Текст книги "Тёмное пророчество"

33

Все отлично

Тону, мерзну, со змеями плаваю

Жизнь хороша, Бэтмен!

Мы с Мэг падали в темноту, веревка разматывалась с каждым ударом о камни, которые в клочья раздирали на мне одежду и кожу.

Я вел себя совершенно естественно – радостно верещал:

– УИИИИИИ!

Веревка резко натянулась, и я получил прием Гейлиха такой силы, что чуть не выкашлял собственный аппендикс. Мэг хрюкнула от неожиданности, отпустила мою талию и полетела вниз в темноту. Через мгновение раздался всплеск.

Я рассмеялся, болтаясь в пустоте:

– Прикольно! Давай еще!

Веревка у меня на поясе развязалась, и я упал в ледяную воду.

Видимо, из-за своего безумия я и не захлебнулся в тот миг. Пытаться выплыть, барахтаться, дышать мне тогда показалось совершенно ненужным. Воды Леты и Мнемозины боролись за власть над моим разумом. Я не помнил собственного имени, что безмерно меня веселило, но с изумительной ясностью помнил, как сверкали желтые пятнышки в змеиных глазах Пифона, когда тысячи лет назад он всадил свои клыки в мой бессмертный бицепс.

В темноте под водой не было видно ничего. И все же перед моими глазами то и дело мелькали образы – может быть, это просто была реакция глазных яблок на дикий холод.

Я увидел своего отца Зевса, который сидел на террасе в садовом кресле у бесконечного бассейна. За бассейном до самого горизонта простиралось лазурное небо. Обстановка больше подходила для Посейдона, но я знал это место: квартира моей матери во Флориде. (Да, моя бессмертная мама, когда отошла от дел, решила жить во Флориде, и что?)

Рядом с Зевсом на коленях, молитвенно сложив руки, стояла Лето. Ее бронзовая кожа красиво контрастировала с белой тканью летнего платья. Длинные золотистые волосы, заплетенные в сложную косу, падали ей на спину.

– Прошу тебя, повелитель, – молила она. – Он твой сын. Он усвоил урок!

– О нет! – прогремел голос Зевса. – Еще рано. Его настоящее испытание впереди.

Я рассмеялся и помахал им рукой.

– Привет, мам! Привет, пап!

Я был под водой и, скорее всего, видел галлюцинации, так что вряд ли они могли меня услышать. Однако Зевс посмотрел на меня и нахмурился.

Картинка исчезла. И я увидел другую бессмертную.

Передо мной парила темная богиня, холодное течение развевало ее эбеновые волосы, платье клубилось вокруг нее словно вулканический дым. У нее было утонченное благородное лицо, безупречно наложенный макияж – помада, тени, тушь – был выполнен в полуночных оттенках. Сверкающие глаза богини излучали ненависть.

Я обрадовался ее появлению:

– Привет, Стикс!

Она прищурила обсидиановые глаза:

– Ты! Клятвопреступник! Не думай, что я забыла.

– А я забыл! – сказал я. – Кто, говоришь, я такой?

В тот момент я был абсолютно серьезен. Я знал, что передо мной Стикс, богиня величайшей реки Подземного мира. Я знал, что она самая сильная из водных нимф, старшая дочь морского титана Океана. Я знал, что она ненавидит меня, и неудивительно – ведь она еще и богиня ненависти.

Но я понятия не имел, кто я такой и чем заслужил ее немилость.

– А ты знаешь, что прямо сейчас я тону?

Это было так уморительно, что я захихикал, пуская пузыри.

– Я получу свое! – прорычала она. – Ты мне ЗАПЛАТИШЬ за нарушенные клятвы!

– Ладно, – согласился я. – Сколько?

Она зашипела от досады:

– Сейчас я не могу ничего с тобой сделать. Возвращайся к своему дурацкому квесту!

Богиня исчезла. Кто-то схватил меня за шиворот, вытащил из воды и бросил на твердый камень.

