Читать книгу "Хватит быть размазней"

Пусть послужит молодой

Маленький обогреватель «Пушка», купленный замполитом на распродаже, кое-как справлялся с холодом той аномальной весны. В те дни мы пропадали на покраске воинского клуба. Не сказать, что это было легко. Скорее напротив – тяжкий и неблагодарный труд. Нам не платили, не давали сладостей и уж тем более не говорили «спасибо». Однако это был чудесный период службы. Период, в котором не приходилось по сто раз отжиматься, когда очередной затупок решил потележить в строю.

Если не путаю, нас работало трое: уже послуживший я, совсем юный Денисов и наш старший Юрок. Дембель Юрок.

– Курить будешь, Санчо? – во время обеда предложил Юрок. – На, угощаю!

Не знаю, как в других частях, а у нас солдаты делились на две категории: слоны и дембели. Жизнь первых была похожа на ад, где без одобрения сержантов запрещалось даже поссать. Второй же позволялось всё – от сенсорных телефонов до увольнений на неделю.

– Не-е, к чёрту, – почти сразу отказался я.

– Смотри, – ухмыльнулся Юрок. – Последняя…

– А мне можно? – тут же нарисовался Денисов.

– Можно за хуй подержаться, – грубо среагировал Юрок. – Иди мешай раствор!

Юрок был из тех ребят, кто вырос на улице. А в той среде, судя по его рассказам, до сих пор жили по понятиям. Отсюда и отношение к людям, которые что-то просили.

– Слышь, не зли, – оскалился Юрок. – Иди мешай!

– Ладно, ладно… иду!

Облокотившись на стену, Юрок крепко затянулся и достал из кармана новенький мобильник. Несколько движений пальца – и вуаля, заиграла какая-то унылая песня.

 
«Как мы выйдем за ворота с дипломатами в руках,
И встречать нас будут мамы со слезами на глазах,
А пока мы чистим бляхи, шьём шинели с давних пор,
Ждём, когда же загорится наш зелёный светофор».
 

– Сколько тебе? – сощурился Юрок. – Дней триста?

– Двести десять, – тяжело вздохнул я.

– Еб-а! Мне скажи – я бы сдох!

– Не говори… Ещё пахать и пахать…

 
«Домой, домой, домой, часто снится дом родной,
Домой, домой, домой, пусть послужит молодой,
Домой, домой, домой, часто снится дом родной,
Домой, домой, домой, пора домой»
 

– Чем займёшься, Санчо? После армейки?

– Перееду в Москву, – сплюнул я. – А ты?

Мне показалось, он ждал этого вопроса.

– Ремонтом, – глядя на потолок, затянулся Юрок. – У меня бригада была – пять человек. Бомбили ремонт всяким. В элитных хатах, короче. Пацаны лепили в основном, а я вопросы решал. Тут богатея найду – цену выше, тут нищеброд попадётся – ниже. Нормально так двигались. По кайфу.

– Хорошее дело, Юрок. Главное – прибыльное.

– Не то слово, Санчо! В лучшие времена по сотке рубили.

 
«Мы бисквитов не видали и не ели пироги,
Мы до дембеля считали, истоптали сапоги,
А теперь мы едем к маме, едем к маме дорогой.
Это значит отпустили, это значит, что домой»
 

– А чё за песня? – поинтересовался я.

– Чё, не в курсе? «Пора домой» же.

– Не, не в курсе. Кто поёт?

– Какой-то Ункноу, – прочитал с экрана Юрок. – Хер пойми кто.

– Ты знаешь, раньше мне такое не нравилось… Слышал армейские песни – и чуть не блевал. Всё думал: кто это слушает? Дичь какая-то.

– Ха! А сейчас?

– А сейчас нравится, – задумчиво произнёс я. – Как будто про меня, понимаешь?

– Подожди, Санчо… Послужишь – и не такое понравится.

 
«Вы нас больше не ругайте, не судите больше нас.
Это значит, что весенний вышел дембельский приказ.
Старики все были рады, обнимались меж собой —
Это значит, отпустили, это значит, что домой»
 

– Тебе двадцать? До дома? – зевнул я.

– Э-э… Опух? Восемнадцать!

– В гости приедешь?

– Куда? Сюда?

– Ну да, – пожал плечами я. – На День разведчика, например.

