Текст книги "Казаки в Абиссинии"

Марк отыскал гильдесского шума, и мне отвели для ночлега навес. Едва внесли мои вещи, как навес наполнился абиссинцами. Мне сообщили, что в Гильдессе стоят лагерем англичане, пили мой чай, ели галеты. Шум послал за верблюдами. Черные тучи разразились дождем, и крыша из жердей начала протекать – я снова промок и грустный сидел, ожидая верблюдов.

Пришли англичане и позвали меня к себе обедать. Это было тем более кстати, что шум в дурго принес мне баранью лопатку и предлагал ее есть сырою, так как жарить было не на чем. Я провел вечер у англичан и поздней ночью вернулся под свой жидкий навес, лег на ящики и заснул тревожным сном. В дороге я был 9 часов 45 минут и прошел 62 версты.

Выступить я хотел в три часа ночи, но разве можно это было сделать с абиссинцами? Один спал, другого не могли найти, третий не мог проснуться. Едва в шесть часов утра доискались арабов-верблюдовожатых. Их двое – Ахмет и Месхем. Ахмет назначен за старшего, но Месхем его плохо слушается. Месхем недавно женился и никак не может расстаться с женою. Начнет вьючить – и вдруг вспомнит что-то и побежит в свою хижину, и долго его нет. А время идет. Ленивое солнце показывается из-за гор, терпение покидает меня. Я осматриваю последний раз моих мулов. Ни один не побит, Липа немного сподпружена вследствие жестких подпруг казачьего седла. Милые животные отслужили мне верой и правдой. Граф протягивает свою мягкую мордочку и ржанием прощается со мной.

Время ехать. Араб выводит первого верблюда, я сажусь на своего, поседланного поверх арабского седла казачьим ленчиком, и мы трогаемся. Впереди Ахмет, пешком, ведя верблюда за веревку, сзади его я на верблюде, потом верблюд Месхема. Сам Месхем побежал прощаться с женой, да так и пропал. Мы двигаемся медленно, шаг за шагом, постепенно углубляясь в пустыню. В 10 часов 10 минут прошли Арту; в 12 часов среди пустыни остановились, задали корма верблюдам и отдохнули один час. Затем снова тронулись рысью; верблюды бегут неохотно, то и дело сбиваясь на шаг. В семь часов вечера пришли в Дебаас. Я напился чаю, съел консервы, и в 10 часов 15 минут мы продолжали путь. Ночь была темная, холодная. Я часто задремывал от усталости, едешь и спишь, часто даже сны видишь, пока какой-нибудь толчок не разбудит. Проснешься – и опять то же синее небо, серые мимозы и желтый песок. Иногда встречались сомали – два, три, вооруженные копьями и мечами.

– Где твой абан? – дерзко спрашивали они.

Я снимал с плеча трехлинейку и говорил: «Вот мой абан!» Арабы взводили курки своих Гра, и сомали исчезали в темноте. И снова дремотное забытье, почти полусознательное состояние. В 5 часов 30 минут утра дошли до Биа-Кабоба, в 12 часов дня остановились на отдых у Дагаго. Здесь в песчаных ямках нашли несколько стаканов мутной и грязной воды. Утолили ими жажду; я лег спать на останках своей бурки, а арабы принялись варить кашу. В три часа дня мы уже тронулись в путь.

В 4 часа 46 минут мы пришли в Гагогинэ и в 5 часов 30 минут в глухой и пустынной местности, под раскидистой мимозой, стали на ночлег. За эти два дня мы были в пути 34 часа, из которых отдыхали 7 часов, и прошли 40 верст.

Путешествовать одному по сомалийской пустыне можно совершенно безопасно – при соблюдении лишь некоторых мер предосторожности. Нужно быть хорошо вооруженным, никогда не становиться на ночлег у воды, по возможности менее спать ночью и не разводить на ночлеге огня. Идти возможно быстро – так, чтобы сомали не могли рассчитать место вероятного вашего ночлега. При соблюдении всего этого вы очень мало рискуете. Мои арабы отлично понимали это.

