Текст книги "Тёмное пророчество"

37

Любимые фрукты?

Надеюсь, не виноград,

Не яблоки и не инжир

Бедняжка Нанетт.

Интересно, о чем она подумала, когда поняла, что под водой таймер будет отсчитывать пять секунд в течение ровно пяти секунд. Я подумал, что, когда бомба взорвалась, она, прежде чем исчезнуть, пробулькала какое-нибудь ругательство вроде «Тьфу-ты пропасть!».

Мне даже было бы ее жаль, если бы она не хотела меня убить.

Пещера содрогнулась. Обломки мокрых сталактитов посыпались в озеро и забарабанили по бортам лодок. Из середины озера вырвался поток воздуха, всколыхнув причал и заполнив пещеру ароматом мандариновой помады.

Полицейский и смотритель парка сердито воззрились на меня:

– Ты взорвал Нанетт. Это было невежливо.

– Подождите! – завопил я. – Она, наверное, еще плывет назад. Туннель длинный.

Так я выиграл еще три или четыре секунды, но за это время хитрый план побега у меня так и не появился. Я надеялся, что смерть Нанетт по крайней мере была не напрасной. Мне хотелось верить, что взрыв уничтожил пещеру оракула, как того желал Трофоний, но абсолютной уверенности у меня не было.

Дрожащая Мэг еще окончательно не пришла в себя и о чем-то бредила. Нужно было поскорее вернуть ее на Станцию и усадить на Трон Памяти, но у меня на пути по-прежнему стояли две блеммии. У меня так закоченели руки, что справиться ни с луком, ни с укулеле я бы сейчас не смог. Вот если бы у меня было какое-нибудь другое оружие – сгодилась бы даже волшебная бразильская бандана, которой можно махать перед лицами врагов! О, если бы только ко мне хоть на время вернулась божественная сила!

Наконец смотритель парка вздохнул:

– Что ж, Аполлон. Что ты предпочитаешь: чтобы мы тебя сначала растоптали, а потом разорвали на части или наоборот? Это единственный выбор, который мы можем тебе дать.

– Это очень любезно с вашей стороны, – согласился я. А затем вскрикнул: – О боги! Посмотрите туда!

Вы должны меня простить. Я понимаю, что такой способ отвлечь врага описан во всех книгах всех времен и народов. На самом деле он старше даже папирусных свитков и впервые упоминается на глиняных табличках Месопотамии. Но блеммии купились.

Быстро «посмотреть туда» им не удалось. Они не умели оглядываться. Они не могли двигать головой отдельно от тела, поэтому им пришлось, перевалившись с ноги на ногу, сделать полный разворот на сто восемьдесят градусов.

Я не придумал, что делать дальше. Я просто знал, что должен спасти Мэг и выбраться отсюда. Пещера содрогнулась от повторного толчка, блеммии зашатались, и я, воспользовавшись моментом, спихнул смотрителя в озеро. В тот же самый миг от потолка отвалился кусок камня и упал прямо на него, словно гигантская градина из тучи с крупной бытовой техникой. Смотритель исчез под клубящейся пеной.

Я изумленно наблюдал за происходящим. Это точно не я обрушил на блеммию потолок. Просто повезло? А может, это дух Трофония скрепя сердце оказал мне последнюю милость за то, что я все-таки взорвал его пещеру. Расплющить кого-нибудь камнями – такой милости от него вполне можно было ожидать.

Полицейский ничего этого не увидел. Когда он повернулся ко мне, у него на груди было написано недоумение:

– Я ничего не… Постой. А куда делся мой друг?

– М-м? – отозвался я. – Какой друг?

Он пошевелил роскошными усами:

– Эдуардо. Смотритель парка.

Я изобразил замешательство.

– Смотритель? Здесь?

– Да, он был вот здесь.

– Понятия не имею, о чем ты.

Пещера вновь затряслась. Увы, камни больше не желали падать с потолка и давить моего последнего врага.

– Что ж, – проговорил полицейский, – видимо, ему пришлось уйти. Прошу прощения, но теперь мне придется убить тебя самому. Таков приказ.

– Безусловно, но сначала…

Но полицейский не собирался больше терять время. Он схватил меня за руку, прижав мою локтевую кость к лучевой. Я закричал. У меня подкосились ноги.