– Санчо, я чё? – улыбнулся Юрок. – Долбоёб?

Дураку понятно, что нет. Но всё-таки.

– Мало ли, заскучаешь…

– Не-е, брат! Я в этот ад не вернусь! Ни за что!

 
«Домой, домой, домой, часто снится дом родной,
Домой, домой, домой, пусть послужит молодой,
Домой, домой, домой, часто снится дом родной,
Домой, домой, домой, пора домой»
 

В конце лета Юрок вернулся и подписал контракт.

Когда слышу эту песню – вспоминаю его.

Мир богатых

Люблю отца. Люблю вспоминать моменты, когда мы, чувствуя ответственность перед поколениями, вступали в жаркие дебаты. Послушайте, это же прекрасно! Ведь не каждому повезло так откровенно болтать с родителем. И мой папа в этом плане уникален. Построив бизнес в девяностые, он обладал потрясающим даром убеждать. Говорить так, что тебе, как сыну, становилось стыдно. За образ жизни, за мысли, за то, что не оправдываешь ожидания. У вас такое было? Да? А такие беседы?

– Здорово, Санёк! – стряхнув пыль с панели белого «Лэнд Круизера», подмигнул отец. – Чё, как жизнь?

– Привет, – поздоровался я. – На западном фронте без перемен.

– Как на работе?

– Завал… Пожрать-то некогда.

– Правильно, правильно! А писульки твои? Чё? Так и пишешь?

– Пишу, – признался я. – Сейчас готовлю проект. Надеюсь, выстрелит… Один хрен заниматься нечем. Куда ни плюнь – депрессняк.

Эх, не стоило открываться! Конечно, мой папа был добрым человеком, но до безумия прагматичным. Отец не верил в чудеса. Он верил в деньги, связи и государственную карьеру. А все эти творческие замашки – так, для лохов.

– Проект, значит… – тяжело вздохнул отец. – Сколько ни талдычь – бесполезно! Скажи: зачем? Зачем тратить время на то, что не принесёт доход?

– Ты про писательство?

– Да! У тебя нормальная работа!

– Не знаю… Думаю, в мире есть люди, кому пригодится мой опыт.

– Какой опыт? Очнись! Ты же не Максим Горький! Чтобы стать писателем, надо как минимум закончить Литинститут! А у тебя что?

– Ладно, ладно… давай закроем.

– Давай, – отвернулся отец. – Ты тёплую одежду взял?

– Взял. А мы с ночёвкой?

– Навряд ли. Малясь постреляем да вернёмся.

– О’кей.

Охотничье угодье «Понтовое» находилось в тридцати пяти километрах от Тольятти. Вооружившись «Гуглом», я попробовал найти его фотки. Их было так мало, что позавидовал бы даже Пелевин. Впрочем, кое-что отыскал: маленькое озеро, окружённое лесом. И всё.

Мы приехали к обеду. Учитывая состояние охотников, гулянка началась ещё утром. Хмельные, весёлые и вооружённые до зубов «головорезы» встретили нас как родных:

– О-о! Валерка! – воскликнул краснолицый боров в сером комбинезоне. – А вы чё опоздали?!

– Здорово, Иваныч, – пожал его руку отец. – На выезде пробка, просто жуть!

– А это кто? – глядя на меня, поинтересовался усатый в панаме. – Сын?

– Саня, – кивнул я.

– Здоровый какой вымахал! – не сдержал эмоций краснолицый боров.

– И не говори, – ухмыльнулся отец. – Столько жрать – ещё и не таким будет…

Закинув сумки в палатку, мы потопали на импровизированное стрельбище. Помимо нас четверых, там находилось ещё трое охотников. Эта сцена не заслужила бы внимания, если бы не мишени. Точнее, гражданин, который вызвался их подкидывать, – какой-то депутат городской Думы.

Когда все зарядили ружья, депутат встал в центр стрельбища. В его руках сверкала охапка пустых стеклянных бутылок. Мне сразу не понравилась эта идея. Будь он трезвым, ещё ладно. Но он таким не был. А значит, мы рисковали стать участниками трагедии.

– Ну чё, Степаныч! Готов? – крикнул ему усатый в панаме.

– Готов! – шатнулся тот.

– Давай!

Депутат размахнулся, бутылка полетела в сторону леса.