Под мимозой воцарилась тишина. Поели сухого хлеба, запили водой, постелили одеяла, я свою бурку, и заснули под ажурными ветвями мимозового куста. Я почти не спал. Верблюды, бывшие подле меня, распространяли удушливое зловоние, воздух был полон сырости. Бурка, рубашка, всё пропитывалось холодной росой, и я чувствовал эту холодную сырость во всем теле.

В 4 часа утра поднялись и в 5 часов 30 минут тронулись в путь. Было необыкновенно сыро, холодный ветер дул с юга. Вся одежда, всё белье было мокро от росы. Это был последний, самый тяжелый и самый опасный переход.

Усталые верблюды шли медленным шагом. И поддаваясь их движению, приходилось с каждым шагом нагибаться и разгибаться, испытывать качку корабля пустыни. Арабы тянули однообразную песню, без мотива, без слов, повторяя бесчисленное число раз один и тот же слог. Холодная ночь сменялась жарким днем. Всё пылало под отвесными солнечными лучами. Черные камни отражали зной, песок его удесятерял, а солнце лило и лило свои раскаленные лучи. Мокрота от росы сменялась мокротою от пота. Часы тянулись бесконечно. Мысли путались, терялись, порою я впадал в бессознательное состояние и так, инстинктивно держась в седле, проходил несколько верст. Голод и жажда мучили чрезвычайно.

В 9 часов 50 минут утра подошли к Мордалэ и здесь остановились на 4 часа, а затем от 1 часа 20 минут дня шли непрерывно день и ночь до 10 часов утра, когда дошли, наконец, до Баядэ. Здесь первый раз после трех дней пути развели огонь. Но вода оказалась так насыщена солями, что я еле-еле принудил себя выпить два стакана чаю. Есть совершенно не хотелось. Заснувши на бурке около 2 часов, я в 1 час дня тронулся дальше. По прекрасной дороге за Баядэ я пошел рысью почти до самого Гу маре. На каждой цепи гор, за каждым холмом ожидал я увидеть озаренное последними солнечными лучами море. Но солнце село за далекие горы, дорога стала чуть видна, черные тучи закрыли узкий серп луны и звезды, а моря всё не было. А я его так страстно ждал! И чудился мне в легком ветерке аромат воды, неуловимый запах моря. Но море было далеко… Я спускался в каменистые балки и снова поднимался, я всходил на темные горы, а всё не было видно огней. Измученные арабы дремали на вьюках, верблюды еле шли. Я слез и пошел пешком. И долго, долго я шел, пока ноги не отказались служить, пока плечи не заныли под тяжестью ружья…

В 8 часов я увидел вдали огни джибутийских маяков, в 11 часов 30 минут прошел мимо пропитанного ароматами цветущих померанцев, гранатов, белой акации и мимозы сада Ам-були, и в 12 часов 30 минут я достиг отеля Des Arcades в Джибути. Я был почти в Европе.

Этот переход длился 43 часа, в том числе 6 часов 50 минут отдыха у Мордалэ и Баядэ, и пройдена 161 верста, а всего за 12 дней, с 3 по 15 марта, пройдено 886 верст, на что употреблено 192 часа 55 минут на дорогу и 119 часов 45 минут на остановки, а всего 13 суток 40 минут.

Я был разбит, устал, но я мог бы еще и еще форсировать свои силы. На другой день я много ходил и изумлялся тому, как сильно разрослось и расширилось Джибути за те четыре месяца, что я не был в нем. Четыре новых ресторана и одна гостиница, аптека и до тридцать новых каменных домов. Целые кварталы каменных домов возникли за несколько месяцев. Железная дорога отошла на 25 километров от города, отели были полны инженерами, нигде не было свободных комнат. Мсье Албранд поместил меня на веранде.

Но теперь мне было всё равно.

Девятнадцатого утром я отплывал на пароходе Natal в Марсель, а оттуда прямо в Петербург. Мое путешествие по Африке было окончено…

Глава XXIX
Возвращение казаков из Абиссинии

Сборы в путь – Через Данакильскую степь – Опять на Pei-ho – В Одессе – В казармах

В начале июня месяца пришло в Аддис-Абебу давно ожидаемое известие о разрешении отправить лишнюю часть конвоя домой. Начались сборы.

