Текст книги "Тяжесть венца"
![](/books_files/covers/thumbs_240/tyazhest-venca-97920.jpg)
Автор книги: Симона Вилар
Жанр: Исторические любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Анна услышала, что он обращается к ней:
– Моя госпожа…
«Странно, почему на нем золоченый пояс и шпоры? Он ведь наемник, и я не припоминаю, чтобы его когда-либо посвящали в рыцари».
Но через миг она забыла об этом, завидев рядом темный силуэт мужа.
Как и перед венчанием, он протянул ей сжатую в кулак руку. Герцог глядел на нее немного снизу, но выражение его лица было столь жестким, что Анна почувствовала себя растерянной и беспомощной. Ричард вдруг словно исчез, смешавшись с мраком, и она видела лишь его огромную, достигающую арок церковного нефа тень.
– Вашу руку, герцогиня!
Она опустила свою ладонь на его сжатый кулак. С протяжным скрипом за ними закрылись ворота церкви Святого Мартина. Герцог и герцогиня Глостер отправились в странноприимный дом монастыря, где им предстояло провести первую брачную ночь.
Анна огляделась вокруг. На плоской крышке сундука горела только одна свеча. Кровать под простым саржевым пологом была довольно широкой, и Анна, глядя на нее, вдруг ощутила себя девочкой, которой никогда не касался мужчина. А ведь еще совсем недавно ее ночи были полны страстных видений. Теперь же ее приводила в ужас сама мысль о том, что отныне она принадлежит горбатому калеке.
В расставленных у стен жаровнях рдели багряным светом угли. Новобрачная видела, как Ричард высыпал на них из шелкового мешочка благовония. Затхлость старого помещения сразу отступила перед сильным духом амбры, смешанным с благоуханием жасминовых лепестков. От этих крепких ароматов у Анны вновь заболела голова. Она закрыла глаза и потерла виски. Однако именно эта боль привела ее в чувство, вызвала некое глухое раздражение.
Она повернулась к Ричарду.
Герцог смотрел на нее, приподняв плечо. Резким движением Анна сбросила с себя плащ и начала распускать шнуровку на груди. «В конце концов, я сама дала согласие, меня никто не принуждал».
Глостер вдруг хмыкнул. Подойдя ближе, он взял ее за подбородок и резко повернул к себе.
– Теперь вы принадлежите мне, Анна Невиль!
– Да, мой господин.
Ее слова выражали полную покорность, но в голосе звучал такой вызов, что Ричард на мгновение опешил.
– Я могу с вами сделать все, что захочу!
– Что же, если вас утешает подобная мысль.
Тогда герцог улыбнулся. В его улыбке промелькнуло нечто хищное, но Анна вдруг с удивлением отметила, что сейчас Ричард чем-то напоминает ее отца.
– Из вас выйдет прекрасная супруга, – сказал он.
Анна почувствовала, как его рука скользнула по плечу, груди, сжала ее так, что ей стало больно.
Герцог вдруг резко отстранился и задул свечу.
– Я не хочу оскорблять ваше целомудрие, миледи.
В полумраке слабо горели угли в жаровне. Анна отвернулась, слыша, как за ее спиной сбрасывает одежду Глостер. Бог мой! Она неожиданно поняла, что он стесняется ее, не хочет, чтобы она видела его увечное тело. Смутная жалость погасила раздражение. Она молча разделась и легла.
Он взял ее сразу. Она покорилась молча, беспрекословно снеся все, и лишь глаза ее оставались все время открытыми, а руки покорно лежали вдоль тела. Однако, когда все кончилось и Ричард, взбив подушку, отвернулся от нее и уснул, она, как ни кусала губы, не могла подавить невольных всхлипов и через минуту-другую уже задыхалась от рыданий. Это было ужасно! Она испытывала отвращение и боль. Даже Эд Ланкастер, ее первый муж, не обходился с ней так грубо. Анна чувствовала себя оскверненной, словно ее тело подвергли поруганию. При одной мысли, что так будет всегда, ее охватывал ужас.
Ей не сразу удалось успокоиться. Она взглянула на лежавшего рядом с ней мужчину – его голова с разметавшимися черными волосами отчетливо выделялась на светлой подушке. Анна услышала ровное дыхание и испытала некоторое облегчение. Ей не хотелось, чтобы Ричард знал об этих слезах.
«Зачем он твердил, что любит меня?» – подумала она. Сейчас ей казалось невероятным, что этот человек, который взял ее, словно шлюху с панели, тут же позабыв о ее существовании, мог испытывать к ней какие-либо нежные чувства.