Бабах! Бабах! Бабах!

Тысяча осколков разлетелась по сухой траве.

– Заебись! Давай ещё!

Депутат взял бутылку в правую руку, повторил бросок чемпиона.

Бабах! Бабах! Бабах!

Целая бутылка упала на землю.

– А-а-а-а! Мазилы!

– Степаныч! А ты подкинь в высоту! – предложил краснолицый боров.

– О! Точняк! На, лови!

Собрав все силы, депутат подкинул бутылку. Оказалось, сил было не ахти. Подлетев метров на пятнадцать, бутылка устремилась обратно. Собственно, как и прицелы ружей.

– Мужики! Не стреляй! Не стреляй! – резко пригнувшись, завопил депутат.

Бабах! Бабах! Бабах! И тишина…

По итогу сражения между охотниками и стеклянными бутылками депутат городской Думы Степаныч лишился кепки. Хорошо, что не головы.

Спустя несколько часов мы с отцом готовили ужин. Почему мы? Потому что были единственными, кто не чудил от выпитого.

– Не обижайся, если бываю резок, – нарезая батон, сказал отец. – Понимаешь, мир – жестокая штука. В молодости я общался со многими талантливыми пацанами. И все они хотели стать художниками, музыкантами или ещё кем… Как думаешь, где они теперь?

– Не знаю.

– Кто-то спился, кто-то в тюрьме. Творчество – это здорово, не спорю… Но не для нас, провинциалов. Ты, скорее всего, пишешь интересные вещи. И я обещаю, что когда-нибудь их прочту. Но ты не мальчик, Саня. Пора бы решить: как жить дальше. Согласен?

– Согласен.

– Поэтому бросай это дело. Не трать время на херню. Ты приезжай ко мне в среду, в клинику. Мы сейчас открываем новое направление. Уверен, что и тебе…

Бабах! Рядом с озером выстрелило ружьё.

– Кто стреляет?! – возмутился усатый в панаме.

Бабах!

– Я спрашиваю: кто стреляет?!

– Да не ори ты! – успокоил его отец. – Где Иваныч? Иваныча видели?

Охотники оглянулись, но никого не нашли.

– Иваныч! – сорвался отец. Вся компания побежала за ним.

Возле камышей мы нашли бухого краснолицего борова, ползущего по земле. На нём уже не было серого комбинезона. Только футболка и трусы. Такие семейные, в клеточку.

– Иваныч, ты чё? – спросил отец.

– Сук… застрял, – прохрипел краснолицый боров.

– Ты стрелял? – предположил усатый в панаме. – Два раза?

– Я, я…

Иваныч с трудом перевернулся на спину, немного отдышался.

– Охотился, сук… В камышах… Засосало, блядь…

– А чё стрелял?

– Лямки… лямки комбеза. Отстрелил нахуй, чтобы снять.

Вместо сочувствия все заржали. Даже я.

Ночью мы с отцом возвращались домой. Обочина радовала подсветкой бесчисленных шашлычек. Чему научил тот день? Понятия не имею. Наверное, тому, что нельзя бросать то, что по-настоящему нравится. А отец… отец всё равно смирится. Я же его люблю.

Благодарен поэтам

Терпеть не могу поэтов. Этих высокоморальных снобов, каждый из которых мнит себя Бродским. В наше время их развелось так много, что даже фотографы чувствуют некоторый дискомфорт. Куда ни плюнь – поэт, куда ни пойди – поэтическая тусовка. Так и живём в провинции. Не говоря уже о столице.

Никогда бы не подумал, что окажусь на поэтическом вечере. Ещё бы! Что я там забыл? Нет, я не против заунылых мотивов и всего такого, но иногда от них просто тошнит! У всех какие-то трагедии. Неразделённая любовь, неразделённая любовь, неразделённая любовь… И так два часа. Достаточно изощрённая пытка, согласны?

Ладно, давайте к сути. Тот поэтический вечер (господи, как архаично звучит это словосочетание) тянулся в ожидаемо сонном ритме. На маленькую импровизированную сцену, огороженную стульями из «Икеи», то и дело выходили разные люди, озвучивая душераздирающие истории. Чтобы не повторяться про неразделённую любовь (да-да, я не шутил!), начнём с момента, когда у седого организатора грохнулся сотовый. Ба-бах!