– Отпусти девочку, – застонал я, едва вынося боль. – Убей меня, а ее отпусти.

Такого я сам от себя не ожидал. Не такими я себе представлял свои последние слова. Я надеялся, что перед смертью у меня будет время, чтобы сочинить балладу о своих великих деяниях – очень длинную балладу. И вот в последний час я молю о спасении не своей жизни, а Мэг Маккаффри.

Мне бы хотелось думать, что все произошедшее дальше – моя заслуга. Что своим благородным жертвенным порывом я доказал свою ценность и призвал из иного измерения наших спасителей. Но скорее всего, они просто были неподалеку, искали Мэг и услышали, как я кричу от боли.

С душераздирающим боевым кличем три карпои[45]45
  Карпои – форма мн. ч. от «карпос».


[Закрыть] вылетели из туннеля и врезались прямо в лицо полицейскому.

Полицейский, шатаясь, заковылял по причалу, а три персиковых духа с воем царапали и кусали его как крылатые, пахнущие фруктами пираньи… хотя, судя по этому описанию, на пираний они были не очень-то похожи.

– Пожалуйста, слезьте с меня! – голосил полицейский. – Пожалуйста, спасибо!

Но карпои не слишком беспокоились о хороших манерах. Через двадцать секунд персиковой атаки от полицейского остались лишь прах, клочья ткани да волоски от усов.

Средний карпос выплюнул что-то, напоминающее пистолет несчастного. Карпос захлопал крыльями-листиками. Я решил, что это наш старый друг, которого мы зовем Персик, потому что глаза у него блестели злее всех и подгузник угрожающе набух.

Схватившись за сломанную руку, я сказал:

– Спасибо, Персик! Не знаю, как бы я…

Не обращая на меня никакого внимания, он подлетел к Мэг и, заскулив, погладил ее по волосам.

Два других карпои изучали меня с голодным блеском в глазах.

– Персик, – всхлипнул я, – ты можешь сказать им, что я друг? Пожалуйста!

Персик безутешно выл. Он сгребал землю и камешки вокруг ног Мэг, словно она была деревцем, которое следовало посадить в землю.

– Персик! – снова позвал я. – Я могу ей помочь, но нам нужно отнести ее обратно на Станцию. Трон Памяти…

К горлу подступила тошнота, и все вокруг завертелось. В глазах позеленело.

Когда зрение ко мне вернулось, я увидел, что карпои выстроились в ряд и смотрят на меня в упор.

– Персики? – требовательно спросил Персик.

– Да, – простонал я. – Нужно как можно быстрее доставить ее в Индианаполис. Если ты и твои друзья… Хм, кажется, нас так и не представили. Я Аполлон.

Персик указал на своего товарища справа:

– Персики.

Затем на демона-младенца слева:

– Персики.

– Ясно. – Я старался ни о чем не думать. Боль от руки уже подбиралась к челюсти. – А теперь слушайте. У м-меня есть машина. Красный «Мерседес», тут, недалеко. Если доберусь до него, отвезу Мэг на… на…

Я взглянул на сломанное предплечье. Оно постепенно окрашивалось в красивые оттенки фиолетового и оранжевого, как закат над Эгейским морем. Я понял, что никого никуда отвезти не смогу.

Разум начал погружаться в море боли, раскинувшееся под этим прекрасным закатом.

– Я на минутку, – пробормотал я.

И отключился.

38

Бедная Станция!

Коммод заплатит мне

Наличные я не беру

Я мало что помню о поездке назад.

Каким-то чудом Персику и его друзьям удалось перенести меня и Мэг из пещеры в «Мерседес». Больше меня тревожит то, что три карпои сумели как-то довезти Мэг, дрожащую, бредящую на пассажирском сиденье, и меня, стонущего от боли сзади, до Индианаполиса.

Не спрашивайте, как три карпои совместно управляли автомобилем. Я не знаю, кто из них крутил руль, кто жал на тормоз, а кто – на газ. Обычно съедобные фрукты таким не занимаются.

Я помню только, что к моменту, когда я снова пришел в себя, мы уже въехали в город.

Моя сломанная рука была обернута листьями, склеенными между собой растительным соком. Самого лечения я не помнил, однако мне стало лучше: боль не прошла, но ее можно было терпеть. Радовало то, что персиковые духи не стали сажать меня в землю и поливать.