Моей спасительницей оказалась девчушка лет двенадцати. Ее зеленое платье-футляр было разодрано, с него капала вода. Руки девочки были в ссадинах. Джинсы и красные кеды заляпаны грязью.

Подозрительнее всего было то, что стразы в уголках ее очков-«кошечек» не просто сверкали – они излучали собственный бледный свет. Я понял, что только свет этих созвездий, парящих у ее глаз, позволяет мне разглядеть девчонку.

– Мне кажется, я тебя знаю, – прохрипел я. – Наверное, ты Пэг. Или Меган?

Она нахмурилась почти так же грозно, как и богиня Стикс:

– Это что, шутка, да?

– Не-а!

Я весело ей улыбнулся, несмотря на то, что весь промок и дрожал. Мне пришло в голову, что я, наверное, впадаю в гипотермический шок. Я вспомнил все симптомы: дрожь, головокружение, помутненность сознания, учащенное сердцебиение, тошнота, усталость… Ого, да я крут!

Вот только бы еще вспомнить свое имя. Я вдруг понял, что у меня их два. Может, одно из них – Лестер? О боги. Жуть какая! Второе начиналось с буквы «А».

Альфред? Хм. Нет. Иначе получается, что эта девчонка – Бэтмен, но что-то мне в это не верится.

– Меня зовут Мэг, – подсказала она.

– Да! Точно. Спасибо. А я…

– Идиот.

– Хм. Нет… Ах! Ты пошутила!

– Не совсем. Но тебя зовут Аполлон.

– Правильно! И мы идем к оракулу Трофония.

Она склонила голову набок, и созвездие с левой стороны ее очков переместилось в более высокий астрологический дом.

– Ты не помнишь, как нас зовут, но помнишь об этом?!

– Странно, да? – Я попытался сесть. Мои пальцы посинели, что вряд ли было хорошим знаком. – Я помню, что должен сделать проситель перед тем, как предстать перед оракулом. Сначала нужно испить из источников Леты и Мнемозины. Я ведь уже это сделал? И поэтому так странно себя чувствую.

– Ага, – Мэг выжала воду из подола платья. – Нужно идти дальше, а то замерзнем до смерти.

– Я готов! – С ее помощью я встал на ноги. – После того как мы испили из источников, нужно спуститься в пещеру. О! Мы уже спустились! Значит, идем вглубь. Хм. Туда!

На самом деле дальше идти было некуда.

В пятидесяти футах над нами через расселину, в которую мы упали, пробивались лучи солнца. Веревка, спускавшаяся оттуда, была слишком высоко. А это значило, что выйти тем же путем, которым мы вошли, не получится. Слева от нас тянулась вверх каменная стена. Примерно посередине в ней была трещина, сквозь которую лился водопад, с шумом ударяя в водоем, простиравшийся у наших ног. Справа из водоема выпадала темная река, которая текла по узкому туннелю. Выступ, на котором мы стояли, вился вдоль реки и был достаточно широк, чтобы мы прошли по нему – конечно, если на подскользнемся, не упадем в воду и не утонем.

– Что ж, вперед! – Я двинулся вдоль реки, указывая путь.

За поворотом выступ стал у́же. Потолок опустился так, что мне приходилось двигаться чуть ли не ползком. Позади раздавалось неровное дыхание Мэг, она дышала так тяжело, что заглушала шум реки.

Мне было трудно одновременно думать и двигаться вперед. Это было как играть синкопированные ритмы на барабанной установке. Ударять палочками нужно было в одном ритме, а нажимать на педали бас-барабана и хай-хэта совершенно в другом. Одно неверное движение – и крутой джазовый ритм превратится в скучнейшую польку.

Я остановился и повернулся к Мэг:

– Медовый пряник?

В тусклом сиянии стразов было трудно разглядеть выражение ее лица.

– Надеюсь, ты не меня решил так назвать.

– Нет, нам нужны медовые пряники. Они у тебя или у меня?

Я похлопал по своим промокшим карманам, но не нащупал ничего, кроме ключей от машины и бумажника. За спиной у меня висели колчан, лук, укулеле – ого, укулеле! Отлично! – но вряд ли я бы засунул выпечку в струнный инструмент.