– Ну, уезжайте скорее, чего засиделись, – шутливо выпроваживал своих коренастый Могутин, решивший остаться дослуживать в Абиссинии, – без вас просторней будет.

– Ладно, соскучитесь!..

– Чего скучать-то, и так надоели!..

Сборы шли весело. К 16 июня всё было готово, и вот 16-го конвой собрался на площадке последний раз проститься с Аддис-Абебой. Пришел начальник миссии, поблагодарил казаков за верную службу, пожаловал часы старшему команды, уряднику Духопельникову, и пожелал счастливого пути. Дружно ответили казаки на приветствие и стали прощаться со своими товарищами. Тут уже никто не выдержал, плакали все, не от горя расставания, а от наплыва чувств, от вида абиссинцев, плачущих и целующих руки у «москов ашкеров». Даже коренастый, сажень в плечах, казак Могутин – и тот дал волю слезам. Но прозвучал сигнал, проигранный Терешкиным, прозвучал в последний раз до самой России, и караван стал вытягиваться узкой ленточкой по грязноватой аддис-абебской дороге.

Наступал период ливней, время, когда горные тропинки становятся непроходимыми: идти нужно было через Данакильскую степь, однообразную равнину, пересеченную кое-где песчаными руслами рек. В это время года вода, сбегавшая с гор, наполняла эти русла, и страдать от жажды не приходилось. Зато летняя жара давала себя чувствовать. Раскаленный воздух дрожал, вызывая тысячи фантасмагорий, отбивая аппетит, расслабляя всё тело. Шли маленькими переходами, развлекаясь по пути охотой, которая в степях Данакиля поистине царская. Нередким гостем на ночном биваке был сам царь зверей, своим страшным рыканием производивший переполох между мулами, заставлявший настораживаться охотников и потом исчезавший в темноте южной ночи. Стада антилоп, газелей и зебр бродили кругом, большие дрофы, маленькие степные курочки и цесарки часто были украшением офицерского и казачьего стола. Ели все вместе обед, приготовленный казаком-артиллеристом Мазанкиным и страдавший отсутствием приправ. А по ночам над утомленным и спящим крепким сном караваном совершал свой обход часовой. Ему нельзя было спать. Данакильская степь, не вполне подчинившаяся Менелику, полна кровавых подвигов полуголого племени исса.

Почти два месяца шли пустыней и наконец в начале августа подошли к Джибути. В первых числах августа пришел сюда пароход общества Messageries Maritimes, тот самый Pei-ho, на котором в ноябре месяце прошлого года конвой прибыл в Африку.

Если бы казаки могли говорить по-французски, они много порассказали бы чудесных вещей своим друзьям-матросам на Pei-ho. Встреча была самая сердечная. Обнимались и целовались чисто по-братски, затем в каюте 3-го класса состоялся франко-русский обед, где тосты «Vive la France!» сменялись тостами «Vive la Russie!». Казацко-французский альянс достиг бы гораздо больших размеров, если бы не качка. Уже пожалованная Менеликом конвою медалька на трехцветной ленточке, желто-зелено-красной, с изображением его портрета с одной стороны и льва с другой, по очереди украшала грудь французских матросов, а казаки в уголку «репетили» «Марсельезу», когда удары волн стали зловеще бить в бока парохода и французы тревожно поговаривали: «Çа danse»[125]125
  «Этот танец…» (фр.)


[Закрыть]… Число обедающих уменьшилось, и альянс застыл в форме трогательной дружбы.

Через пять дней Pei-ho прибыл в Порт-Саид, где пришлось провести почти неделю в ожидании русского парохода. Нетерпение увидеть родные берега стало общим. В Порт-Саиде сделали кое-какие закупки белья и платья, а затем тронулись дальше.

