Читать книгу "Магнус Чейз и боги Асгарда. Книга 3. Корабль мертвецов"

Глава XXII
У меня две новости: очень плохая и… В общем, две новости

Корабль был цел и невредим. А вот Хафборн, Мэллори и Самира выглядели так, словно дорого за это заплатили.

Левая рука Хафборна висела на перевязи. Буйная рыжая шевелюра Мэллори укоротилась до уровня подбородка. Самира стояла у планширя мокрая до нитки и отжимала хиджаб.

– Водяные лошади? – спросил я.

Хафборн пожал плечами:

– Да так, ничего особенного. Около полудюжины раз нападали со вчерашнего дня. Если я не обсчитался.

– Одна схватила меня за волосы и уволокла под воду, – пожаловалась Мэллори.

Хафборн ухмыльнулся:

– По-моему, я тебя очень недурно подстриг, учитывая, что орудовать пришлось топором. Знаешь, Магнус, а ведь лезвие прошло впритык к ее шее, такое было искушение…

– Заткнись, олух, – рявкнула Мэллори.

– Вот и я о чем. Зато видел бы ты Самиру! Она была великолепна!

– Да ладно, пустяки, – буркнула Сэм.

Мэллори фыркнула:

– Пустяки? Тебя утащили под воду, а ты появилась из реки верхом на водяной лошади! Ты оседлала эту тварь! Я в жизни не слышала, чтоб кому-то это удавалось…

Самира слегка передернулась и снова принялась выкручивать хиджаб, словно пытаясь выжать из него остатки воспоминаний.

– Валькирии умеют обращаться с лошадьми. Должно быть, в этом все дело.

– Хмм… – Хафборн ткнул пальцем в мою сторону. – А вы как? Все живы, как я вижу.

Мы поведали им, как провели ночь в гончарной студии, а утром разнесли Королевскую площадь.

Мэллори, нахмурившись, посмотрела на Алекс:

– А я-то думаю, откуда у Фьерро новая раскраска.

– И булыжник в голове Ти Джея. – Хафборн подошел поближе рассмотреть осколок.

Кровь из раны на лбу Ти Джея уже не хлестала, отек спал. Но по какой-то неведомой причине кусочек кремня отказывался выходить. Каждый раз, когда я пытался его вытащить, Ти Джей кричал от боли. Так и ходил с каменной занозой над бровью, что придавало его лицу постоянно удивленное выражение.

– Больно? – спросил Хафборн.

– Уже нет, – застенчиво ответил Ти Джей. – Если только не пытаться его вытащить.

– Так. Погоди-ка… – Здоровой рукой Хафборн пошарил в кармане, достал коробок, из коробка – спичку и чиркнул ею о кремень во лбу Ти Джея.

Спичка мгновенно вспыхнула.

– Эй! – возмущенно крикнул Ти Джей.

– У тебя новая сверхспособность, дружище, – ухмыльнулся Хафборн. – Ты можешь приносить пользу.

– Довольно об этом, – вмешалась Мэллори. – Здорово, что все живы, но вам удалось что-то узнать у великана?

– Ага, – сказала Алекс, баюкая на руках голову Крафт-Керамики. – Мед Квасира надо искать в Норвегии, в месте под названием Флом.

Горящая спичка выпала из пальцев Хафборна и упала на палубу. Ти Джей затоптал ее.

– Все хорошо, здоровяк? Выглядишь так, будто драугра увидел.

Усы Хафборна ходили ходуном, как лес во время землетрясения.

– Сначала Йорвик, теперь Флом… – пробормотал он. – Неужели случайно?..

– Знакомое местечко? – догадался я.

– Пойду вниз, – пробормотал он.

– Давай я сначала вылечу тебе руку?

Он покачал головой с несчастным видом – мол, чего уж там, я уже привык, вся жизнь – боль. И побрел вниз по трапу.

Ти Джей повернулся к Мэллори:

– Что это с ним?

– А что я-то? – огрызнулась она. – Я вам не хранитель его секретов.