Она долго лежала без сна, вглядываясь в еле различимый в багровом сумраке жаровен полог над головой. Где-то в углу завел свою песнь сверчок, и его трели подействовали на нее умиротворяюще. В конце концов она решила, что, пожалуй, готова смириться с тем, что произошло. Между ними не было любви, не было ни нежности, ни страсти. Оставались лишь супружеские обязанности. Что ж, по крайней мере, даже принадлежа другому, она может сознавать, что не изменила Филипу.
О Филип!
Она так отчетливо вспомнила его синие глаза, слегка ироничную улыбку, его сильные руки, нежную прохладную кожу. Анна начинала терять разум, едва он касался ее. Порой ее охватывало возбуждение, даже когда она просто наблюдала за ним – за тем, как он фехтует, купает коня у излучины ручья или просто легко сбегает по ступеням крепостной стены. Филип всегда чувствовал, когда она на него так смотрела, тотчас ловил ее взгляд, глаза его начинали смеяться, он закусывал губу, отворачивался, но тут же снова искал ее взгляда. И она знала, что в ее власти даже на расстоянии повелеть ему приблизиться и увести ото всех.
Словно забыв о Ричарде, Анна улыбнулась в темноту и закрыла глаза. Она вспомнила один из первых визитов в Олнвик к графу Нортумберленду, когда она впервые заметила, что Мод Перси кокетничает с ее мужем. Отвергая знаки внимания капризной графини, Филип поглядывал на жену растерянным взглядом. Эта его беспомощность перед жеманничаньем Мод Перси показалась Анне прекрасной. Она испытывала невыразимое блаженство, оттого что этот мужчина принадлежит только ей. И снова одной лишь улыбкой она выманила Филипа из людных покоев, затащила в какой-то закоулок, и вскоре их смех сменился поцелуями, прерывистым дыханием, и она уже ничего не имела против, если помнется ее бархатное платье.
Она вспомнила также маленькое озерцо в лесистых горах, куда Филип любил ходить купаться. Обычно она оставалась на берегу, наблюдая, как он, сильными взмахами рассекая воду, переплывает озеро или задерживается на середине и ныряет. Филип любил плавать, а вот ее так и не смог научить. Она боялась воды, ее пугали колючие водоросли, касавшиеся обнаженной кожи, темная глубина. Филип тащил ее подальше от берега, но она визжала и цеплялась за него, а если он отходил, звала его, пока он вновь не возвращался к ней. Однажды, когда она вдруг не на шутку рассердилась на него за все эти шутки, он обнял ее сзади и держал так, пока она не прекратила браниться и неожиданно замерла, пораженная контрастом между ледяной водой и пылающим телом мужа. Едва она притихла, он поднял ее на руки, вынес из воды и уложил среди густых папоротников на берегу. У него были теплые мягкие губы. Он касался ее всегда очень нежно, однако бывали минуты, когда Анна чувствовала себя такой слабой, растворяющейся в его силе, что ей даже хотелось, чтобы он причинил ей боль. И она, подчиняясь, закинула руки ему на плечи, обвила его, вся подавшись навстречу его мощи, чувствуя, как в ней начинает разгораться столь знакомое тепло, пламенеющий цветок, который становился все жарче и жарче, опаляя ее блаженным ослепительным светом, столь зримой волной, что она была не в силах подавить невольный стон, всхлип, вскрик…
…Открыв глаза, Анна увидела в сероватом предрассветном сумраке незнакомое лицо лежащего на ней мужчины. Он наблюдал за ней с интересом и каким-то насмешливым торжеством. Его смуглое лицо покрылось бисеринками пота, черные волосы свисали вдоль щек. Лежавшее на ней тело было тяжелым, а под своими руками, обнимавшими его, Анна ощущала сильные мышцы и выпирающий горб.
Ей показалось, что она кричит, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Она смотрела на Ричарда широко распахнутыми глазами, пока он не отпустил ее и сел на кровати, все еще разглядывая ее с унизительным любопытством, как экзотическое животное. Анна тотчас натянула до горла одеяло, отодвинулась, прижалась спиной к спинке ложа. Она вся пылала, но еще более унизительным было то, что и Ричард тоже отпрянул, словно испытывая стыд от того, что произошло, отвернулся с такой поспешностью, будто увидел нечто отвратительное. Спустя мгновение он встал и, торопливо задвинув за собою полог, начал одеваться.
Анна спрятала лицо в ладонях. Ей хотелось выскочить из собственной кожи. Это было нестерпимо! Ей казалось, что Ричард подглядел самую сокровенную ее тайну, и эта тайна вызвала у него лишь омерзение.