Когда мне удалось сесть, они как раз вывели «Мерседес» на Кэпитал-стрит. Дорога была перегорожена полицейскими машинами. Большие красные знаки на дорожных заграждениях гласили: «ОПАСНО. УТЕЧКА ГАЗА. БЛАГОДАРИМ ЗА ТЕРПЕНИЕ!»

Утечка газа. Лео Вальдес опять оказался прав. Если он все еще жив, то целый месяц будет напоминать об этом всем и каждому.

В нескольких кварталах от заграждений, примерно там, где находилась Станция, в небо поднимался столб черного дыма. Сердце заныло сильнее, чем рука. Я взглянул на часы на приборной панели «Мерседеса». Нас не было меньше четырех часов. А казалось, прошла целая жизнь – по меркам бога!

Взглянув на небо, я не увидел ничего, что придало бы мне уверенности: ни бронзового дракона, ни защищающих гнездо грифонов. Если Станция пала… Нет, надо думать о хорошем. Нельзя позволить, чтобы на мои страхи к нам опять слетелись призрачные пчелы.

– Персик, – сказал я. – Мне нужно…

Я повернул голову и от неожиданности чуть не пробил головой крышу машины.

Персик и его друзья смотрели на меня в упор, упершись подбородками в подголовник водительского кресла, как три обезьянки «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу».

– А… да. Привет, – кивнул я. – Пожалуйста, останьтесь с Мэг. Защитите ее любой ценой.

Персик Первый оскалил острые как бритва зубы и прорычал:

– Персики!

Я посчитал это знаком согласия.

– Мне нужно добраться до Станции, узнать, что с моими друзьями, – продолжал я. – Если я не вернусь… – слова застряли у меня в горле, – тогда вы должны найти Трон Памяти. Только посадив Мэг на этот трон, можно исцелить ее разум.

Я всмотрелся в три пары горящих зеленых глаз. Сложно было сказать, поняли ли карпои мои слова, и не менее сложно было предугадать, как они станут выполнять мои указания. Если же битва была проиграна, а Трон Памяти уничтожен… Нет. Хватит думать как пыльца!

– Просто… позаботьтесь о ней, – попросил я.

Я вышел из машины и доблестно оросил тротуар содержимым своего желудка. В глазах прыгали розовые смайлики. Я захромал по дороге: рука замотана в листья и обмазана соком, от мокрой одежды несет пометом змей и летучих мышей. Не самый прекрасный вид, с которым я когда-либо бросался в бой.

У заграждений меня не остановили. Двое дежурных полицейских (простые смертные, предположил я), уткнувшись в смартфоны, не обращали ни малейшего внимания на дым, поднимающийся позади них. Может быть, Туман застилал им глаза. Может, они решили, что незачем останавливать бродягу-оборванца, который лезет в зону утечки газа. А может, их внимание поглотила эпичная битва за тренажерный зал в игре «Pokémon Go».

В первом же квартале огороженной зоны я увидел горящий бульдозер. Скорее всего, он наехал на мину, над которой поработал Лео Вальдес, – ведь он не просто горел и был полуразбит, но и был увешан наклейками-смайликами и заляпан взбитыми сливками.

Я захромал быстрее. По пути мне попадались другие искалеченные бульдозеры, обломки зданий, разбитые машины, груды оставшегося от монстров праха, но тел я не видел. Это меня немного приободрило. Когда до площади перед «Юнион-Стейшн» оставался всего один поворот, я услышал впереди лязганье мечей, затем выстрел и что-то похожее на гром.

Еще никогда в жизни я так не радовался звукам сражения. Ведь стало ясно, что еще не все погибли.

Я побежал. Ноги отчаянно сопротивлялись. Стоило моей ступне коснуться асфальта, как руку пронзала резкая боль.

Повернув за угол, я тут же угодил в бой. На меня бросился воин-полубог с жаждой крови в глазах – какой-то незнакомый мне подросток в римских доспехах, надетых поверх обычной одежды. К счастью, его уже до меня хорошенько потрепали. Оба глаза у него заплыли. Бронзовый нагрудник был помят, как крыша после града. Ему едва хватало сил, чтобы удержать меч в руках. Я и сам был не в лучшей форме, но меня подстегивали гнев и отчаяние. Мне удалось снять с плеча укулеле и садануть им полубога по лицу.