Но в голосе ее слышались тревожные нотки.

– Давайте разберемся с этим в пути, – предложила Самира. – Не хочу оставаться в этой реке дольше необходимого.

На том и порешили. Йорк, конечно, прекрасен. Рыба с картошкой там отличная и есть по крайней мере одна хорошая гончарная студия. Но лично я был не прочь свалить из него.

Ти Джей и Алекс отправились вниз переодеться и отдохнуть после утренней битвы. На вахте, таким образом, остались я, Сэм и Мэллори. Только к вечеру мы наконец выбрались из реки Уз обратно в море, но этот отрезок пути, к нашему облегчению, никакими событиями не ознаменовался. Водяные лошади не пытались нас затоптать, великаны не настаивали, чтобы мы сразились с ними в поединке или в бинго. Самое худшее, что с нами произошло, – это низкий мост, из-за которого нам пришлось сложить мачту и она чуть не упала на меня.

На закате, когда мы оставили позади берега Англии, Сэм совершила свое ритуальное омовение. Она помолилась, обратившись лицом на юго-восток, и со вздохом облегчения присела рядом со мной, чтобы развернуть кулек с финиками.

Передав один финик мне, она откусила от другого и стала жевать, прикрыв глаза, с выражением такого блаженства на лице, словно вкушала божественную благодать. Подозреваю, примерно так оно и было.

– Каждый раз на закате, – сказала она, – когда ешь первый финик, это так здорово, будто вообще впервые в жизни ешь что-то вкусное. Настоящий взрыв вкуса.

Я жевал свой финик. Нормальный такой был финик, вкусный, но никаких взрывов и неземного блаженства. Хотя, с другой стороны, я ведь и не постился весь день, чтобы заслужить такую радость.

– А почему именно финики? – спросил я. – Почему не «Твизлерс»[53]53
  «Твизлерс» – американская марка жевательных конфет.


[Закрыть], к примеру?

– Просто традиция. – Самира откусила еще немного и тихонько застонала от удовольствия. – Пророк Мухаммед, когда заканчивал поститься, всегда ел несколько фиников.

– Но потом-то тебе можно есть и все остальное?

– О да, – серьезно сказала Сэм. – Я намерена поесть всего. Кстати, Алекс ведь купила в городе вишневой газировки, да? Ее я тоже хочу попробовать.

Я содрогнулся. Я мог удирать из-под носа великанов, я мог бежать за границу, но «Тайзер» будет преследовать меня повсюду. И мне будет сниться в кошмарах, как все мои друзья улыбаются мне вишневыми губами, демонстрируя темные от газировки зубы.

Сэм отправилась вниз, чтобы поесть, и на палубе остались мы с Мэллори. Она сидела, развалившись, у руля, глядя на горизонт, хотя корабль сам знал дорогу. Время от времени Мэллори касалась своих плеч, по которым раньше струились ее волосы, и печально вздыхала.

Я ей глубоко сочувствовал. Не так давно Блитцен обрезал мои волосы, чтобы сделать нить и вышить ею сумку. Горькие воспоминания были еще свежи.

– До Норвегии плыть несколько дней, – сказала Мэллори. – Северное море может оказаться довольно бурным. Если, конечно, ни у кого из нас не найдется дружественного морского бога, чтобы поспособствовал.

Я погрузился в созерцание своего финика. Снова звать на помощь Ньёрда мне не хотелось – насмотрелся уже на дедушкины прекрасные ножки, не видеть бы их больше по гроб жизни, который мне не светит. Но я помнил, что он сказал мне: после Йорвика нам придется обходиться своими силами. Никакого божественного покровительства. И если Эгир, Ран или их дочери найдут нас…

– Может, нам повезет, – неуверенно пробормотал я.

Мэллори фыркнула:

– Ага, нам же сплошь и рядом везет. И даже если мы благополучно доберемся до Флома, как быть с неодолимыми стражами меда?

Чтоб я знал. Стражи меда… Звучит как название книги, читать которую нет никакого желания.