Седой организатор, занимающий почётное место за столом жюри, нагнулся за упавшим мобильником. Нащупав кнопочный, он с умным видом поднял с носа очки, сощурился и прямо-таки воскликнул:

– Коллеги! Коллеги!

Седой организатор выскочил на сцену, где распинался шестнадцатилетний парнишка.

– Если не возражаете, следующей будет девушка, которой нужно уехать!

Бóльшая часть «коллег» состроила разочарованные гримасы, но никто не возразил. Выступающий парнишка умолк, досадливо рассекая воздух, как Си-Джей из «Сан-Андреаса».

– Чудно, чудно! Если не возражаете, хочу пригласить жемчужину тольяттинской поэзии – прекрасную и неподражаемую Елену Грачёву! Встречайте!

Зал пустился в рукоплескание. По ходу дела, она была в авторитете.

С заднего ряда поднялась брюнетка, одетая в простенький джинсовый костюм и чёрную футболку. Протиснувшись мимо двух пожилых сотрудниц библиотеки, Елена встала на левый край сцены. Тех двадцати секунд, пока это происходило, было достаточно, чтобы понять: она не рисовалась.

Робко постучав по микрофону, Елена Грачёва принялась читать стих:

 
«рюкзак на плечи – прям с вокзала
навстречу мы судьбе своей спешим.
к тебе, прости, я так нелепо опоздала.
я опоздала. лет на десять с небольшим»
 

Красивая девчонка. Тёмные волосы до плеч, голубые глаза, ровные белоснежные зубы и минимум косметики. А что, если бы мы познакомились? После того, как она закончит? Я бы догнал её в коридоре, со всей теплотой выразил восхищение и, как итог, попросил номер. Да, Елена была слегка постарше меня, но ведь это же к лучшему. Не так ли?

 
«и в доме вашем тихо и спокойно,
и руку греет та, что чуть быстрей.
она давно с тобой а ветер вольный
меня напрасно гнал за сто морей»
 

Нет, серьёзно! Мы могли бы поужинать в каком-нибудь ресторане. Там мы бы жадно обсуждали литературу, живопись, музыку и всё такое. А потом, когда бы стемнело, мы бы прыгнули в такси и умчались в одно романтическое местечко… А что, было бы клёво! Мы бы точно друг в друга влюбились! Я бы тщательно выбирал цветы, а она днём и ночью писала бы эсэмэски. На выходных мы бы целыми днями шатались по городу, ели мороженое, ловили мотивы уличных музыкантов и болтали, болтали, болтали…

 
«там не было ни принцев, ни медалей,
там только соль потерь у пенных берегов.
сломала зубы я о каменные дали,
не обретя в итоге ни покой, ни кров»
 

А со временем, спустя пару недель, мы бы съехались. Елена привезла бы с собой мешок женских штучек, заставила ими полки в ванной. И знаете, я бы не обиделся. Наоборот! Я бы расчистил всё, лишь бы ей было комфортно.

 
«смотреть в тебя. и знать отменно точно,
что ход судьбы уже не изменить.
твоей любви фундамент прочный
надёжней, чем моей надежды нить»
 

И тут бы наступила реальная жизнь… Мы бы очухались от конфетных переживаний, наши души устремились бы в бездну. Мои нищенские доходы стали бы той искрой, от которой бы всё заполыхало. Ссоры, крики, недопонимание, ссоры, ссоры… Каждый день мы бы открывали друг в друге недостатки, и они бы напрочь убили любовь.

 
«не злись. к тебе бежала, как умела.
хоть время двигалось быстрей меня,
я добежала, доскакала, долетела!
чтоб наконец увидеть и узнать тебя»
 

И однажды бы это прекратилось. Она бы психанула, молниеносно собрала вещи и выскочила в подъезд. Я бы попытался её остановить, попробовал всё вернуть… Но увы – было бы поздно. Потеряв надежду, я бы запил. Обзвонил бы всех сомнительных друзей, собрал их дома и пил. Пил, пока бы меня не покинули силы. Пил, пока бы не сдох.