Мэг нахмурилась:

– Ты ничего не говорил про пряники.

– Но я только что вспомнил! Они нужны для змей!

– Змей?! – Лицо Мэг задергалось, и вряд ли виной тому было переохлаждение. – Откуда здесь змеи?!

– Хороший вопрос! Я знаю только, что нам нужны медовые пряники, чтобы их умилостивить. Значит… пряники мы забыли?

– Ты ничего не говорил про пряники!

– Что ж, очень жаль. Может, есть чем их заменить? Скажем, печенье «Орео»?

Мэг покачала головой:

– «Орео» тоже нет.

– Хм. Ладно. Будем импровизировать.

Она с опаской посмотрела на туннель впереди.

– Давай ты покажешь, как импровизировать со змеями. А я повторю.

Идея показалась мне блестящей. Я весело зашагал вперед – хотя нет, потолок в туннеле был слишком низким. В таких местах я весело ползу вперед.

Несмотря на то что я пару раз окунулся в реку, ударился головой о пару сталактитов и задыхался от едкого запаха помета летучих мышей, настроение у меня было отличным. Мои ноги, казалось, парят в воздухе. Мозг колыхался в черепной коробке, ловя равновесие, словно гироскоп.

Вот что я помнил: мне привиделась Лето. Она уговаривала Зевса простить меня. Как это мило! А еще я видел богиню Стикс. Она кипела от злости – вот умора! И почему-то я помнил каждую ноту «Наводнения в Техасе» Стиви Рэя Вона[39]39
  «Наводнение в Техасе» (англ. Texas Flood) – песня известного американского певца и гитариста Стиви Рея Вона.


[Закрыть]. Потрясающая песня!

Вот чего я не помнил: разве у меня не было сестры-близнеца? Как ее звали… Лестерина? Альфреда? Ни то ни другое не похоже на правду. И еще: почему Зевс на меня злится? А Стикс почему злится? И кто эта девочка с светящимися стразами в очках, что идет позади меня, и почему у нее нет медовых пряников?

Может, мысли у меня и путались, но чувства обострились как никогда. Из тунелля мне в лицо дул теплый воздух. Шум реки становился тише, эхо – глубже и приглушенней, как будто река вытекала в широкую пещеру. В нос ударил новый запах, более едкий и кислый, чем запах помета летучих мышей. Ах да… пахло кожей и фекалиями рептилий.

Я застыл на месте.

– Я понял откуда! – и улыбнулся Пегги – Мэган, нет – Мэг.

Она бросила на меня сердитый взгляд:

– Ты понял откуда что?

– Откуда змеи! – ответил я. – Ты ведь спрашивала у меня, почему нам тут встретятся змеи? Или это кто-то другой спрашивал? Змеи – это символ. Они отсылают к пророческой мудрости, идущей от самой земли, так же как птицы символизируют пророческую мудрость небес.

– Ясно.

– Так что змей влечет к оракулам! Особенно к тем, что находятся в пещерах!

– Так же как огромного чудовищного змея, которого мы слышали в Лабиринте, Пифона?

Это имя показалось мне неприятным. Я был уверен, что всего несколько минут назад помнил, кто такой Пифон. А вот сейчас напрочь забыл. Мне пришло в голову имя «Монти Пайтон»[40]40
  «Монти Пайтон» (англ. Monty Python) – комик-группа из Великобритании.


[Закрыть]. Это его я пытался вспомнить? Хотя вряд ли мы с монстром были в таких отношениях, чтобы я звал его просто по имени.

– Ну да, думаю, так же, – согласился я. – В любом случае впереди у нас змеи! И поэтому нам нужны медовые пряники. Ты же сказала, что они у нас есть?

– Нет, я…

– Прекрасно! – воскликнул я и зашагал вперед.