Большое впечатление произвели казаки в Одессе, когда, сопровождаемые двумя абиссинскими мальчиками – слугами поручиков А-ди и Д-ва, с обезьянами на плечах, – прошли на северный вокзал. Маленькие уморительные тоты с белыми бакенбардами вокруг забавной мордочки кричали и прыгали доверчиво на плечах своих хозяев, спасаясь от невиданного ими шума и движения. Лихой и развязный Габрес, слуга поручика Д-ва, так бесстрашно ходивший за своим господином на льва, тут оробел окончательно и жался к «москов ашкерам». Наконец сдали багаж и разместились. Поезд тронулся. «Домой! Домой!» – раздались крики, и красные и синие фуражки показались в окнах.

Двадцать четвертого августа в девятом часу вечера почтовый поезд Варшавской железной дороги с обычным опозданием на два часа подходил к дебаркадеру. Дул холодный, пронизывающий насквозь ветер, моросил мелкий дождь, было грязно и сыро. Толпа пассажиров стояла на дебаркадере, сновали носильщики, раздавались свистки. Поезд замедлил свой ход и остановился. В казачьем отделении все сняли фуражки и перекрестились. «Слава Богу! Приехали!»

Как весело и радостно скомандовал мне смирно Духопельников и как дружно ответили на приветствие казаки!

«Ну выгружайтесь, да и домой, там поговорим». От лейб-гвардии Казачьего Его Величества полка была выслана подвода за вещами. На нее живо свалили ручной скарб, подушки и шинели. Мазанкин забрал своего Мишку, обезьяну, взятую еще на пути в Абиссинию из Харара, и пошли по городу. Как он располнел и вырос и как привык к казакам! При малейшем испуге сейчас же кидается к своему кормильцу, вцепляется в его густые волосы или бороду и усаживается на плече, сознавая там свою безопасность. Так и теперь, в темноте и сутолоке вокзала, Мишка спасся на плече Мазанкина и так и пропутешествовал до самых казарм.

В казармах, в помещении первых сотен обоих полков был приготовлен для казаков ужин, поставлена водка, пиво, пироги, хлеб и горячие щи с мясом. Из казаков никто не ложился после переклички. Все собирались кругом славных путешественников и смотрели на них, будто желая увидеть в них какую-либо перемену. Но перемены было мало. Некоторые похудели в лице, но в плечах еще шире стали, да взгляд, веселый, радостный теперь, сделался глубже, осмысленнее. Нелегка была их работа, много пришлось применить на практике того, чему учились в теории, многое пришлось выдумать вновь.

Все поработали в эти десять месяцев похода, все потрудились на славу русского оружия и на славу Тихого Дона. Правда, не было случая им выказать свою храбрость в честном бою; но разве десятимесячное напряженное состояние, десятимесячный караул и поход в то же время, поход со всеми его лишениями, не стоят одной лихой атаки или схватки с неприятелем? И разве меньше нужно храбрости, чтобы постоянно ожидать опасности, жить под нею, нежели встретить ее лицом к лицу? Имена этих казаков в наше мирное время как-никак составят украшение истории полков, их пославших в далекую абиссинскую экспедицию.

Заключение

Пьеса кончена. Занавес закрыл от публики персонажей, окончивших свои роли, и они, снявшие грим, переодевшиеся, разошлись по разным концам. Но пьеса произвела известное впечатление, она еще живет в сердцах и умах публики, и до тех пор, пока сон не заставит забыть волнения сыгранной драмы, она составляет предмет разговоров.

Мой дневник как начальника конвоя окончен. Конвой разошелся. Казаки Архипов и Щедров с полковником Артамоновым уехали в долину Белого Нила напоить своих мулов водою священной реки, поручик Ч-ов после поездки в страну Бени Шонгуль в июле прибыл в Петербург, поручики К-ий, Д-ов и A-и вместе с казаками Духопельниковым, Любовиным, Авиловым, Кривошлыковым, Пановым, Изюмниковым, Мазанкиным и Полукаровым вернулись домой.

Врачи подняли милосердное знамя Красного Креста и ведут бескровную войну с болезнями в своем госпитале; все на своем месте, все за работой…

Но я слышу вопросы: «Ну что Абиссиния? Как Менелик?» – те короткие вопросы, которые требуют короткого ответа и которые не удовлетворишь моим широковещательным дневником.

