Текст книги "Наблюдатели"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nablyudateli-90283.jpg)
Автор книги: Сергей Саканский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
35
Я ненавижу людей, ненавижу людей.
О, если бы было можно бросить тело и к чертовой матери улететь отсюда нахуй! Навсегда забыть этот жуткий мир мужчин и женщин, мир похоти, телесных устремлений, бесконечной жратвы и бесконечного сранья, бессмысленного деления клеток, продолжения рода, когда дети выходят из родителей, чтобы из века в век делать то же самое: жрать, срать, совокупляться, слушать так называемую музыку, читать так называемые книги, потрясая ими в воздухе: дескать, вот, мы тут не только, блять, жрем, нежимся, оргазмируем, мы вот еще и книги читаем, мы, знаете ли, мир познаем научно, мы еще и молимся порой. Как будто все это не одно и то же, как будто у всех этих действий, нарочито разделяемых на духовные и телесные, не одна подоплека – наслаждение. Все что тебе нужно, человек – это бесконечное наслаждение, физическое ли, духовное, все равно: низменна сама природа наслаждения, в какие бы одежды оно не рядилось.
Одни обжираются до икоты, ебутся до потери сознания, насилуют свое тело, превращая его в гору мышц, другие, считающие себя неизмеримо выше первых, – самозабвенно читают стихи и молитвы, барабанят по клавишам, плачут от естественных красот планеты и искусственных, такими же людьми созданных красот, но суть всего этого одна – наслаждения, только для этого и существуют как люди, так и животные, с той лишь разницей, что последние не умеют лгать.
Человек называет другого животным, когда хочет оскорбить и унизить, не представляя даже, что в абсолютном смысле это слово звучит не иначе, как комплимент.
Подумать только, что всего миллион лет назад на этой планете не было людей, и она всецело принадлежала животным. Это был идиллический, вполне гармоничный мир: животные не разрушали, но строили свою планету, они существовали по самым простым законам, они населяли планету четкими, строго разграниченными слоями, и лишь с появлением человека (чье происхождение, кстати, пока что совершенно необъяснимо) во всех без исключения слоях биосферы воцарился хаос.
Последнее время меня все больше привлекают куры. Куры – это птицы. Снаружи они покрыты слоем теплых, пушистых перьев. Вся жизнь курей протекает спокойно, размеренно, она как бы движется по идеальной прямой от точки рождения до точки смерти. Несмотря на то, что куры, как и люди, разделяются по половому признаку, они не ку…
36
Я еще живой пока. Вот моя рука, я могу сжать пальцы в кулак. Раскрыть ладонь снова. На ладони, как ни странно, пусто.
37
Хорошим летним утром идешь по улице, и навстречу девушка, и ты улыбаешься ей по-прежнему, загадочно блестя глазами, а тебе в ответ, вместо полновесной солнечной улыбки – рыбья морда… И ты понимаешь, что тебе уж далеко за тридцать, что далеко уж даже и за сорок, а скоро будет – за пятьдесят.
38
Не могу найти ее дискету: пока она дома, у меня нет возможности обыскать ее вещи, когда ее нет дома, дискеты также нет. Вероятно, она носит дискету с собой, в своей дамской сумочке, или же запрятала ее куда-нибудь слишком хитро.
Если рассуждать с ее точки зрения, то – куда?
Не получается рассуждать с ее точки зрения.
Есть два пути спрятать вещь: очень далеко и очень близко, как у Эдгара По. Разумеется, я потратил часы на то, чтобы просмотреть содержимое всех моих старых дискет, среди которых она могла небрежно бросить свою. Я дошел уже до того, что проверил металлические банки с крупами, коробки стирального порошка и те-де и те-пе. Нашел только какую-то дурацкую детскую куколку, которую она почему-то прячет от меня… Мне даже пришла бредовая мысль, что она подвешивает дискету в водонепроницаемом пластиковом пакете среди мокрого белья на балконе…
Я сойду с ума.
Хочется нанять каких-нибудь бомжей или пивняков, чтобы организовали нападение на улице, отобрали ее сумочку, пусть, кстати, намнут ей немножко бока…
Ужасная мысль.
39
Странный мне снится сон, ощущение такое, что уже был точно такой же, я знаю: это галлюцинация, во сне же и приходящая, и единственный способ проверить это – записать. Что я и делаю.