Как я и подозревал, туннель вывел нас в большую пещеру. Всю ее занимало озеро примерно шестидесяти футов в диаметре, и только в центре его был маленький каменный островок. С потолка, напоминающего купол, словно черные люстры свисали сталактиты. Остров и всю поверхность озера покрывали копошащиеся змеи, похожие на переваренные спагетти. Водяные щитомордники. Премилые существа. Их были здесь тысячи.

– Та-да! – торжественно воскликнул я.

Мэг явно не разделяла моей радости. Она отступила в туннель:

– Аполлон… чтобы накормить столько змей, тебе понадобится нереальное количество пряников.

– Ох, но, видишь ли, нам нужно добраться до того островка в середине. Там мы и получим пророчество.

– Но если мы сунемся в воду, разве змеи нас не убьют?

– Наверное, убьют! – улыбнулся я. – Давай проверим!

И я прыгнул в озеро.

34

Мэг спела соло

Распугала зрителей

Супер, Маккаффри!

– Аполлон, пой! – закричала Мэг.

Это был самый быстрый способ привлечь мое внимание. Обожаю, когда меня просят спеть!

Я был уже на середине озера, по пояс в змеиной лапше, но я обернулся к девочке, оставшейся у входа в туннель. Видимо, пробираясь к острову, я растревожил змей. Они ползали туда-сюда, их маленькие головки скользили над самой поверхностью воды, белые пасти были раскрыты. (О, я понял! Поэтому иногда говорят, что у них рты будто выстланы белым хлопком!)

Множество змей устремилось к Мэг, они кишели у ее ног, словно прикидывая, стоит ли заползать к ней на выступ. Мэг, которая была явно не в восторге от этой идеи, вставала на цыпочки и переминалась с ноги на ногу.

– Ты сказала – петь? – переспросил я.

– Да! – взвизгнула она. – Зачаруй змей! Прогони их!

Просьба поставила меня в тупик. Когда я пою, зрители обычно подходят ближе. Кто же все-таки эта девчонка Мэг? По всей видимости, она перепутала меня со святым Патриком. (Он, кстати, отличный парень, но петь совсем не умеет. В легендах обычно умалчивается о том, что змеи сбежали из Ирландии, услышав, как ужасно он поет «Te Deum»[41]41
  «Te Deum» – название христианского гимна.


[Закрыть].)

– Спой то, что ты пел тогда в муравейнике! – взмолилась она.

«Муравейник»? Я помню, как пел с «Крысиной стаей» и «Стаей чаек» – но чтобы с «Муравейником»?![42]42
  «Крысиная стая» (англ. Rat Pack) – группа американских исполнителей, музыкантов и актеров 1950–1960-х годов; «Стая чаек» (англ. A Flock of Seadulls) – британская рок-группа.


[Закрыть] Не помню, чтобы выступал с такой группой.

Однако я, кажется, понял, почему Меган/Пэг/Мэг так волнуется. Водяные щитомордники ядовиты. Так же как и йейлы, они могут напасть, если кто-то вторгается на их территорию. Но Мэг стояла в туннеле, она не заходила на территорию змей. И зачем тогда волноваться?

Я посмотрел вниз. Сотни змей обвивали меня, раскрывали симпатичные ротики и показывали маленькие острые клыки. В ледяной воде они двигались медленно, а может, просто были потрясены появлением веселого, харизматичного, очаровательного Как-там-меня-зовут, правда, шипели они громко.

– Ой! – рассмеялся я, догадавшись. – Ты переживаешь за меня! Мне грозит смерть!

У меня возникло смутное желание что-то предпринять. Убежать? Станцевать? Что там Мэг предлагала?

Но не успел я решить, как Мэг запела.

Голос у нее был слабый, и в ноты она не попадала, но мелодию я узнал. Я был уверен, что сам сочинил ее.

Когда кто-нибудь вдруг начинает петь на публике, возникает замешательство. Прохожие останавливаются, вслушиваются, пытаются понять, что это за песня и почему неизвестный человек внезапно решил им спеть. Когда неуверенный голос Мэг эхом отразился от стен пещеры, змеи почувствовали вибрацию. Из воды выглянуло еще больше змеиных головок, величиной с большой палец. Больше змей разинули пасти, словно хотели попробовать песню на вкус. Змеиный вихрь вокруг меня ослаб, потому что внимание змей было приковано к Мэг.