О! Прошу прощения за этот дневник. Только самое искреннее желание сказать правду об этой таинственной стране побудило меня взяться за перо, к которому не привыкла моя рука, имевшая до сего времени лишь повод и шашку. Я писал всё, что видел, и только то, что видел. Я не строил гипотез, не думал о том, отчего и почему, потому что считал и считаю это вне своей компетенции. Я старался записывать виденное мною тут же, сейчас, пока впечатление свежо, краски ярки и жизненны. Потому я прошу прощения за слог, за образы, иногда, быть может, совсем не литературные. Я всегда прошу помнить, что многое писано под широким и звездным африканским небом, в холоде ночи, на столе, мокром от росы. Другое писалось в тесной палатке, под шум дождя, в луже воды; прошу помнить, что тишина моего кабинета нарушалась криками черных, ревом верблюдов и ослов, ржанием мулов. В самых патетических местах моего писания в палатку просовывались то кудлатая голова вахмистра Духопельникова, то полное усатое лицо Недодаева, и меня отрывали иногда на многие часы от работы. Я писал, усталый от тяжелого перехода по жаре, писал после охоты, измученный ходьбой по камням или по скользкой траве… Сколько смягчающих вину обстоятельств… Итак, я виновен в дневнике перед вами, виновен – но заслуживаю снисхождения…

«Ну что Абиссиния? Как Менелик?» Абиссиния – это сказка. Как давно в детстве вы слушали рассказы о том, как жил-был царь в некотором царстве и в некотором государстве, как у этого царя было три сына, как он вел чудесные войны с невиданными воинами, – так в Абиссинии, то под зноем полуденного солнца, то в прохладе ночи, при чудном сиянии звезд, вы чувствуете, что присутствуете при волшебной сказке. И эти дремучие леса Харарского округа, громадные горы, эти золотистые от травы равнины, причудливые цветы, голубые птицы, громадные и безобразные иркумы, быстрые страусы, испещренные пятнами желтые леопарды, полосатые зебры – разве похоже это на нашу ординарную европейскую жизнь? И черный народ, живущий, как птицы небесные, не сея и не собирая в житницы, народ, не имеющий догмата жизни, не имеющий ни жилищ, ни семьи, – разве это не сказочный народ, служащий лишь аксессуаром для подвигов героя сказки? А герои сказки – это добрый гуманный царь Менелик, воевода, герой, подобный Ивану Царевичу, рас Маконен, волшебник мсье Ильг и послы иноземных держав.

Абиссиния лет на 400 опоздала своим развитием против Европы; крайне любопытно поэтому посетить ее; посмотреть эту феодальную роскошь князей-расов и бедноту им подвластных крестьян.

Менелик уже понял свою отсталость; он спешит завести драгоценные для него сношения с Европой, но сам еще не видел Европы, а только слышал про нее. Рас Маконен, бывший в Италии, уже знает, что такое европейская жизнь, он стремится ей подражать. Как боярин Артамон Сергеевич Матвеев в былые времена не чуждался иноземных обычаев, так и рас Маконен дорожит европейскими порядками… Рас Уольди, еще два, три… а там – сказочные богатыри, там защитники вечного сонного тэча и мирной жизни Абиссинии, не смягченной иноземным влиянием, – там суровый рас Дарги, полусумасшедший Афанегус, там тысячи против десятков…

Умрет Менелик. Кто взойдет на его престол? Какая кровавая распря поднимется в этом сказочном царстве и кто воспользуется этой распрей?..

От Джибути идет железная дорога. Громадные европейские караваны тянутся вглубь страны. Джибути изменилось в четыре месяца – Абиссинии не узнаете через четыре года.

Но пока это – сказочная страна, со сказочным, добрым и гуманным царем…

Приложение

Укладка вещей в походе

А. Вещи, уложенные в небольшие ящики, идущие на мулах и верблюдах до Аддис-Абебы.

1) Полное парадное снаряжение.

2) Вицмундир с шароварами.

3) Третья пара сапог (если ехать более чем на год, то полезно иметь на каждые 6 месяцев по паре).

4) Замшевые перчатки и галстук.