Я вижу планету. Ее поверхность почти ровная, покрытая густой сетью удивительных рек, многие из них столь огромны, что противоположные берега не видны за горизонтом. Их течение медленно и плавно, они разбиваются на протоки, рукава, образуют обширные дельты, растекаясь в гигантские озера, сравнимые с нашими морями, из которых опять вытекают реки, и все это сверху похоже на кровеносную систему какого-то огромного существа.
Безбрежные лесные дали открываются с невысоких холмов. Горизонт невообразимо далек, потому что планета раза в полтора больше Земли, воздух чист и прозрачен, как поцелуй ребенка, он принадлежит птицам.
Я медленно лечу над холмами. Я кого-то ищу. Этот кто-то – недосягаем…
40
Сегодня день рожденья моей дочки, сегодня ровно восемь лет, как ее не стало.
Иногда, если пристально об этом думать, я во всей полноте понимаю – что ты сделал со мной, Микров!
Я не хотела делать аборт, а ты – как ты говорил, как аргументировал! Ты предлагал повременить, не бросать институт, утвердиться в жизни, и лишь тогда…
Да, я окончила институт, я получила диплом биолога, чтобы бросить его в стол и навсегда забыть о биологии, а может быть, моя истинная профессия и состояла в том, чтобы быть матерью? Ребеночка моего ласкать, щекой прижиматься к его щеке…
Но все это было после, а сначала я твердо решила: рожать. И что это была за наказанье Божье? Когда все кончилось, и я попросила показать, мне не показали его, моего ребенка, а унесли от меня куда-то, и только потом, на другой день я увидела его…
Лучше бы я не видела его!
Это от тебя, Микров, это твое гадкое семя породило чудовище, но даже и это чудовище я хотела оставить, ведь это была моя дочка, я хотела кормить ее грудью, пока она не умрет, но ты настоял, а я была слишком слаба и напугана, чтобы возражать, ведь я чувствовала себя так виноватой, ведь только теперь я понимаю, что это не моя, а твоя доля создала чудовище…
Потом мы оба подписали отказ от ребенка и ехали домой из роддома, были первые желтые листья на тополях…
Потом ты сказал, что используешь свои связи и будешь следить за нашей маленькой уродицей… Потому что простым ведь родителям, которые отказались, этого нельзя.
Потом ты пришел хмурый и сказал, что она умерла…
Когда же я забеременела во второй раз, ты напугал меня, что и во второй раз может не получиться, вернее, получиться то же, что и в первый…
Я пошла у тебя на поводу, меня выпотрошили, мне было больно, и ты убил не одного ребенка – ты убил всех моих будущих детей, ты обесплодил меня.
Помнишь, как цинично, как гадко ты сказал, явно любуясь собственными словами, будто слетевшими с экрана коммерческого кино:
– У нас будет ребенок, – робко и нежно сказала я тогда.
– У нас будет аборт, – сухо и коротко ответил ты тогда.
Ты же не любишь детей, ты не в состоянии стать отцом, поэтому ты и вовсе не достоин любви женщины, Микров.
Слишком поздно я поняла, что никогда не смогу уйти от тебя, потому что кому я теперь нужна, пустая, бесплодная, как засохшее дерево? Вот каким изуверским способом ты привязал меня к себе!
Чтобы изо дня в день издеваться надо мной, чтобы унижать меня, чтобы бить меня.
И в этом весь ужас положения: я оставляла за собой право полюбить другого мужчину, но разве я могла, любя его, обмануть его, скрыть, что я теперь половина человека, уродина, засохшая древесина?
И вот теперь это свершилось: я полюбила, и есть человек, который может, наконец, взять меня от тебя, и я должна бы быть счастлива, но я испытываю лишь муку, тоску и муку, муку и тоску.
Quando paramucho mi amore defelice corazon.
Mundo paparazzi mi amore chicka ferdy parasol.
Cuesto obrigado tanta mucho que can eat it carousel.
41
Я ненавижу, ненавижу, ненавижу людей. Я метаюсь, я бьюсь в этом теле, натыкаясь изнутри на его стены, мне хочется прогрызть в нем дыру и вырваться наружу.
Еще немного, и я успокоюсь.
Да, я успокоился.
Сейчас это тело примет еще одну таблетку снотворного, и уснет. Я ненавижу это тело, этот разбалансированный организм.
Человек тем более омерзителен, что может производно оперировать понятиями тело и душа, он может делать это сколь угодно долго и по любому поводу.
Такое удобное разделение придумано на ранних этапах цивилизации и обусловлено, опять же, двойственной природой человеческого сознания.