Она пела об утрате и сожалении. Да… я смутно припоминал, что пел эту песню. Я пробирался по туннелям в муравейнике мирмеков, изливая свою печаль, обнажая душу, и искал Мэг. Я пел о том, что виноват в смерти двух самых дорогих моему сердцу возлюбленных – Дафны и Гиацинта. Воспоминания о них пронзили меня болью, словно в душу врезались осколки стекла.

Мэг пела мою песню, но слова были другими. Она сочиняла свои стихи. И чем больше змей собиралось у ее ног, тем сильнее и увереннее становился ее голос. Она все еще фальшивила, но пела с такой душераздирающей искренностью, что ее песня была столь же печальной и личной, как и моя.

– Это я виновата, – звучал ее голос. – Твоя кровь на моих руках. Растоптанная роза, которую я не спасла.

Я был зачарован ее поэтичностью. Очевидно, зачарованы были и змеи. Они плотно окружили ее и качались в такт пению, как толпа в Венеции в 1989 году, когда «Пинк Флойд» выступали на плавучей сцене – я почему-то прекрасно помнил этот концерт.

Через какое-то время я осознал, какое это чудо, что щитомордники не закусали меня до смерти. Почему я стою посреди озера? И только Мэг не дает мне погибнуть – немелодичным, но по-своему красивым и чарующим голосом ей удавалось удерживать внимание тысяч восхищенных змей.

Как и им, мне хотелось оставаться на месте и слушать. Но внутри у меня росло беспокойство. Эта пещера… оракул Трофония. Что-то подсказывало мне, что в таком месте лучше не раскрывать душу.

– Мэг, – прошептал я. – Остановись.

Она, конечно, меня не услышала.

Сама пещера, казалось, слушала ее. Каменные стены засверкали. Тени задвигались будто в танце. Блестящие сталактиты тянулись к Мэг как стрелки компаса.

Она пела о том, как предала меня, как вернулась к Нерону, как поддалась страху перед Зверем…

– Нет, – сказал я чуть громче. – Нет, Мэг!

Слишком поздно. Магия пещеры, уловив ее песню, стократно усилила ее голос. Все пространство заполнили звуки, сочащиеся чистой болью. Озеро закипело, когда испуганные змеи нырнули в воду и помчались прочь, едва не сбив меня с ног как сильное течение.

Возможно, они скрылись в каком-то тайном подводном протоке. Возможно, просто исчезли. Я знал одно: островок посреди пещеры внезапно опустел, а я был единственным живым существом в озере.

А Мэг все пела. Теперь звук, казалось, исходил из нее против ее воли, будто гигантская невидимая рука сжимала ее как резиновую игрушку. По стенам пещеры пробегали блики и тени, сливаясь в призрачные картины из ее песни.

Я увидел мужчину средних лет, который наклонился и улыбнулся, будто смотрел на ребенка. У него были темные кудрявые волосы, как у меня (то есть у Лестера), широкий нос в веснушках и ласковые добрые глаза. Он протягивал кому-то розу.

– Подарок тебе от мамы, – его шепот влился в песню Мэг. – Эта роза никогда не увянет. И шипы тебя никогда не поранят.

К цветку потянулась пухлая детская ручка. Я решил, что это одно из первых воспоминаний Мэг – что-то на самой кромке сознания. Она взяла розу, и в ее руке цветок развернул прекрасные лепестки. Стебель нежно обвил запястье Мэг, и она запищала от восторга.

Другая картина: император Нерон в лиловом костюме-тройке, стоя на коленях, смотрит Мэг прямо в глаза. Улыбается так, что, если не знать Нерона, можно принять его за доброго малого. Под бородой, напоминающей ремень шлема, вздулся двойной подбородок. На толстых пальцах сверкают кольца, усыпанные драгоценными камнями.