Однако, когда он, уже завершив туалет, отодвинул полог, лицо его было почти спокойным. Впрочем, это было не так, ибо ей показалось, что герцог еле сдерживается, чтобы не рассмеяться ей в лицо.
– Доброе утро, моя герцогиня!
Он снова был прежним Ричардом Глостером. От этого Анне, пожалуй, стало немного легче, но, все еще потрясенная своей капитуляцией, она нашла в себе силы лишь слабо кивнуть.
Ричард заговорил спокойно, машинально поправляя складки упланда:
– Боюсь, мадам, что не смогу долго наслаждаться вашим обществом. Долг вынуждает меня уже сегодня покинуть вас и отбыть в Лондон.
– Упаси меня Бог, милорд, встать между вами и вашим долгом, – тихо ответила Анна.
Ричард удовлетворенно кивнул.
– Вчера, моя дорогая, я был слишком обрадован вашим согласием. Да простит мне Господь, я его слишком долго ждал.
Анна совсем сникла, но Ричард заговорил, не глядя на нее:
– Возможно, я заслужил осуждение, ибо несколько поторопился, поведя вас под венец именно тогда, когда до меня дошла весть о кончине брата. Увы, это правда. В тот момент, когда вы вчера вбежали в мои покои, Джеймс Тирелл как раз докладывал мне о трагической гибели Джорджа Кларенса.
Откинув рукой полог, Анна взглянула на Ричарда. Он стоял у стола, невозмутимо наполняя вином кубок. Анна медленно перекрестилась.
– Он казнен?
– Нет. Джордж погиб по собственной неосторожности, и в этом я вижу перст Господа, наказующего гордыню.
Герцог смотрел на нее поверх поднесенного к губам кубка.
– Находясь в Тауэре и будучи во хмелю, герцог Кларенс оступился и утонул в бочке с мальвазийским вином. Бедняга Джордж. Он всегда отдавал предпочтение сладким винам.
Ричард сделал несколько глотков.
У Анны не было оснований жалеть Джорджа Кларенса, но полное равнодушие Ричарда поразило ее. Одно дело ненавидеть сильного врага, другое – продолжать видеть врага в том, кто покинул земную юдоль.
– Ричард, вы поразительно невозмутимы для человека, чей родной брат погиб столь странной и позорной смертью.
Глостер повел плечом.
– Джордж не утрата для семьи и не приобретение для Господа. Однако вы, Анна, меньше, чем кто бы то ни было, должны сожалеть о его кончине.
– Это так. Но теперь, когда он мертв… Упокой, Господи, его мятежную душу, – скажу я от чистого сердца.
Ричард вдруг расхохотался так оглушительно, что она вздрогнула.
– Вы лицемерите! Неужели вы полагаете, Анна, что я забыл, какое торжество сияло в ваших глазах, когда вы узнали, что Джорджа должны казнить? Что ж, если вам его так жаль, можете заказать заупокойную мессу.
– Ричард, похоже, что вы не умеете прощать врагов.
Он опустился на постель.
– О да, это так. Милосердие – удел слабых. Удел же сильных – вершить правосудие, карать или миловать. Поскольку Джордж покинул сей мир до исполнения приговора, к тому же, как вы верно заметили, позорной смертью, dum vinum potamus[39]39
Упиваясь вином (лат.).
[Закрыть], я рад, что так вышло, и мы с Эдуардом с чистым сердцем и незамутненной совестью можем сказать «Аминь» над непутевым Джорджем.
Ричард встал, галантно подал ей одежду и, задернув полог, отошел к жаровням, чтобы разворошить тлеющие под пеплом угли и добыть хоть немного тепла.
После паузы он вновь заговорил – неспешно, взвешивая каждое слово. Да, ему необходимо уехать, и как можно скорее, чтобы поспеть в Лондон к похоронам герцога Кларенса. Анне на время придется остаться в монастыре, пока от Глостера не поступят соответствующие распоряжения. Затем в Литтондейл прибудет эскорт, дабы она могла возвратиться в мир во всем блеске и великолепии своего нового положения.
Анна слушала супруга с равнодушием. И лишь когда Ричард заговорил о Кэтрин, насторожилась.
– Думаю, девочке незачем больше оставаться в монастыре и я наконец смогу выполнить свое обещание и увезти ее в Понтефракт, куда собираюсь заглянуть по дороге в Лондон.
Анна рванула складки полога.
– Не вижу никакой необходимости. Моя дочь останется со мной.