Я вспомнил свой сон: как Один протягивал мне точило, а потом его лицо превращалось в кожистую морду с зелеными глазами и несколькими рядами зубов. Мне никогда не доводилось встречать таких чудищ наяву, но холодная ярость в его глазах выглядела до ужаса знакомо. Я подумал о Хэртстоуне и Блитцене – куда же заслал их Ньёрд на поиски редкого камня? В голове у меня начала вырисовываться картинка, понимание постепенно обретало форму, как глина на гончарном круге под руками Алекс, но форма эта мне категорически не нравилась.

– Нам понадобится точило, чтобы одолеть стражей. Понятия не имею, почему, – сказал я. – Надо просто довериться…

Мэллори рассмеялась:

– Доверие? О, этого добра у меня навалом. Примерно столько же, сколько удачи.

Она выхватила один из своих метательных ножей и, небрежно взяв его за край рукоятки, бросила мне под ноги. Нож вонзился в желтый палубный настил и остался дрожать, как стрелка счетчика Гейгера.

– Посмотри на него, – предложила Мэллори. – Может, поймешь, почему я не доверяю секретному оружию.

Я вытащил нож из палубной доски. Раньше мне никогда не доводилось держать ножи Мэллори в руках. Клинок оказался на удивление легким – таким легким, что мог подвести своего хозяина. Если обращаться с ним как с обычным кинжалом и взмахнуть слишком сильно, такой ножичек запросто может выскочить из руки и порезать тебе лицо.

Клинок имел форму вытянутого равнобедренного треугольника, темный металл был покрыт гравировкой из рун и кельтского орнамента, рукоятка обернута мягкой потертой кожей.

Я не понимал толком, что именно я должен заметить в этом ноже, по мнению Мэллори, поэтому просто сказал очевидное:

– Хороший нож.

– Угу. – Из ножен на ремне она достала второй такой же. – Они не такие острые, как Джек. И ничего волшебного, насколько я знаю, не умеют. Они должны были спасти мне жизнь, но как видишь, – она развела руками, – я мертва.

– Так, значит… Эти ножи были у тебя еще при жизни?

– Ага, последние пять-шесть минут. – Она стала вертеть лезвие в пальцах. – Сначала мои друзья… Это они подбили меня заложить бомбу.

– Погоди… Ты же говорила…

Она заставила меня умолкнуть взглядом, в котором ясно читалось: «Никогда не перебивай женщину с ножом!»

– На самом деле это Локи меня подбил. Он прикинулся одним из нас. Тогда-то я этого не понимала, конечно. А потом, когда я сделала то, что сделала, меня заела совесть. И вот тут явилась та старая карга.

Я молча ждал продолжения. Признаться, я мало что понимал в ее истории. Мне было известно, что Мэллори погибла, пытаясь обезвредить бомбу в машине, но чтобы она сама заложила бомбу? Представить ее в такой роли было еще сложнее, чем с короткой стрижкой. Я понятия не имел, кто сидит передо мной.

Она смахнула со щеки слезу, будто докучливую муху.

– Старуха сказала: «Деточка, следуй зову своего сердца…» – и так далее в том же духе. И дала мне эти ножи. Их, мол, невозможно уничтожить. Они никогда не затупятся. Никогда не сломаются. Это все вроде оказалось правдой. Но еще она добавила: «Они тебе понадобятся. Используй их правильно». И я вернулась исправить то, что натворила. Я потеряла время, ломая голову, как мне могут помочь эти ножи в таком деле. Но они не помогли. И вот… – Она резко растопырила пальцы, изображая взрыв.

У меня голова шла кругом от вопросов, которые я не решался задать. Зачем Мэллори вообще заложила бомбу? Кого она хотела взорвать? Она что, совсем спятила?!

Она убрала нож в ножны и жестом велела мне бросить ей второй. Я боялся, что по неумелости зашвырну его в море или попаду в нее, но Мэллори легко поймала нож.