 
«я опоздала. здесь меня, увы, не ждали.
ты сердце прочно держишь под замком.
а я – так и осталась мёрзнуть на вокзале
в обнимку со своим потёртым рюкзаком»
 

Закончив стихотворение, Елена Грачёва сорвала бурные аплодисменты. Она скромно поклонилась и ушла. Я не догнал её в коридоре, со всей теплотой не выразил восхищение и, как итог, не попросил номер. Почему? Потому что иногда кое-чему лучше не начинаться. И я благодарен поэтам, что теперь это знаю.

Зачётная скорость

Субботнее утро. Чёртово субботнее утро. Не будь оно таким свежим, я бы упал до слова «мерзкое». Но не стану. С точки зрения природы всё было шикарно. После дождливой ночи июньское солнце освещало пустую кафешку, хриплый бариста настраивал музон, а я как мог потягивал американо. Большой такой американо.

Выждав паузу, ко мне подошла официантка – тёмненькая двадцатилетняя девчонка с алмазными глазами, круглым аккуратным носиком и сладким голоском. На фоне остальных она значительно выделялась – то ли красотой, то ли умением понравиться. Не знаю.

– Простите, вам повторить? – как бы невзначай спросила официантка. – У нас сейчас акция: вторая чашка за девяносто рублей.

Проговорим сразу. Если бы не ждал Макса – я бы, скорее всего, отказался. Но я ждал Макса. А она ждала чаевые. Хорошие чаевые.

– Через пару минут, ладно? – одобрил я.

– Ладно. – Мне показалось, что официантка заигрывала. – Кого-то ждёте?

Посмотрите, какая любознательная!

– Да, товарища.

– Может… заварить на двоих?

– Валяйте. – Я смирился с тем, что двумя сотками не отстреляюсь. – За ваши глаза и половину бара выпьешь!

Учитывая то, как она подмигнула, подкат был засчитан. А что? Встреча встречей, а личную жизнь надо налаживать. Мало ли, порастёт.

Бариста запустил музон. Из колонки в углу полилась «Гипси вумен». Однажды мы под неё зажигали. На пляже. Но это было давно. Возможно, когда-нибудь расскажу.

Дверь распахнулась – зашёл Макс. Его неуверенная походка вкупе с бледным лицом не оставляли сомнений, что вечер удался.

– Привет, ковбой!

– Здорово, – плюхнувшись на диван, сухо ответил он. – Ты готов?

– Всегда готов, – я опустошил чашку. – А ты чё грустный?

– Забей, вчера целая история приключилась…

– Ха! Разборка, что ли?

Тут подоспела официантка – принесла американо.

– А вот и кофе! – улыбнулась она.

Приятная улыбка. Вам бы понравилась.

– О, заеб… гм… спасибо, – замялся Макс. – Поставьте сюда.

– Желаете что-то ещё?

– Нет-нет, – вежливо отмахнулся я.

Официантка кивнула и отправилась протирать столы. Или что она там делает?

– Слушай, симпотная девчуля, да? – почти шёпотом поделился Макс. – Ей бы слегка похудеть – и ваще нормуль!

– Что есть, то есть… Ну так чё? Чё грустный-то? Колись!

– Забей.

– Давай, давай! Мне интересно.

– Так и быть, – достаточно быстро сдался он. – Короче, мы же машину купили. Месяц назад. «Гранту Лифтбек». А у меня прав-то нет, поэтому катается жена… Вчера с работы пришёл, заебался в хлам! Сижу, значит, на диване, смотрю Ютубчик. И Ленка приходит.

– Тоже с работы?

– Да, да… Не суть. Короче, говорит мне: «Надо заправиться». Я отвечаю: «Хорошо, езжай». А она заряжает: «Ты что, отпустишь меня одну?».

– Логично, – ухмыльнулся я. – И чё? Чё дальше?

– Да чё… Вчера же дождь был. Целый вечер как из ведра. Неохота было срываться… Но пришлось. Поехали, значит, на заправку. Ленка ведёт – ни хера не видно! Просто ни хера! Ей сигналят, а она тупит, тупит…

– Ладно тебе, научится.

– Подожди! Короче, приехали на заправку. Ну, знаешь, есть на Приморском? Вот туда. Вышли из машины. Ливень хлыщет – жопа! Ленка убежала платить, а меня попросила открыть бак.

– И в чём проблема?

– В чём проблема?! – воскликнул Макс. – Ты хоть раз это делал?!

– Я? Не, вроде нет.

– Вот и я! Я эту крышку крутил, крутил… бесполезно! Не открывается!