– Ты же будешь хорошей девочкой, правда? – Он сжал плечо Мэг слишком сильно. – Твоему папочке пришлось уехать. Если будешь себя хорошо вести, может быть, вы снова увидитесь. Вот будет здорово, да?

Маленькая Мэг кивает. Я каким-то образом почувствовал, что ей тогда было пять лет. Я представил, как мысли и чувства кипят у нее внутри, превращаясь в толстую защитную скорлупу.

Перед глазами появилась новая сцена. На мраморных ступенях Нью-Йоркской публичной библиотеки в Мидтауне лежит труп мужчины. Одна рука прижата к животу, исполосованному жуткими ранами, возможно оставленными ножом или когтями большого хищника.

Вокруг ходят полицейские, что-то записывают, фотографируют, следят, чтобы зеваки не заходили за желтые ленты. Однако двоих они пропускают: Нерона в новом лиловом костюме, но с той же мерзкой бородой и теми же украшениями, и напуганную, бледную, упирающуюся Мэг, которой уже, наверное, исполнилось шесть. При виде тела она всхлипывает. Пытается отвернуться, но Нерон кладет ей на плечи тяжелую руку и не дает уйти.

– Я хочу, чтобы ты увидела, – его голос полон притворного сочувствия. – Мне так жаль, милая. Зверь… – Он вздыхает, как будто трагедию невозможно было предотвратить. – Я хочу, чтобы ты занималась еще старательнее, слышишь? Делай все, что скажет учитель фехтования. Если с тобой случится что-то плохое, что-то еще ужасней, чем это, ты разобьешь мне сердце. Смотри. Запоминай.

Глаза Мэг наполняются слезами. Она подается вперед. В другой руке ее отца зажат стебель розы. Раздавленные лепестки разбросаны у него по животу и почти не заметны на фоне крови. Она кричит:

– Папочка! Помоги!

Полицейские не обращают на нее никакого внимания. Зеваки смотрят сквозь нее. Рядом только Нерон.

В конце концов она поворачивается к нему, зарывается лицом в его жилет и безутешно рыдает.

Тени на стенах пещеры замелькали быстрее. Песня Мэг, отдаваясь эхом от камня, начала разбиваться на разные звуки. Вода вокруг меня закипела. На островке сгустилась тьма, она закрутилась как смерч, принимая форму человека.

– Мэг, прекрати петь! – завопил я.

Всхлипнув в последний раз, она рухнула на колени, по лицу ее текли слезы. Она со стонами повалилась на бок, голос ее захрипел, как смятая наждачная бумага. Стразы в очках еще светились, но слабым синеватым светом, как будто из нее выжали все тепло.

Больше всего на свете мне хотелось броситься к Мэг. Вода из источников Мнемозины и Леты почти перестала на меня действовать. Я знал Мэг Маккаффри. Мне хотелось ее утешить. Но еще я знал, что для нее опасность не миновала.

Я повернулся к острову. Призрак отдаленно напоминал человека, он состоял из теней и световых отблесков. Сцены, рожденные песней Мэг, вспыхивали и исчезали в его теле. Он устрашал больше, чем Эгида на щите Талии, – от него исходили волны ужаса такой силы, что мне стоило огромных усилий не потерять контроль над собой.

– Трофоний! – крикнул я. – Оставь ее в покое!

Его образ стал отчетливей: блестящие темные волосы, горделивое лицо. Вокруг него кружился рой призрачных пчел, существ, посвященных ему, – маленькие сгустки темноты.

– Аполлон, – его низкий голос прозвучал резко, как тогда, когда он исходил из уст сидящей на Троне Памяти Джорджины. – Я так долго ждал, отец.

– Прошу тебя, сын, – я молитвенно сложил руки. – Не Мэг твой проситель, а я!

Трофоний посмотрел на юную Маккаффри, которая лежала, съежившись и дрожа, на каменном выступе.

– Если она не просительница, зачем же она призвала меня своей скорбной песней? У нее есть много вопросов. Я могу дать ответы взамен на ее разум.