– Старуха тоже была Локи, – сказала она. – Наверняка. Мало ему было надуть меня один раз – нет, он решил провести меня дважды и убить.

– Почему же ты носишь эти ножи с собой, если думаешь, что их дал тебе Локи?

Ее глаза недобро сверкнули:

– Потому что, дружок, когда я увижу его снова, я засуну эти ножи прямо ему в глотку. Отличные выйдут ножны.

Мэллори убрала второй нож, и я наконец перевел дыхание – уже несколько минут я боялся дышать.

– Это я к тому, Магнус, – сказала она, – что я не верю, будто наши проблемы может решить какое-то волшебное оружие, будь то мед Квасира или точило, которое должно помочь нам добыть мед. Все зависит только от нас. Что бы там ни разыскивали Блитцен и Хэртстоун…

И в этот самый миг, словно их имена были заклинанием, из моря вдруг поднялась огромная волна и обрушилась на нос нашего корабля. Из тучи брызг, спотыкаясь, вышли две потрепанные фигуры. Наши эльф и гном вернулись!

– Так-так… – Мэллори встала на ноги, смахнула еще одну непрошеную слезу и попыталась напустить на себя веселый вид. – Рада вас видеть, парни. Каким ветром занесло?

Блитцен был с ног до головы покрыт толстым слоем крема от загара. Его темный плащ и перчатки блестели от морской воды. С полей его пробкового шлема свисала черная сетка, так что выражение лица гнома оставалось загадкой, пока он не приподнял вуаль – тут выяснилось, что его лицевые мышцы подергиваются. Он ошалело моргал, словно его только что едва не задавил грузовик.

Хэртстоун сел на палубу прямо там, где стоял. Устало положил руки на колени и покачал головой: «Нет, нет, нет». Он где-то потерял свой шарф и остался весь в черном, как катафалк.

– Вы живы! – сказал я, не помня себя от облегчения.

Все эти дни меня аж подташнивало от тревоги за друзей, и вот они тут, а их перекошенные лица отравляют мне всю радость воссоединения.

– Вы нашли то, что искали, – догадался я.

Блитцен нервно сглотнул:

– Б-боюсь, что так, сынок. Ньёрд был прав. Нам понадобится твоя помощь, чтобы сделать самое трудное.

– Альфхейм, – сказал я, пока он сам не произнес это слово. Оставалось надеяться, что в моих устах оно прозвучит не так зловеще.

Я бы куда охотнее отправился в самые дикие места Йотунхейма, в огненный Муспельхейм или даже согласился бы воспользоваться общественным туалетом на бостонском Южном вокзале.

– Да, – подтвердил Блитцен. Он повернулся к Мэллори и попросил: – Солнышко, будь добра, дай знать вашим друзьям. Нам придется временно похитить у вас Магнуса. Хэртстоуну предстоит последний раз встретиться со своим отцом.

Глава XXIII
Ступай за запахом дохлых лягушек!
(Поется на мотив «Ступай по дороге из желтого кирпича»)

Да что такое с этими отцами?!

Почти у всех моих знакомых отцы просто отстой, словно они соревнуются за титул Самого Гадкого Папаши во Вселенной.

Вот мне повезло. Я отца до прошлой зимы в глаза не видел. Да и тогда мы поговорили всего несколько минут. Но зато Фрей оказался классный. Мы обнялись. Он разрешил мне оставить его говорящий и поющий дискомеч, а когда мне было до зарезу нужно, послал ярко-желтый корабль.

Отцом Сэм был Локи, чье имя неслучайно созвучно со словом «лукавый». У Алекс отец – злобный сварливый засранец, который только и мечтает, что о мировом фарфоро-фаянсовом господстве. А Хэрт… Ему с отцом повезло меньше всех нас. Мистер Олдерман превратил детство Хэртстоуна в настоящий Хельхейм. Я всего одну ночь провел под его крышей и вовсе не горел желанием провести еще одну. Невозможно было представить, как Хэрт это выдержит.