– Вообще никак?

– Никак! Не открывается, и всё! Пришлось просить какого-то мужика. А он, прикинь, чик – и готово! Но это не самое печальное, друг. Не самое. Ты знаешь, что такое дизель?

– Топливо?

– Да, топливо… Я вставил пистолет, нажимаю на рычаг, нажимаю… а он не работает! Я уже промок до нитки! А он, сука, не работает! Прикинь? Чё делать? Мужик тот, который помог, свалил. Ленка где-то шляется. А я жму, жму… Знаешь, в чём причина?

– Понятия не имею.

– Не та бензоколонка!

– В смысле?

– В прямом. Есть колонка с бензином, где девяносто пятый или девяносто второй. А есть с дизелем. И что ты думаешь? Мы встали туда!

– А-ахахха! – представив эту картину, заржал я. – Потрясающе!

– Тебе смешно, а мне ни капли… Я эту машину в гробу видел! Что ни день, то какая-нибудь залупа!

– Постой, постой… А кульминация будет?

– Кульминация? Тогда слушай. Приехали, значит, домой. Я мокрый, злой как псина. Ленка тоже. И чё то слово за слово, туда-сюда, и хоп – у нас секс. А когда я злой…

– Вам повторить? – В самый неподходящий момент нарисовалась официантка. – Могу предложить латте и…

– Девушка! – возмутился я. – Мы позовём!

Улыбка испарилась. Опустив голову, она ушла.

– И что?! Что потом?

– …и я ускорился. Начал двигаться так, будто под наркотой. Бум, бум, бум! Аж кровать по полу шаркала… А я долблю, долблю…

Понимая, что сейчас наступит катарсис, я вытянулся к Максу.

– Шух! Кончил! Ложусь рядом, а она мне: «Зачётная скорость». Прикинь?!

Признаться, я не сообразил, как правильно среагировать.

– Это всё?

– Ну да…

Мы замолчали. Секунд на тридцать.

– Девушка! – крикнул я официантке. – Несите латте!

После этого мы обсуждали только дела.

Хранитель геев

Некоторые люди, особенно те, кто живёт в столице, искренне восхищаются природой Самарского края. Нет, не подумайте, что эта история будет в стиле типичного литератора, – я не собираюсь описывать красоту Жигулёвских гор и всего такого. Они, конечно, прекрасны – не спорю. Но мне кажется, есть темы поинтереснее. Одна из них – геи.

Как-то раз, в канун Нового года, родители взяли меня на одну из турбаз, что строились во времена процветающего Тольятти. Эта турбаза, представляющая собой десяток вполне приличных домов из сруба, славилась охотничьим кафе, где подавали самые вкусные шашлыки в области. В зимний период, когда число желающих отыграть свадьбу сводилось к нулю, кафе работало на два зала: общий и частный. В общем зале, как и принято в подобных местах, фестивалили отдыхающие. А в частном заседали важные шишки. Да, ребятки, это я про себя, моих родителей и Виктора Сергеевича. Директора турбазы, кстати.

Чего таить, разговор клеился слабо. Больше получаса мы активно набивали желудки, отпуская лишь коротенькие монологи. Не помогло даже отстранение российской сборной от Олимпиады. То ли мы стеснялись, то ли просто не хотели болтать. Не знаю.

– А вы слышали: от коммунистов пойдёт Павел Грудинин? – спросила мама с таким тоном, будто делилась инсайдом.

– А толку? – ухмыльнулся отец. – Кого не выдвини – бесполезно!

– Вы знаете, – посмотрел мне в глаза Виктор Сергеевич. – У меня сын приезжал из Питера. Рассказал, что вся молодёжь за Навального.

– Ой, эта тупая молодёжь… – глотнула шампанского мама.

– Ладно Навальный, – прожевал курицу отец. – Наш Санёк за Собчак!

Давайте разъясним. Будучи аполитичной натурой, я сознательно не поддерживал кого-либо из кандидатов. Однако, как и многие прогрессисты, разделял то, что декларировала Ксения: гражданские свободы, честные выборы и сменяемость власти. Разве это плохо?

– Серьёзно? – удивился Виктор Сергеевич. – А как ты относишься к её заявлениям по поводу геев?

– Нормально, – не подумав о возможных последствиях, ответил я.