Воин рухнул к моим ногам.

Я был довольго горд своим героическим подвигом, пока не поднял глаза. В центре круглой площади наверху фонтана стоял, окруженный циклопами, мой любимый студент-бухгалтер Олуджими. Словно древний бог войны, он размахивал каким-то бронзовым оружием, напоминающим хоккейную клюшку, только в два раза шире. С каждым взмахом «клюшка» поражала врагов электрическими разрядами. Один взмах – один поверженный циклоп.

Таким Джейми нравился мне еще больше. Я никогда не испытывал особой любви к циклопам. И все же… Его молнии были какие-то странные. Как действует оружие Зевса, мне было хорошо известно. Я частенько получал от него удары молнией. Но электричество, которое использовал Джейми, было другим: в запахе озона чувствовалось больше сырости, красноватый оттенок вспышек был темнее. Мне хотелось расспросить его об этом, но в тот момент Джейми был немного занят.

Вокруг площади бушевали бои поменьше. И похоже, защитники Станции одерживали верх. Хантер Ковальски носилась между врагами, играючи подстреливая блеммий, волчеголовых воинов и диких кентавров. У нее была удивительная способность стрелять на бегу и при этом уворачиваться от ответных ударов и целиться в ноги противникам. Как лучник я был впечатлен. Будь у меня по-прежнему божественная сила, я бы благословил ее каким-нибудь чудесным даром вроде волшебного колчана и, возможно, даже подписал бы ей собрание моих лучших хитов на виниловых пластинках.

Рядом с отелем, прислонившись к почтовому ящику, сидела драконица Сссссара, ее змеиные хвосты обернулись вокруг тела, а шея раздулась, как баскетбольный мяч. Я бросился ей на помощь, решив, что она ранена. А потом заметил, что ком у нее в горле по форме подозрительно напоминает шлем галльского воина. Грудь и шея драконицы тоже распухли.

– Сссссалют! – лениво улыбнулась она.

– Сссссара, – сказал я, – ты что, проглотила германца целиком?

– Нет, – ответила она и рыгнула. Пахло точно варваром и чуть-чуть чесноком. – Ну, может ссссстатьссссся и так.

– А где остальные? – я пригнулся, уворачиваясь от стрелы, которая пролетела надо мной и разбила лобовое стекло стоявшей рядом «Субару». – Где Коммод?

Сссссара указала на Станцию:

– Думаю, там. Он прорубил сссссебе дорогу в здание.

Тон у драконицы был совершенно безразличный, наверное потому, что она наелась и хотела спать. Столб дыма, который я увидел еще издалека, поднимался из дыры в крыше Станции. Еще хуже было то, что на зеленой черепице, словно останки огромного насекомого, приклеевшегося к липкой ленте, лежало бронзовое драконье крыло.

Меня захлестнула ярость. Никому не позволено портить мой транспорт, будь то солнечная колесница, Фестус или школьный автобус!

Главные двери вокзала «Юнион-Стейшн» были открыты нараспашку. Я побежал внутрь, пробираясь сквозь груды оставшегося от монстров праха, разбросанные кирпичи, горящие обломки мебели и горестно ржущих кентавров, которые барахтались, повиснув вниз головой в сетке-ловушке.

На лестнице я увидел раненую Охотницу Артемиды, которая стонала от боли, в то время как ее соратница перевязывала кровоточащую рану у нее на ноге. Чуть поодаль на полу лежал без движения незнакомый полубог. Я присел рядом: это был мальчишка лет шестнадцати, примерно столько же было мне в моем нынешнем смертном обличье. Пульса у парня не было. Неизвестно, на чьей стороне он сражался, да это было и не важно. В любом случае его смерть была ужасной потерей. Мне стало казаться, что, возможно, жизнь полубогов все-таки следует ценить больше, чем привыкли боги.

Я побежал дальше, петляя по коридорам и надеясь, что Станция направит меня в нужное место. Наконец я оказался в библиотеке, где провел прошлую ночь. То, что я там увидел, поразило меня, как взрыв прыгающей мины Бритомартиды.