Упав с золотых небес – штатный способ попасть в возвышенный мир эльфов, – мы мягко приземлились на улице перед особняком Олдермана. Как и прежде, широкая загородная улица тянулась в обе стороны, а вдоль нее шли каменные изгороди и ухоженные деревья, выращенные для того, чтобы эльфы-миллионеры не подглядывали, что происходит на соседских гигантских угодьях. Из-за низкой силы тяжести казалось, будто земля пружинит под ногами и если прыгнуть как следует, то этаким трамплином забросит прямо в стратосферу (меня так и подмывало попробовать).

Свет был таким же невыносимо ярким, как раньше, и я порадовался, что Алекс одолжила мне свои темные очки, пусть и в ярко-розовой оправе в стиле Бадди Холли. (На этот счет надо мной немало поржали на борту «Большого банана».)

Почему мы покинули Мидгард на закате, а в Альфхейм прибыли в разгар дня, точно не знаю. Может, тут свой, эльфийский, часовой пояс.

На изящных воротах, как и прежде, блестела искусно выкованная буква «А». За воротами высокие стены щетинились шипами и колючей проволокой, отпугивая грабителей. Но камеры системы наблюдения теперь замерли в неподвижности. Ворота были опутаны цепью с висячим замком. К обеим кирпичным опорам ворот были прибиты одинаковые желтые таблички с красным текстом:

ДОСТУП ЗАКРЫТ ПО ПРИКАЗУ ПОЛИЦЕЙСКОГО ДЕПАРТАМЕНТА АЛЬФХЕЙМА

НАРУШИТЕЛЕЙ ЖДЕТ СМЕРТЬ

Вот так вот. Не преследование по закону, не арест, не даже огонь без предупреждения. Просто сделай шаг на запретную территорию – и умрешь. Это звучало куда более зловеще.

Мой взгляд блуждал по парку размером примерно с бостонский городской сад. За время нашего отсутствия трава под щедрым солнцем Альфхейма высоко вымахала. На деревьях гирляндами разрослись шары мха. От лебединого озера доносился едкий запах тины.

Подъездная дорожка длиной в полмили была усыпана белыми перьями (возможно, как раз лебедиными). Кости и комки шерсти, должно быть, все, что осталось от белок или енотов. И еще там была одинокая модельная туфля, выглядевшая так, будто ее пожевали и выплюнули.

На вершине холма лежал в руинах некогда великолепный особняк Олдермана. Левое крыло полностью обрушилось – от него осталась только груда битого кирпича, опоры и обугленные балки. Правое крыло все целиком, включая крышу, оплела лоза кудзу[54]54
  Кудзу, или пуэрария дольчатая, – вьющееся растение, распространенное и в Мидгарде, особенно в Северной Америке, где оно тоже очень любит оплетать дома.


[Закрыть]. На виду остались только два венецианских окна. Стекла в них по краям закоптились, а в середине блестели на солнце, неприятно напоминая снайперские очки Ти Джея.

Я повернулся к друзьям:

– Это что, наших рук дело?

Я чувствовал скорее удивление, чем вину. Когда мы бежали из Альфхейма, нас преследовали разъяренные водяные духи и эльфийская полиция с пушками, не говоря уже о Хэртовом папаше-маньяке. Может, на пути к свободе мы и разбили пару окон. И пожар, возможно, тоже устроили. Если так, жуткий дом того заслуживал, как никакой другой.

И все-таки… откуда такие повальные разрушения? И как пригородный райский уголок столь быстро охватило зловещее запустение?

– Мы только положили начало. – Блитцен снова опустил сетку на лицо, поэтому о его выражении можно было только догадываться. – Это все кольцо.

Казалось бы, как может пробрать озноб под палящим солнцем? Но я и правда весь похолодел. В прошлый раз мы с Хэртстоуном похитили кучу золота у мерзкого старого карлика по имени Андвари. Среди украденного барахла было и проклятое кольцо этого мелкого поганца. Он пытался предупредить нас, что кольцо приносит несчастье, но разве мы послушали? Не-е-ет. У нас тогда были дела поважнее – например, как бы спасти жизнь Блитцену. Единственное, что могло его исцелить, – это камень Скофнунг. Камень принадлежал мистеру Олдерману – и какую же тот назначил за него цену? Сто тыщ квадриллионов золотом. Эльфы-папаши, видите ли, не доверяют «американ экспресс».