Можно было бы сказать, человек не виноват в том, что он так устроен, не виноват как биологический вид, подобно тому, как хищник не виноват перед своей жертвой. Если бы человек сплошь и рядом не пользовался собственным несовершенством, а искренне пытался его преодолеть.
И все же человек вызывает жалость и сострадание, не как вид на общем фоне биосферы планеты, а именно один, отдельно взятый человечек, взаимодействующий не с природой, а лишь с себе подобными существами.
42
Люди делятся на мужчин и женщин отнюдь не по наличию или отсутствию каких-то там органов. Женское и мужское начала есть в каждой человеческой особи в произвольных пропорциях: большинство людей – это женщины-мужчины и мужчины-женщины, и сравнительно редко встречаются женщины-женщины и мужчины-мужчины.
Лично во мне процентов на двадцать женщины, и примерно столько же мужчины – в моей жонке. Может быть, именно по этому принципу и составляются пары, чтобы в сумме получить сто на сто. И может быть, именно потому муж и жена всегда внешне чем-то похожи друг на друга. Именно эта похожесть супругов и есть признак того, что данный брак совершенен, что эти двое действительно нашли друг друга, как мифические инь и ян. Но с моей Ленкой у меня нет ровным счетом ничего общего…
Мужчина должен быть главой семьи, заботится о семье, кормить ее.
Ну, а что если он на две трети женщина?
Скажем, этот молодой человек, этот Полянский Жан, столь недавно и неожиданно вошедший в мою жизнь? Женское начало в нем явно превалирует над мужским, иногда мне кажется, будто я вижу эту маленькую женщину внутри него, которая карабкается, подтягиваясь за ключицы, выглядывая из прорезей глаз.
Сестра его, наоборот, несет внутри что-то сильное, мужское… И вместе с тем, снаружи – это милая, маленькая, удивительно красивая женщина.
Рыженькая… Сестра его…
Есть ли у нее в Москве кто-нибудь – хотел бы я знать? Могу ли я закрутить с ней тайный роман?
Вчера я должен был передать Жану куриные накладные и бланки доверенностей. Жан уезжал за товаром и прислал на встречу сестру. Мы проговорили всего несколько минут, для приличия, чтобы не походить на шпионов, которые пересеклись у метро только для того, чтобы молча передать друг другу пакет.
Я ехал обратно и мечтал о ней. Увы, вряд ли я даже имею право мечтать о такой женщине, такие женщины никогда не принимали всерьез мне подобных, они играют только с сильными, с богатыми, ибо слишком хорошо знают себе цену.
Ночью я почувствовал ужасное, воистину фантастическое возбуждение и пришел к моей жонке. Странно, но мое состояние овладело и ее телом: моя куколка, совершенно размагнитив мозги, полностью расплавилась и растеклась, визжала, как свинья, звала мамочку, шептала бессвязные слова…
В такие, моменты, вопреки всякой научной логике, думаешь, что действительно могут существовать какие-то телепатические волны.
Я был тоже хорош: сделал куннилингус и многие другие непотребства. Если бы моя дурочка понимала, что в эти минуты ее и вовсе не было, так как я ее выключил, представляя на ее месте другую…
43
Мое небольшое открытие переворачивает многие догмы, предлагает по-новому взглянуть на казалось бы банальные истины, например, доказывает полную абсурдность феминизма: за какие права бороться, и чьи, если мы даже не сможем определить наверняка, какого пола существо, стоящее перед нами?
Что если еще дальше, как это всегда требует научный метод познания, развить эту доморощенную теорию? Например, по аналогии, если не каждый мужчина – мужчина, то, может быть, и не каждый человек – человек?
Допустим, на тридцать процентов он человек, а на семьдесят – животное. Как и в первом случае, здесь нет, и не может быть выделенного в чистом виде вещества, чистой истины.
44
Возвращаясь домой после обычной короткой встречи с Жаном и еще благоухая им, я спокойно и прямо смотрю в глаза своему мужу, хотя я должна чувствовать если не вину, то хотя бы стыд. Нет, и близко нет никаких таких чувств, только почему-то хочется размахнуться далеко-далеко и шмякнуть Микрова по морде, насколько хватит силы…
А профессор в последнее время стал каким-то бешеным в чопорной супружеской постели, видимо, так действует на него золотая осень: вылитый Пушкин… Я ловлю себя на том, что мне уже совершенно не мучителен этот суровый обряд: я ощущаю Жана и никого больше, и никакого Микрова в этой постели нет.