На столе лежала мертвая грифоница. Всхлипнув от ужаса, я подбежал к ней. Левое крыло Элоизы укрывало ее будто саван. Шея была согнута под неестественным углом. Пол вокруг был завален сломанным оружием, смятыми доспехами и прахом монстров. Она погибла, сразив множество врагов… но она погибла.

В глазах у меня защипало. Я обнял ее голову, вдохнув свежий запах сена и выпавших перьев.

– Элоиза, ты спасла меня! Почему я не смог спасти тебя?!

Где был ее спутник Абеляр? Что стало с их яйцом? Я не знал, что хуже: если погибла вся семья грифонов или если отцу и малышу-грифону придется жить, безутешно оплакивая смерть Элоизы.

Я поцеловал ее в клюв. Сейчас не было времени горевать. Возможно, остальным все еще нужна помощь.

С новыми силами, перепрыгивая через две ступеньки, я помчался по лестнице.

Ворвавшись в дверь, я оказался в главном зале.

В нем царило жуткое спокойствие. Дым клубами уходил вверх через зияющую в крыше дыру, он шел с чердака, где дымилась бульдозерная гусеница, почему-то перевернутая. Гнездо Элоизы и Абеляра не пострадало, но ни самого грифона, ни яйца нигде не было видно. У мастерской Джозефины валялась оторванная вместе с шеей голова Фестуса с безжизненно потухшими рубиновыми глазами. Куда подевалось его тело, оставалось только гадать.

Диваны были поломаны и перевернуты, кухонная техника изрешечена пулями.

Но хуже всего была сцена, развернувшаяся вокруг обеденного стола.

С одной его стороны, ближе ко мне, стояли Джозефина, Калипсо, Литиерс и Талия Грейс. Талия натянула лук. Калипсо вытянула вверх пустые руки, как заправский мастер боевых искусств, а Джозефина направила вперед пистолет-пулемет – Маленькую Берту.

По ту сторону стола стоял Коммод собственной персоной, лучезарно улыбающийся, несмотря на кровоточащий порез через все лицо. Поверх его пурпурной туники сияли золотые императорские доспехи. Он небрежно держал меч – золотую спату.

По обе стороны от него стояли германские стражи. Варвар справа обхватил одной рукой шею Эмми, а другой рукой держал у ее головы арбалет-пистолет. Рядом с матерью стояла Джорджина, Эмми крепко прижимала ее к себе. Похоже, не успела бедная малышка прийти в себя, как ей пришлось столкнуться с новыми ужасами.

Слева от Коммода в таком же положении стоял, схваченный вторым германцем, Лео Вальдес.

Я сжал кулаки:

– Мерзавец! Коммод, отпусти их!

– Привет, Лестер! – улыбнулся Коммод. – Ты как раз успел к началу веселья!

39

Никаких фото

Со вспышкой у стола

Ой! Простите! Ха-ха

Пальцы Талии стиснули тетиву. Капелька серебристого, как лунная вода, пота стекала у нее возле уха.

– Только скажи, – обратилась она ко мне, – и я пробью дыру прямо между глаз этого болвана императора.

Соблазнительное предложение, но я знал, что это лишь бравада. Талию, как и меня, ужасала сама мысль о том, что мы потеряем Лео и Эмми… и особенно бедную Джорджи, которая и так столько перенесла. Я сомневался, что нашим оружием можно убить такого бессмертного, как Коммод, не говоря уж о том, чтобы застрелить его вместе с двумя стражами. Не важно, как быстро мы будем действовать, друзей нам спасти не удастся.

Джозефина покрепче ухватилась за рукоятку пистолета. Ее комбинезон был измазан слизью, прахом и кровью. Короткие серебристые волосы блестели от пота.

– Все будет хорошо, малыш, – пробормотала она. – Сохраняй спокойствие.

Было не ясно, к кому она обращается: к Эмми, Джорджи или к самой себе.

Рядом с ней стояла, подняв руки, Калипсо, словно застыв в нерешительности перед невидимым ткацким станком. Не сводя глаз с Лео, она едва заметно покачала головой, может быть, желая сказать ему «Не валяй дурака!». (Она частенько ему это говорила.)

Ближе всех ко мне оказался Литиерс. Рана у него на ноге снова открылась, и кровь пропитала повязку. Его волосы и одежда обгорели, словно ему пришлось бежать сквозь строй огнеметчиков, а футболка с надписью «Кукурузник» теперь больше напоминала корочку на поджаренном маршмеллоу. От надписи осталось только «КУКУРУ».

