перевешать еще раз вьюки. Пришлось согласиться и сделать дневку.

Около полудня прибыли купцы, поставили весы, любезный наш помощник Ато Уонди уселся управлять этим делом, арабы взяли свои карандаши и длинные и узкие листы бумаги и начали вешать и записывать багаж по купцам…

За этим занятием прошел весь день.

Наши вещи распоряжением геразмача Банти идут до пятого нашего ночлега, до Дэру, на носильщиках. Сто двадцать с лишком верст семи-восьмипудовые ящики несутся на руках полуголыми босыми людьми, несутся по страшной круче, по острым каменным утесам.

Кто эти носильщики? Всё те же галласы, трудами рук которых, лопатами вскопаны нивы и засеяны машиллой, теми галласами, что вскормили и вспоили этих сытых горбатых быков, этих белых овец и баранов.

Их с нами идет более четырехсот человек. Каждый знает свой ящик и со своими помощниками бережет его. Он принес вашу палатку и ложится подле нее, он идет за вашим чемоданом. Поутру он с видом голодного зверя ожидает, когда вы соберете свои пожитки и повалите палатку. Он хватает ящики, колья и бежит на следующую станцию. Не ставьте часовых, не стерегите имущества – галлас-носильщик сохранит вверенный ему ящик бдительнее лучшего часового, вернее сторожа. Он головой отвечает за целость сундуков и ящиков, и он скорее умрет, нежели кому-либо без приказания передаст вашу вещь. Бедно одетые, без панталон, в одной лишь грязной шамме, они сильно страдали по ночам от холодов, целые группы их можно было видеть по утрам подле догорающего костра.

Они дрожали как в лихорадке, стараясь прикрыть свои худые голые плечи грязной серой шаммой, они питались крохами сухой инжиры, и это не мешало им бегом взносить наши вещи на крутые горы. Тихие, скромные, трудолюбивые, они безропотно сносили все тягости похода, терпели холод и голод, ежеминутные оскорбления абиссинских шумов и ашкеров. Ими заведовал шейх Абдулляхи, начальник мусульман города Харара, в помощь ему было дано несколько абиссинских кавалеристов. В пестрой шамме, с ружьем Гра на плече, с длинной палкой в руках то и дело проскакивали они вдоль нашего каравана, подбодряя «вьючных людей» словами и тростью.

Абиссинец-победитель, абиссинец-завоеватель жесток к побежденным. Гордый своею победою, он уже не признает ничего человеческого в покоренной нации. Наши мальчишки-слуги при встрече с галласами отбирали у них воду и молоко без платы, и галласы смотрели на это со стоическим спокойствием. Он абиссинец, он имеет право сделать это, хорошо еще, что не побил… Когда однажды мы, узнав об этом, наказали слугу, он был поражен и понять не мог, что обирание галласа – преступление. Наш Уольди стал барином. Носильщики-галласы ставили нам палатку, по его жесту приносили вещи. Эта покорность, терпение, привычка уважать абиссинцев настолько укоренилась даже в это короткое время (одиннадцать лет) среди галласов, что когда я пошел на охоту с галласом-проводником и сам понес винтовку, галлас кинулся отнимать ее у меня, уверяя, что такому «большому человеку», как я, неприлично самому носить ружье.

Их сгоняли по распоряжению геразмача в места наших ночлегов для смены, и они сменялись без шума, без пропажи вещей.

По пути то и дело попадались их убогие хижины, сплетенные из хвороста, кругом торчали тычки сжатой машиллы. То тут, то там видны были пласты новины, свежеподнятой лопатами земли (другого способа обработки полей они не знают), стада быков и ослов – это была собственность раса Маконена, а галласы – его крепостные.

5 января, воскресенье. От озера Хоромайя до Лаго-Корса, 20 верст. Мы проснулись рано утром от оживленного говора на галласском языке возле самой нашей палатки. Уольди несколько раз заглядывал, приподнимая полы ее, и всякий раз укоризненно посматривал на моего сожителя, не собиравшегося, по-видимому, вставать. Было страшно холодно. Наши легкие индийские палатки продувало насквозь, бурка не защищала от сырости, земля была покрыта инеем. Я вышел на воздух и увидел группу галласов, сидящих кругом на корточках и ожидающих, когда мы им дадим свои вещи. Деньги, царские подарки, канцелярия, галеты – всё это уже было разобрано и спешно увязывалось на грубые носилки. Иные более счастливые галласы имели с собою маленьких осликов, на которых клали назначенный им груз, другие несли его сами.

Около 7 часов утра весь лагерь уже был поднят, и мы тронулись вдоль берега Хоромайи.

Местность меняла свой характер. Горы становились выше, показались пихты и кедры, местами пошли перелески. Но полей всё еще было много.

Около 11 ½ часа утра, всё время следуя по хорошей черноземной дороге, мы перешли через ручей, благополучно избегнув ненадежного моста, и на холме, покрытом высокой сухой прошлогодней травой, стали биваком в виду галласской деревни – Лаго-Корса.

6 января, вторник. От Лаго-Корса до Урабилэ, 20 верст. Из Лаго-Корса мы выступили около 7 ½ часа утра и через какой-нибудь час вошли в громадный лес пихт и кипарисов. Высокие деревья простирали свои пушистые нежные ветви над нашими головами, маленькие туи обступили дорогу, а сквозь переплет их ветвей видны были толстые серые стволы, охватов в шесть или восемь. Сухая трава и мох покрывали почву. Большие молочаи, громадные кусты дикого гелиотропа показывались здесь и там среди густого, темного леса. Дорога то подымалась, то опускалась, то шла по карнизу, попадая в глубь высокого леса, то выбивалась на его опушку. Аромат туи, гелиотропа и трав, мягкая прохлада воздуха в тени развесистых дерев делали путешествие весьма приятным.