Было бы забавно, если бы и мой куровед в минуты близости отдавался каким-то своим фантазиям. В таком случае, не законные супруги занимаются здесь любовью, а какие-то совсем другие существа…
И все же я испытываю и угрызения совести, и стыд, но не перед Микровым, а перед самой собой. Сегодня я поделилась этими сомнениями с Жаном, и он сказал:
– Ты думаешь, крошечка, что Микров тебе не изменяет?
Я рассмеялась: настолько нелепой кажется даже сама мысль об этом.
– Если и изменяет, – остроумно заметила я, – то, пожалуй, лишь только со своими курями. Трахает их в клоаки целыми куриными стаями за раз.
– Курица не птица, – задумчиво пробормотал Жан.
Меня укололо какой-то странной и глупой ревностью, я ревновала любовника к мужу, не в том смысле, естественно, а просто обидно было, что за моей спиной творятся у них какие-то таинственные дела.
– Скажи мне, пожалуйста, что происходит? Что за странные у вас контакты, хотела бы я знать?
– Куры, – многозначительно ответил Жан.
– Знаю, что куры, – сказала я, даже немного раздражаясь. – Расскажи мне, наконец, все.
– О, это долгая история, – сказал Жан, залезая под кровать, где спрятался его розовый носочек: я увидела яйца, сморщенные, только что опустошенные в меня, выпитые мной.
– Профессор, – начал Жан, усевшись на край кровати, – занимается, как всем известно, курями. Грубо говоря, он – простой птичник, руководящий мелкой фермой, на которой он проводит свои сомнительные эксперименты. Эта деятельность санкционирована правительством, поскольку ее конечным результатом является возможность продления человеческой жизни. Надежды на успех, конечно, мало, но почему бы не попробовать, если это не столь дорого стоит? Зато ожидаемый результат заманчив: сильные мира сего могли бы жить в три-четыре раза дольше обычных людей, что вообще изменило бы мир до неузнаваемости. Пока что наш птичник научился превращать взрослых кур обратно в цыплят, прикармливая их замечательным веществом собственного приготовления, вот и все. Цыплята в конечном итоге гибнут. Вот я и придумал: вместо этого извращенческого цикла провести нормальный, то есть, просто вырастить курей из цыплят, продать этих курей, продать лишних цыплят, продать их пресловутый корм, только и всего.
– И сколько же он заработает?
– Твой муж получит около трех тысяч баксов, остальные – значительно меньше. Ну, и я кое-что заработаю. Словом, все будут довольны.
Боже мой, Микров! Сколько лет ты возишься с этими курями, а такая простая мысль не могла прийти тебе в голову. Кто же из вас профессор – ты или Жан, мальчик, университетов не кончавший? Ведь он все предусмотрел, даже пресловутый корм – и то умудрился где-то пристроить!
Я восхищена, я горжусь человеком, которого люблю.
45
Рыжая бесстыжая… Могу ли я мечтать о ней? Мечтать, как говорят, не вредно: чопорными ночами, покрывая суженую тебе жену, ты можешь воображать на ее месте другую женщину, столь тебе желанную, или, всматриваясь в черты компаньона по криминальному бизнесу (надо назвать вещи своими именами), напряженно вылавливать черты его сестры…
Я никогда не испытывал недостатка в женщинах – долгий период своей холостяцкой жизни; одновременное количество «возлюбленных» порой доходило до пяти, и я встречался с каждой примерно раз в неделю, путаясь в графиках своего пространственно-временного гарема, прихватывая у недели пару дней для отдыха и раздумий, а их общее количество – до самой моей женитьбы, до тридцати пяти лет – было семьдесят восемь, что в общем виде представляет собой даже небольшую толпу, хотя в среднем равняется четырем целым, трем десятым и трем в периоде женщинам в год, приблизительно – одной в квартал, и это доказывает, что я, в общем, умеренный человек, почти что однолюб.