– Нет! Она… Она хотела защитить меня, – мой голос сорвался. – Она мой друг. Она не пила из источников. Но я пил. Я пришел к твоему священному оракулу с просьбой. Возьми лучше меня!

Смех Трофония был жутким… он был достоин духа, который провел тысячи лет в темноте со змеями.

– Возьми лучше меня, – повторил он. – Именно об этом я молил тебя, когда мой брат Агамед не мог выбраться из туннеля, когда ему раздавило грудь, когда он умирал. Ты тогда прислушался ко мне, отец?

У меня пересохло во рту:

– Не наказывай ее за то, что сделал я.

Призрачные пчелы Трофония разлетелись широким облаком и яростно жужжали мне в лицо.

– Знаешь ли ты, как долго я скитался по миру смертных после того, как убил собственного брата, Аполлон? – спросил призрак. – После того, как я отрезал ему голову, с его кровью на своих руках я бродил по безлюдным местам недели, месяцы. Я молил, чтобы земля поглотила меня, покончив с моими страданиями. Но мое желание исполнилось лишь наполовину, – он обвел рукой пространство вокруг нас. – Теперь я живу во тьме, потому что я твой сын. Я вижу будущее, потому что я твой сын. А мои боль и безумие… Почему бы мне не поделиться ими с теми, кто просит моей помощи? Неужели ты сам кому-нибудь помогал просто так?

У меня подкосились ноги. Я упал на колени, оказавшись по подбородок в ледяной воде.

– Прошу тебя, Трофоний! Теперь я смертный. Требуй платы с меня, а не с нее!

– Но девчонка сама вызвалась! Она открыла мне свои самые большие страхи и сожаления.

– Нет! Нет, она не пила воду из источников. Ее разум не готов. Она погибнет!

В темной фигуре Трофония словно молнии вспыхнули картинки: Мэг в коконе лежит в муравейнике; Мэг становится между мной и Литиерсом и останавливает его клинок, скрестив свои золотые мечи; Мэг крепко держится за меня, когда мы летим на грифоне из зоопарка Индианаполиса.

– Значит, она тебе дорога, – сказал оракул. – Отдашь ли ты свою жизнь в обмен на ее?

Мне было трудно ответить на этот вопрос. Пожертвовать жизнью? В любой момент моего существования длиной в четыре тысячи лет я бы завопил в ответ: «Нет! Ты с ума сошел?! Никто не должен жертвовать своей жизнью. Жизнь ценна! Я отправился в этот квест, пытался найти и защитить от врагов древние оракулы только для того, чтобы снова стать бессмертным и чтобы мне больше никогда не приходилось размышлять над такими жуткими вопросами!»

И все же… Я вспомнил, как Эмми и Джозефина отказались от бессмертия ради друг друга. Я вспомнил, как Калипсо оставила дом, отреклась от магических сил и вечной жизни, чтобы скитаться по миру, любить и, возможно, наслаждаться чудесной жизнью школьницы в Индиане.

– Да, – ответил я. – Да, я отдам жизнь, чтобы спасти Мэг Маккаффри.

Трофоний рассмеялся – его хлюпающий злой смех был похож на колыхание змей в воде.

– Отлично! Тогда пообещай, что исполнишь мое желание. Что бы я ни попросил, ты это исполнишь.

– Т-твое желание?

Я больше не был богом. И Трофоний об этом знал. Даже если бы я мог исполнять желания, в недавнем разговоре богиня Стикс напомнила мне, как опасно давать клятвы, которые не можешь сдержать.

Но разве у меня был выбор?

– Да, – сказал я. – Клянусь. Проси что хочешь. Теперь мы договорились? Ты возьмешь меня вместо нее?

– О, ну я-то ничего не обещал взамен. – Призрак превратился в черный дым. – Я просто хотел добиться клятвы от тебя. Судьба девчонки предрешена.

Он вытянул руки, выпуская на волю миллионы темных призрачных пчел.

Когда рой окутал Мэг, она закричала от ужаса.