Судя по окровавленному клинку, это он наградил Коммода жуткой раной на лице.

– По-хорошему не получится, – прошептал мне Лит. – Кто-то умрет.

– Нет, – сказал я. – Талия, опусти лук.

– Что, прости?

– Джозефина, и ты опусти пистолет. Пожалуйста.

Коммод усмехнулся:

– Да, послушайте Лестера! И Калипсо, милая, если попытаешься снова призвать дух ветра, я без колебаний убью твоего маленького друга.

Я взглянул на волшебницу:

– Ты призвала духа?

Потрясенная Калипсо рассеянно кивнула:

– Совсем небольшого.

– Важно другое, – крикнул Лео. – Никакой я не маленький! Нечего тут устраивать сцену типа «Поздоровайся с моим маленьким другом»![46]46
  В фильме «Лицо со шрамом» герой Аль Пачино – Тони Монтана – произносит эту фразу, после чего выходит против своих врагов, вооруженный винтовкой с подствольным гранатометом.


[Закрыть] – Он поднял руки, несмотря на то, что германец крепко держал его за шею. – И вообще, ребята, не волнуйтесь. У меня все под контролем.

– Лео, – спокойно сказал я, – двухметровый варвар приставил к твоей голове арбалет.

– Ага, я знаю, – ответил он. – Это тоже часть плана.

На слове «план» он красноречиво мне подмигнул. Либо у Лео и правда был план (вряд ли, так как, сколько я его знаю, он всегда больше полагался на блеф, шутки и импровизацию), либо он думал, что план есть у меня. Как ни прискорбно, второй вариант был более вероятен. Я, наверное, говорил, что люди часто совершают эту ошибку. То, что я бог, не значит, что я должен решать все проблемы!

Коммод поднял вверх два пальца:

– Альбатрикс, если полубог снова заговорит, позволяю тебе застрелить его.

Варвар, соглашаясь, крякнул. Лео захлопнул рот. По его глазам было видно, что даже под угрозой смерти он едва сдерживается, чтобы не отпустить ответную шуточку.

– Итак, – проговорил Коммод. – Перед тем как Лестер прервал нас, я потребовал Трон Мнемозины. Где он?

Слава богам!.. Если трон спрятан, значит, у Мэг есть шанс на исцеление. Эта новость придала мне решимости.

– Ты хочешь сказать, – поинтересовался я, – что твои воины окружили это место, ворвались внутрь и не смогли даже отыскать какой-то стул? И все, с чем ты остался, – пара безмозглых германцев да горстка заложников? Что ж ты за император такой? То ли дело твой отец, Марк Аврелий – вот кто был настоящим императором!

Лицо его помрачнело. Глаза потемнели. Я вспомнил, как однажды, когда мы были у него в военном шатре, неловкий слуга пролил вино на одежды моего друга. Глаза Коммода так же потемнели, и он едва не забил юношу насмерть свинцовым кубком. Тогда я был богом и посчитал этот эпизод несколько неприятным. Теперь мне довелось испытать на себе, что чувствуют жертвы жестокости Коммода.

– Я не договорил, Лестер, – прорычал он. – Признаю, это проклятое здание доставило больше хлопот, чем я ожидал. Виной всему мой бывший префект Аларик. Он совершенно безответственно подошел к нашей подготовке. Мне пришлось его убить.

– Как неожиданно, – пробормотал Литиерс.

– А большая часть моих воинов просто сбилась с пути, – сказал Коммод. – Они вернутся.

– Сбилась с пути? – я перевел взгляд на Джозефину. – Куда же они подевались?

Она не сводила глаз с Эмми и Джорджи, но в голосе ее зазвучала гордость.

– Станция сказала мне, – ответила она, – что половина его монстров провалилась в огромный спускной желоб с табличкой «СТИРКА». Остальные попали в котельную. А из котельной еще никто никогда не возвращался.

– Не важно!

– А его наемники, – продолжала Джозефина, – оказались в Конференц-центре Индианы. Сейчас они пытаются выбраться с этажа, где проходит выставка товаров для дома и сада.