Среднеарифметическое в этом случае является вялым, неточным показателем: наряду с периодами гаремов, виноградных гроздей, я существовал в периодах абсолютного одиночества, которые длились год или более, когда меня не интересовало ничего, кроме науки; я приходил домой за полночь и валился спать прямо в одежде, а наутро вновь возвращался к своим курям, такой же грязный и вонючий, как они, такой же, как они, счастливый…
И все же, с женщинами мне не везло, и образ донжуана, однако, разрушается сразу, как только я вспоминаю, что это были за женщины. Были среди них две-три настоящих красавицы, небольшое созвездие, сияющее среди тусклой звездной крупы, а основная масса и толпа – невзрачные, плохо одетые и бесчувственные интеллектуалки, студентки и аспирантки био, псих, жур-юр и прочих факов, учительницы, молодые и не очень, и прочая… Только с такими я мог найти общий язык, и, хотя общаться с ними было столь же скучно, как с любыми женщинами вообще, но эти-то, по крайней мере, хоть немного понимали, о чем говорю я…
Другие не носили очков, высоких причесок, не ходили на выставки, никогда не слышали слов «филини», «жанпольсартр», «эякуляция», они смотрели большими, холодными, глупыми глазами и отвечали «чува?» – с возмущением отвечали, если ты, пританцовывая, в погожий весенний день: разрешите познакомиться, я кандидат биологических наук, кхе, и – «чува вы говорите?» – так отвечали они, обливая тебя холодным великосветским презрением.
Именно таких я желал, безнадежно и страстно, тоскливо; я тихо стонал, стиснув зубы, когда видел такую где-нибудь в электричке, не смея даже поднять на нее взгляд, ибо боялся в ее глазах встретить вот это: Чува? Чува ты нах зыришь, бля, как ты смеешь на меня зырить, козел, ты даже зырить на меня не имеешь права, ты!
И далее, со всеми остановками, стоит продолжить этот мазохистский монолог:
– Ты кто такой, падла, ты доцент, профессор, да? Ну и ябись со своими сраными сучками, с лаборантками там, арфистками. Я дама светская. Я на такую дешевку неразменная. Мои ребята институтов не кончали. Мир нам принадлежит, нам, мы в нем хозява, а вы – профессорье всякое, жучье, инженеришки дохленькие, поэтишки там, художничешки – вы наша обслуга рваная, мы вам кости кидаем, мы вас терпим, вы нам кайф даете, а мы его ловим, когда хочем, а когда не хочем – не ловим, мы жрем вкусно, срем сладко, ябемся красиво, как вам и не снилось в ваших очках, галстуках, бородках козлиных, с вашими копейками в дырявых кошельках… Хуечек-та небось маленький, а?
Впрочем, один мой приятель, доктор физико-математических наук, женился на такой сучке, и счастлив до сих пор, и говорит о чем-то с ней по вечерам… При свечах… О, мой рыжий огонь!
46
Я ненавижу людей не потому, что я их не понимаю – напротив, я слишком хорошо изучил людей. Сущность человеческого мышления – ложь, ложное свидетельство, ложное понимание.
Ложь, как и все в двойственной природе человека, представляется в двух, четко различимых видах – ложь, направленная вовне, и ложь, направленная внутрь.
Первая является четко осознанным, вполне управляемым процессом, к ней прибегает подавляющее большинство людей. Вторая – бессознательный, инстинктивный процесс, такого рода ложь есть принадлежность каждого без исключения человека.
Внешняя ложь служит человеку для защиты от себе подобных, внутренняя – для защиты от самого себя. Человек окружает себя ложью, словно опутывает коконом, он живет в этом коконе всю жизнь, и первоочередная задача окружающих – разорвать этот кокон, чтобы увидеть человека обнаженным. Одновременно человек плетет свой внутренний кокон, чтобы отделиться от «я», которое в своем обнажении ужасно.
Таким образом, человек представляет собой что-то вроде оболочки, внутри и снаружи которой – ложь. Если каким-либо усилием извне разорвать не наружную, а сразу внутреннюю оболочку, то человек немедленно погибнет, то есть, все еще оставаясь в своем физическом теле, перестанет существовать как разумное существо. Для таких людей построены специальные дома, куда их забирают, и где они содержатся, как правило, всю свою оставшуюся жизнь.
Самым органичным, самым подходящим для человеческой природы является такое устройство общества, которое максимально замешано на лжи. Именно во лжи человек чувствует наивысший психологический комфорт, человек во лжи – что рыба в воде или птица в небе.
Так или иначе, любое общественное устройство замешено на лжи, и человечество перепробовало множество разнообразных моделей, но самой совершенной была та, что существовала несколько последних десятилетий на территории России. Здесь, как никогда и нигде, личное стремление к ложному гармонировало с ложными законами бытия. Человек был надежно защищен как внешним, так и внутренним коконом, но и эта цивилизация рухнула, едва состоявшись. Почему? Вероятно, причина заключается, опять же, в природном стремлении ко лжи: ведь достижение полной гармонии само по себе уже противно лжи: уравновесившись, внутренняя и внешняя ложь уничтожили друг друга как равные, взаимно противоположные векторы.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?