Короче говоря, Олдерман взял кольцо себе, надел и стал еще более злющим и чокнутым, хотя, казалось бы, куда уж больше.

Вот если бы я проклинал кольцо, то постарался бы, чтобы оно приносило какую-то пользу, например, делало тебя невидимым и показывало Око Саурона. У кольца Андвари положительных качеств нет. Оно просто взращивает все худшее в человеке: жадность, злобу, зависть. Хэрт говорит, в конце концов обладатель кольца превращается в чудовище в самом прямом смысле слова, то есть его внешний облик приходит в полное соответствие с обликом моральным.

Если мистер Олдерман по-прежнему пребывает под властью кольца и если оно разрушает его так же быстро, как разрушается все вокруг… Дело плохо.

Я повернулся к Хэрту:

– Твой отец… он все еще здесь?

Лицо у Хэрта было мрачное и напряженное, как у человека, который наконец смирился со смертельным диагнозом.

– Он где-то рядом, – жестами ответил он. – Но он на себя не похож.

– Только не говори, что…

Я оборвал себя на полуслове, уставившись на пожеванную туфлю на дорожке. И вспомнил свой сон: огромные зеленые глаза и ряды зубов. Нет, не может быть, чтобы Хэрт имел в виду именно это! Ни одно проклятое кольцо не действует так быстро, правда?!

– Вы… вы пытались разведать, что там, за забором? – спросил я.

– Боюсь, что так. – Блитцен говорил одновременно и вслух, и на языке жестов, поскольку из-за вуали Хэрт не мог читать по губам. – Вся коллекция редких камней и артефактов Олдермана исчезла. Золото тоже. Так что, если точило, которое мы ищем, было где-то в доме…

– То теперь оно в другом месте, – показал Хэрт. – Теперь это часть его груды сокровищ.

«Груду» Хэрт показал, сжав кулак перед своим подбородком так, словно хватал что-то ценное. «Сокровище, – говорил этот жест. – Мое. Не тронь, убью!»

– И что, – я попытался сглотнуть, но в горло словно песка насыпали, – вы нашли, где он хранит свои сокровища?

Я знал, что моим друзьям отваги не занимать, но меня ужасала одна мысль о том, что они ходили за этим забором, заглядывая повсюду. Популяции белок подобное поведение явно не пошло на пользу.

– Думаю, мы нашли его логово, – сказал Блитц.

– О, здорово. – Мой голос звучал как-то непривычно пискляво и тихо. – Теперь у Олдермана есть логово. А… его самого-то вы видели?

Хэртстоун покачал головой:

– Только почуяли запах.

– Ладно, – сказал я. – Это совсем не страшно.

– Скоро сам все поймешь, – вставил Блитц. – Так проще, чем объяснять.

Я бы с радостью отказался от этого предложения, но никак не мог позволить Блитцу и Хэрту снова войти в эти ворота без меня.

– А п-почему местные эльфы до сих пор ничего не предприняли насчет усадьбы? – спросил я. – Когда мы в прошлый раз сюда явились, им не нравилось, что мы просто шатаемся поблизости. А теперь что, соседи не жалуются?

Я махнул рукой в сторону развалин. Они ведь были не просто бельмом на глазу, а еще и убивали лебедей, грызунов и случайно забредших эльфов-коммивояжеров – такое определенно было нарушением правил микрорайона.