3) Белая гимнастическая рубаха с погонами.

6) Вальтрап с подушкой.

7) Комплект знаков отличий и кокард.

8) Подарки для абиссинцев.

Б. Вещи, уложенные в ящики разной величины и формы, идущие до порта Джибути.

1) Белые фуражки с назатыльниками.

2) Две гимнастические рубахи.

3) Одна пара сапог (вторая).

4) Одна шинель.

5) Ременная амуниция.

6) Седло с полным снаряжением, с переметными сумами и набором.

7) Шесть конских подков, две пары на передние ноги и одна пара на задние. Все эти подковы были сделаны по мерке, снятой с копыт абиссинских лошадей, подаренных негусом Менеликом Государю Императору.

8) Тренога (вещь необходимая).

9) Железные коновязные колья для устройства коновязи (весьма пригодились. Полезно взять железные цепи к недоуздкам).

10) Копья для пик.

11) Конские щетки и скребницы.

12) Трехлинейные винтовки, у артиллеристов револьверы.

13) Шашки.

14) Патронов боевых по 20 патронов на казака.

13) Холостых патронов по 4 штуки.

16) По 8 боевых револьверных патронов на каждого артиллериста.

17) Два охотничьих ружья, 3 фунта пороху, 5 фунтов мелкой дроби, 5 фунтов средней и 5 фунтов картечи (не хватило).

В. На руках казаки имели следующие вещи.

а) На себе:

1) Одна белая фуражка.

2) Куртка верблюжьего сукна, сшитая, как австрийская, с карманами по бокам и сборками сзади.

3) Суконные синие шаровары.

4) Высокие сапоги.

5) Бурка.

6) Финский нож на брючном ремне. Этот костюм казаки носили во время проезда на пароходе вне жарких стран. Он заменял им статское платье.

б) Для жарких стран казаки имели:

7) Гимнастическую рубаху без погон.

8) Белые холщовые брюки, по 2 пары.

9) Парусиновые ботики.

в) В мягких чемоданах из непромокаемой черной парусины было уложено:

10) Башлыки.

11) Войлоки для подстилки (кошмы).

12) Галстуки, по одному.

13) Куски мундирного и приборного сукна для починки.

14) Подстилочный холст.

13) Подошвы и опойка для сапог.

16) Ружейная и револьверная принадлежность.

17) По 4 исподние рубахи.

18) По 4 пары нижних брюк.

19) По 3 пары шерстяных носков.

20) По 3 пары нитяных носков.

21) По 2 пары полотенец.

22) По 4 портянки.

23) По одной паре теплых перчаток.

24) Валенки, обшитые кожей.

25) Виксатиновые накидки.

26) Платяные и сапожные щетки.

27) Сумка с мелочью. В ней: шило, наперсток, молоток, ножницы, складной нож, щипчики, иголки, нитки, дратва, пуговицы, крючки для мундиров, пуговки для нижнего белья, по 5 фунтов серого мыла, по 3 куска мыла для лица и для рук (оказалось мало), гребенка, зеркало, сапожные гвозди, деревянные и железные, бритвы, кисточка, мыльница и оселок.

28) Четверть фунта зеленого мыла.

29) Две ложки.

30) Три банки ваксы (оказалось мало).

31) Одна банка лака для чернения амуниции.

32) Мазь для чистки меди (путц-помада).

33) Спички.

34) Книжка для дневника.

35) По шести тетрадей бумаги (мало).

36) Лимонная кислота.

37) Металлический стакан.

38) Стеклянная водоносная баклага, обшитая соломой (оказалась непрактична; простая бутылка от лимонада, обшитая войлоком, много удобнее).

г) На весь конвой в особых чемоданах было взято:

39) Плотничный и паяльный инструмент.

40) Ковочный инструмент.

41) Два медных котла с крышками для варки пищи.

42) Два чайника.

43) Три компаса.

44) Три циркуля.

45) Трое часов.

46) Евангелие, молитвенник, огниво с фитилем, клетчатая бумага для съемки, чернильница, перья и карандаши.

47) Песеннический инструмент.

48) Сигнальная труба.

49) Складень с иконой.