Виктор Сергеевич изменился в лице. Опустив глаза на пустую тарелку, он сделал вид, словно ничего не произошло. Так бывает, когда кто-то испортил воздух, а вы продолжаете беседу как ни в чём не бывало. Другое дело – отец.

– Сань! Ты чё меня позоришь?

– Я? – В горле стал ком.

– Ты! Что за «нормально»?! Ты здравый пацан или как?

В тот миг я не понимал, что его возбудило.

– В смысле? – с трудом проглотил я. – О чём ты?

– Как о чём?! О гомосеках! Ты ещё скажи, что не против их блядских парадов! Тьфу!

– Пап, что они сделали? Лично тебе?

– Саш, ты неправ, – напряглась мама.

– Почему?! – не вытерпел я. – Потому, что в моих словах отсутствует ненависть? Потому, что я не желаю осуждать тех, кто отличается?

Все замолчали. Зная отца, я ждал приличную взбучку.

– Слышь, умник! Ты со своей мягкотелостью не лезь! Если бы у нас молились на гомосеков – тебя бы тут не было! Мы не какие-то черти, чтобы терпеть…

– А что ты предлагаешь? Расстрелять?

– Почему бы и нет? Они заслужили!

Печально наблюдать за тем, как твои родственники поощряют различного рода казни. Как наивно верят в то, что любую непонятную ситуацию можно разрулить при помощи пули. Этот ребёнок читает рэп? Расстрелять! Эта женщина вовремя не родила? Расстрелять! Этот парень целуется с себе подобным? Расстрелять, расстрелять, расстрелять!

– Нельзя убивать за то, что заложено природой! – разошёлся я. – Пойми, я не за них! Не за них! Я тоже не в восторге от этих дурацких парадов! Но это не повод… не повод для ненависти! Какая нам разница, с кем они спят? У себя дома?

– Они больны! Их надо лечить!

– Ну, раз больны – зачем нужна ненависть? Ты же не предлагаешь расстреливать всех, у кого последняя стадия рака? Ведь так?

– Не путай! Это разные вещи!

– Да, это разные вещи! – кивнула мама.

И снова молчание. Грузное молчание.

– Прямо как мой сын, – нарушил тишину Виктор Сергеевич. – Я ему объясняю, объясняю… а он своё: про какие-то права, про равенство. Этих жалеет, этих тоже. На Америку равняется! Представляете?! Она сгнила под корень, а он талдычит: «В Америке то, в Америке сё». Глупые вы, молодые! Не научили вас патриотизму.

– Молодёжь, молодёжь… – тяжело вздохнула мама.

– Ладно, пойду прогуляюсь, – сдался я.

– Иди, проветрись! – кинул вслед отец.

Открыв входную дверь частного зала, я попал в общий. Там, как и ожидалось, полным ходом шла дискотека. Я подошёл к барной стойке, заказал сто грамм коньяка, залпом выпил. Внутри было ужасное чувство. Такое, будто украл деньги и меня поймали.

В это время на танцполе кружилась миниатюрная девчонка с пухлыми губами. Судя по тому, как она извивалась под песню Лободы, я решил составить компанию.

Мы сплясали несколько треков. Не уверен, что со стороны это выглядело прилично. Я хватал её за талию, прижимал к себе, что-то шептал на ухо и всячески старался показать, что девчонка мне нравится. Сейчас от этих воспоминаний становится стыдно, но тогда это казалось важным. Важным доказать, что я нормальный. Нормальный, как все.

По дороге домой наша семья слушала «Эхо Москвы», где обсасывали предстоящие выборы. Ведущий задавал вопросы какому-то политологу, а тот на полном серьёзе оценивал шансы Грудинина. Когда началась реклама, отец сказал:

– Ты добрый малый, Саня… Но кое-что не догоняешь.

– Например? – повернулся я.

– Все мы живём в системе. В грязной, лживой, противной системе. В нашей стране есть определённый уклад, который нельзя ставить под сомнение. И если ты хочешь чего-то достичь, тебе не следует двигаться против… и об этом заявлять.

– Возможно.

– Договоримся, что отныне мы не будем затрагивать эту тему. По рукам?

– Да… по рукам.

– Точно?

– Точно, точно.

С того вечера тема геев у нас под запретом.

Оно и к лучшему.