– Мы обращались к властям, – сказал Блитц. – Половину того времени, что мы тут провели, мы имели дело с эльфийскими бюрократами. – Он содрогнулся под своим плотным плащом. – Может, ты удивишься, но полиция не захотела нас слушать. Мы не смогли доказать, что Олдерман умер или пропал. У Хэртстоуна нет законных прав на фамильные земли. А что до приведения территории в порядок, полиция только и сподобилась, что повесила эти идиотские таблички. Они не собираются рисковать своей шкурой, сколько бы соседи ни жаловались. Эльфы строят из себя мудрецов, но на самом деле они народ суеверный и невежественный. Не все, конечно. Прости, Хэрт.

– Я не виню полицейских, – показал Хэртстоун. – Ты сам бы пошел туда, если бы у тебя был выбор?

Он был в чем-то прав. При одной мысли о том, что придется тащиться через земли поместья, когда в высокой траве к тебе может незамеченным подобраться кто угодно, у меня в желудке принимались скакать прыгающие бобы[55]55
  Мексиканские прыгающие бобы и правда прыгают, но обычно все-таки не в желудке. Подпрыгивать их заставляют личинки моли цидии, живущие внутри.


[Закрыть]. Полицейские Альфхейма были настоящие храбрецы, когда требовалось выставить постороннего за пределы микрорайона. А вот чтобы соваться в развалины особняка, хозяин которого сошел с ума, и встретиться лицом к лицу с реальной опасностью… Нет, это не по их части.

Блитцен вздохнул:

– Ладно, что толку тут торчать. Пойдем поищем дорогого старенького папочку.

По мне, так лучше уж еще один обед с Эгиром и его доченьками или еще один смертный бой с грудой глины. Черт, да я даже охотнее согласился бы выпить гуавового сока со стаей волков на крыше особняка дяди Рэндольфа.

Мы перелезли через ворота и стали пробираться в высокой траве. Комары и гнус роились вокруг наших лиц. Кожу покалывало из-за яркого солнца, из каждой моей поры лил пот. Я подумал, что Альфхейм – прекрасный мир, но только до тех пор, пока его маникюрят, подстригают и марафетят специально обученные слуги. Стоит позволить ему одичать, он полностью приходит в запустение. Может, и с эльфами та же история? Внешне они все такие спокойные, вежливые и исполненные величия, но стоит дать им волю… Мне уж точно не хотелось встречаться с «обновленным и ухудшенным» мистером Олдерманом.

Развалины дома мы обошли стороной, чему я очень обрадовался. Я слишком хорошо помнил синюю меховую шкуру в старой комнате Хэртстоуна, которую нам пришлось покрыть золотом, чтобы заплатить вергельд за смерть его брата. Я помнил доски с правилами на стенах этой комнаты, где за каждую провинность полагался штраф, чтобы долг Хэрта перед отцом никогда не уменьшался. Мне не хотелось даже близко подходить к этому месту, пусть от него и остались одни руины.

Когда мы пробирались через задний двор, под ногой у меня что-то хрустнуло. Оказалось, я наступил на скелет маленького оленя и проломил ему ребра.

– Фу…

Хэртстоун хмуро оглядел высохшие останки. На костях осталось совсем немного мяса и несколько клочьев меха.

– Его съели, – показал он, поднеся сомкнутые указательные пальцы к подбородку.

Знак выглядел очень похоже на «груду сокровищ». Иногда я предпочел бы, чтобы язык жестов не был так точен.

Мысленно извинившись перед мертвым оленем, я высвободил ногу. Неизвестно, что убило этого зверя, но хотелось надеяться, что он недолго мучился. Мне вообще показалось странным, как это эльфы допустили, чтобы такие крупные дикие животные водились среди их прилизанных усадеб. А может, местные полицейские преследуют оленей за бродяжничество? И даже надевают оковы на их маленькие копытца, запихивают в арестантские фургоны…

Мы направлялись к лесу в дальнем конце участка. Имение так заросло, что непонятно было, где кончается лужайка и начинается подлесок. Кроны над головой становились все гуще и гуще, пока от яркого солнечного света не остался только танец пятнышек на земле.

По моим прикидкам мы находились где-то поблизости от колодца, возле которого погиб брат Хэрта. Это было еще одно место, претендовавшее на верхнюю строчку в моем списке «Места, которые век бы не видеть». Так что ничего удивительного, что мы вышли прямиком сюда.