– Я найду себе новых солдат! – взвизгнул Коммод. Кровь, сочащаяся из свежей раны, капала ему на доспехи и одежду. – А вот ваших друзей заменить будет не так просто. Как и Трон Памяти. Давайте договоримся! Я заберу трон. Убью девчонку и Лестера и сровняю это место с землей. Так было сказано в моем пророчестве, а я никогда не спорю с оракулами! Взамен я отпущу остальных. Вы мне не нужны.

– Джо, – приказным тоном проговорила Эмми.

Возможно, она имела в виду «Не дай ему победить». Или «Не дай Джорджине умереть». Так или иначе, в лице Эмми я прочел то же самое пренебрежение к собственной жизни, как в то мгновение, когда она – юная царевна – бросилась с обрыва. Она была готова принять смерть, но только на своих условиях. Яркий свет ее решительных глаз не потускнел за три тысячи лет.

Свет…

У меня по спине пробежала дрожь. Я вспомнил, о чем Марк Аврелий говорил своему сыну, что потом стало известно благодаря его книге «Размышления»: «…думай о себе так, будто уже умер и прожил свою жизнь. Оставшийся тебе срок проживи достойно. То, что не пропускает свет, порождает тьму».

Коммод ненавидел этот совет. Эти слова тяготили его, казались ему лицемерными и абсурдными. Что значит «будто уже умер»? Коммод намеревался жить вечно. Он бы разогнал тьму ревом толпы и блеском представления.

Но света – сияния – в нем не было.

В отличие от Станции. Марку Аврелию здесь бы понравилось. Эмми и Джозефина жили в соответствии со своей природой и отпущенным им временем, они давали свет всем, кто бы сюда ни пришел. Неудивительно, что Коммод их ненавидел. Неудивительно, что он был помешан на том, чтобы уничтожить эту угрозу своей власти.

Аполлон же был прежде всего богом света.

– Коммод, – я вытянулся во весь свой не-слишком-впечатляющий рост. – Мы можем договориться только вот о чем. Ты отпустишь заложников. Ты уйдешь отсюда ни с чем и никогда не вернешься.

Император расхохотался:

– Это звучало бы устрашающе из уст бога, но никак не прыщавого юнца.

Его германцы, наученные в любой ситуации оставаться бесстрастными, не стали сдерживать презрительных ухмылок. Они меня не боялись. И сейчас это было как никогда кстати.

– Я все-таки Аполлон, – я развел руки в стороны. – Даю тебе последний шанс уйти добровольно.

Во взгляде императора промелькнуло сомнение.

– Что ты мне сделашь – убьешь? В отличие от тебя, Лестер, я бессмертный. Я не могу умереть.

– Мне и не нужно тебя убивать, – я приблизился к столу. – Приглядись ко мне. Разве ты не видишь во мне бога, друг мой?

Коммод зашипел:

– Я вижу в тебе предателя, который удавил меня в моей собственной ванне. Я вижу в тебе того, с позволения сказать, бога, который обещал мне свое благословение, а потом бросил меня! – В его голосе слышалась боль, которую он пытался скрыть за высокомерием и язвительностью. – Я вижу лишь пухлого тинейджера с проблемной кожей. Да и подстричься тебе тоже не помешало бы.

– Друзья, – обратился я к остальным, – отведите глаза. Я предстану в своем истинном божественном облике.

Лео и Эмми быстро сообразили, что делать, и крепко зажмурились. Эмми закрыла рукой лицо Джорджины. Я надеялся, что друзья на моей стороне стола тоже послушаются меня. Мне нужно было, чтобы они верили в меня, несмотря на все мои неудачи, несмотря на то, как я выглядел.

Коммод усмехнулся:

– Ты вымок и измазался в помете летучих мышей, Лестер. Ты жалкий юнец, которому пришлось погрузиться во тьму. Тьма все еще внутри тебя. Я вижу страх в твоих глазах. Вот твой истинный облик, Аполлон! Ты обманщик!

Аполлон. Он назвал меня по имени.

Я видел тот ужас, который он пытался скрыть, и чувствовал его трепет. Мне вспомнились слова Трофония: Коммод отправлял за пророчествами в пещеру своих слуг, но никогда не спускался туда сам. Как бы ни были нужны ему предсказания, он слишком сильно боялся увидеть то, что Темный оракул мог ему показать, то, на запах чего устремился бы рой призрачных пчел, – самые тайные свои страхи.