Там, где когда-то был колодец, высилась пирамида из камней. Вокруг нее была голая земля – ни единой травинки не проросло, словно растения не хотели вторгаться на эту отравленную проплешину. И все-таки мне очень ярко представилось, как на этом самом месте когда-то играли Хэртстоун и Андирон: малыш Хэрт сидел спиной к брату, радостно складывая башню из камней, и не услышал воплей Андирона, когда Бруннмиги, тварь, жившая в колодце, поднялась из темноты.

Я заикнулся было:

– Нам не обязательно здесь…

Но Хэртстоун, словно в трансе, подошел к пирамиде. На ее вершине лежал рунный камень, который он сам же здесь и оставил, когда мы были тут.

Одал, руна семейного наследия. Хэртстоун сказал тогда, что никогда больше не воспользуется этой руной. Ее смысл умер для него здесь. Даже в его новом наборе рябиновых рунных плашек, подаренном богиней Сив, руны Одал не было. Сив предупредила его, что это принесет ему несчастье. Однажды, сказала она, ему придется снова прийти сюда, чтобы вернуть утраченную часть себя.

Ненавижу, когда богини оказываются правы.

– Тебе нужно забрать ее? – показал я.

Здесь, среди этой зловещей тишины, язык жестов казался более уместным, чем обычная речь.

Хэртстоун упрямо нахмурился и резко рубанул ладонью в сторону и вниз, словно описав в воздухе знак вопроса:

– Никогда!

Блитцен потянул носом и показал:

– Мы близко. Чувствуете запах?

Лично я не чувствовал ничего, кроме слабого душка гниющей растительности.

– Что? – жестом спросил я.

– Фу ты! – сказал он вслух. И показал: – У людей не носы, а одно название.

– Никуда не годятся, – согласился Хэртстоун и повел нас куда-то дальше в лес.

Мы не пошли к реке, как в прошлый раз, когда разыскивали золото Андвари. Мы двигались примерно параллельно руслу, пробираясь сквозь шиповник и переступая через корявые корни дубов.

Где-то через четверть мили я начал ощущать запах, о котором говорили Блитц и Хэрт. Мне живо вспомнилось, как в восьмом классе Джоуи Келсо спрятал лягушек, приготовленных для опытов по биологии, вместе с террариумом, под крышей. Обнаружилось это только месяц спустя, когда террариум проломил потолок и рухнул обратно в класс, прямо на учительский стол, так что ребят за первыми партами обдало битым стеклом, слизью и тухлыми земноводными.

Так вот, тут, в лесу, пахло очень похоже, только намного противнее.

Хэртстоун вышел на поляну, спрятался за стволом поваленного дерева и поманил нас.

– Там, – показал он. – Единственное место, где он мог спрятаться.

Я вгляделся вперед сквозь полумрак. Деревья вокруг поляны были голые и черные, словно нарисованные углем. Землю устилал толстый слой прелой листвы и звериных костей. Шагах в пятидесяти от нашего укрытия на поверхность выходили скалы, два самых больших камня стояли, привалившись друг к другу, между ними темнел треугольный зев пещеры.

– А теперь подождем, – сказал Блитцен, – пока в этом запретном для гномов мире не наступит нечто, отдаленно похожее на ночь.

Хэрт кивнул:

– Ночью он выйдет. Тогда увидим.

Лично я из-за вони дохлых лягушек не мог даже дышать толком, не говоря уже о том, чтобы думать. Оставаться в этом месте мне совершенно не хотелось.

– Кто появится? – жестами спросил я. – Твой отец? Оттуда? Почему?

Хэртстоун отвел глаза. Мне показалось, что он не отвечает на эти вопросы, потому что не хочет меня расстраивать.

– Вот и увидим, – прошептал Блитцен. – Если все то, чего мы так боимся, окажется правдой… Давайте пока побудем в счастливом неведении.