Я прошел по тому пути, на который он так и не отважился ступить, – и выжил.

– Узрите! – сказал я.

Коммод и его воины могли отвернуться. Но они не стали. Они приняли мой вызов с гордостью и презрением.

Мое тело раскалилось, клетки воспламенились одна за другой. Как самая мощная в мире лампочка я залил комнату сиянием. Я стал чистым светом.

Через микросекунду все прекратилось. И раздались крики. Германцы пятились, стреляя во все стороны из арбалетов. Один болт пролетел мимо головы Лео и воткнулся в диван. Другой ударил в пол, зазвенели осколки плитки.

Коммод театрально прижал ладони к глазницам и завопил:

– МОИ ГЛАЗА!

Силы меня покинули. Я схватился за стол, чтобы не упасть.

– Можно смотреть, – сказал я друзьям.

Лео вырвался из лап германца. Он кинулся к Эмми и Джорджине, и они поспешили прочь от Коммода и его воинов, ослепших, шатающихся и воющих – из глазниц у них валил пар.

Там, где мгновение назад стояли захватчики и заложники, плиточный пол почернел. На кирпичных стенах можно было разглядеть каждую трещинку в сверхвысоком качестве. Обивка ближайших диванов из темно-красной стала розовой. Пурпурные одежды Коммода выцвели и превратились в светло-лиловые.

Я повернулся к друзьям. Их одежда тоже стала на несколько тонов светлее, волосы у лица выгорели, но все они поступили благоразумно и закрыли глаза.

Талия изумленно уставилась на меня:

– Что произошло? И почему ты поджарился?

Я оглядел себя. И правда, моя кожа приобрела цвет кленовой коры. Гипс из листьев и сока сгорел, зато рука полностью восстановилась. На мой взгляд, выглядел я отлично, главное было – снова стать богом, пока меня не настигли последствия в виде какого-нибудь жуткого рака кожи, который я только что заработал. Я запоздало сообразил, какой опасности подверг себя. Мне на самом деле удалось восстановить свою истинную божественную форму. Я превратился в чистый свет. Глупый Аполлон! Удивительный, чудесный, глупый Аполлон! Это смертное тело не рассчитано на такую мощь. Мне повезло, что я тотчас же не сгорел, как старинная лампочка.

Коммод застонал. Он схватил первое, что попалось ему под руку – это оказался один из германцев, – и поднял ослепшего варвара над головой:

– Я вас всех уничтожу!

Он бросил варвара, ориентируясь на голос Талии. В отличие от него, мы зрение не потеряли и легко увернулись, не желая становиться кеглями для боулинга. Германец с такой силой ударился в стену, что взорвался облаком желтой пыли, оставив на кирпичах симпатичный абстрактный рисунок.

– Мне не нужны глаза, чтобы убить вас! – Коммод рубанул мечом, отхватив кусок обеденного стола.

– Коммод, – предупредил я, – уходи из города и никогда не возвращайся. Или потеряешь больше, чем зрение.

Он бросился на меня. Я отступил в сторону. Талия выпустила стрелу, но Коммод двигался слишком быстро. Стрела поразила второго германца, который, крякнув от неожиданности, упал на колени и рассыпался в прах.

Коммод споткнулся о стул и упал, уткнувшись лицом в ковер. Позвольте прояснить: нельзя радоваться мучениям слепого, но это был тот редкий случай, когда я не мог удержаться. Если кто и заслужил проехаться лицом по полу, так это император Коммод.

– Уходи, – повторил я. – И никогда не возвращайся. Твое правление в Индианаполисе окончено.

– Это Коммодианаполис!

Он с трудом встал на ноги. На доспехах у него появилось несколько новых царапин. Рана на лице не становилась красивее. Маленький человечек, сплетенный из ершиков для чистки трубок – вероятно, поделка Джорджины, – запутался в густой бороде императора и висел там, как альпинист.

– Ты не победил, Аполлон! – прорычал он. – Ты даже представить себе не можешь, что уготовано твоим друзьям на востоке и на западе! Они умрут. Все до единого!

Лео Вальдес вздохнул:

– Ладно, ребята. Было весело, но давайте я уже расплавлю ему лицо, хорошо?