И тут Ричард впервые за утро заговорил с ней мягко, сел рядом, подал бокал с вином и вазу со сладостями. Кэтрин давно ждет этой поездки. Не говоря о том, что он, Ричард, выполнит свое обещание, девочка окажется при дворе, где много молодежи и, разумеется, для нее найдутся прекрасные воспитатели, ибо в этой глуши она совершенно одичала. Дочери герцогини Глостер необходимо иметь соответствующие ее положению манеры. И потом – Анна сама может спросить у дочери, как та смотрит на подобное предложение.
Анне незачем было спрашивать Кэтрин. Она и без того знала, что дочь мечтает о дне, когда покинет Литтондейл. И хотя Анна не видела веской причины, почему это должно произойти именно сейчас, она понимала, что ничто так не обрадует Кэтрин, как весть о скором отъезде. К тому же в речах Ричарда была своя логика. Если Анна не хочет, чтобы юная Кэтрин Майсгрейв служила объектом насмешек при дворе, следует позволить Ричарду найти для Кэтрин воспитателей.
И вот новая печаль: она видела свою девочку, такую счастливую и нарядную, сидящей в седле перед герцогом Ричардом. Золотистая бахрома капюшона ее плаща, словно челка, лежит на лбу Кэтрин, а сама она держится с важностью принцессы, отправляющейся в сказочное путешествие.
– Неужели, Кэт, ты так счастлива, что покидаешь меня?
– Матушка, но ведь это ненадолго! И я так рада, что еду вместе с добрым герцогом Ричардом!
Она весело улыбнулась, глядя на Ричарда снизу вверх.
Глостер словно и не заметил этого, отдавая распоряжения своим людям.
Утро после грозовой ночи выдалось туманное, старые холмы Литтондейла растворились в белесой дымке. Вокруг суетились ратники, звенел металл, фыркали и ржали оседланные кони, чуя предстоящую дорогу.
На глаза Анне попался Джон Дайтон. Теперь он был без золотых шпор и пояса, и Анна подумала, что, видимо, ей померещилось вчера, будто этот наемник, который когда-то простым ратником явился в Нейуорт проситься на службу, посвящен в рыцарское звание.
Ричард сказал ей сегодня, что он служит конюшим у Джеймса Тирелла, но Анне бросилось в глаза, что Дайтон не обменялся ни единым словом с сэром Джеймсом, и даже они как будто сторонились друг друга.
Лениво ударил колокол. Звонили к Prime[40]40
Служба, совершаемая с восходом солнца (лат.).
[Закрыть]. Анна увидела, как Кэтрин набожно перекрестилась и тотчас улыбнулась матери и послала ей воздушный поцелуй. Ричард взглянул на жену, слегка кивнув ей. Сейчас он меньше всего походил на пылкого влюбленного, который только вчера объяснялся в своих чувствах на болотах Мэлхема. И снова Анна ощутила холодок недоверия в глубине души, а вместе с ним и страх. Ей стоило больших усилий сдержать себя, чтобы не кинуться к герцогу и не забрать дочь.
Ричард махнул перчаткой и вместе с девочкой скрылся в пелене тумана. Следом двинулся Джеймс Тирелл в развевающейся черной накидке, затем проехали лучники и копейщики герцога в длинных темных коттах[41]41
Котта – род туники с длинными рукавами, надеваемая поверх доспехов.
[Закрыть], на которых отчетливо выделялся вышитый Белый вепрь. Они пронеслись мимо, все убыстряя ход коней, пока окончательно не растворились вдали.
Пендрагон тоже попытался последовать за ними, и Анна с трудом удержала скулящего и рвущегося дога. Он недоуменно глядел на Анну своими разными глазами, словно удивляясь, почему его не пустили к маленькой хозяйке.
– Теперь мы остались одни, пес, – грустно вздохнув, произнесла Анна и, увлекая дога за ошейник, медленно направилась в сторону монастыря.
5. Герцогиня
– Мое имя Матильда Харрингтон, – проговорила дама, склоняясь в низком реверансе. – Однако в девичестве я носила имя Невиль и, по сути, прихожусь вам троюродной теткой, моя герцогиня.
Анна сидела в горнице странноприимного дома Сент-Мартина и несколько растерянно взирала на эту важную даму, которую Ричард прислал ей в услужение.
После отъезда герцога на долину опустилась тишина. Но не прошло и недели, как долину огласили звуки труб и Анна увидела пеструю кавалькаду всадников, два паланкина и целый отряд латников в начищенных до блеска доспехах. На их длинных копьях трепетали флажки с эмблемой герцога Глостера.
Возглавлял кортеж полнощекий молодой элегантный рыцарь с модно завитыми белокурыми локонами. Анна узнала его. Это был один из приближенных Ричарда, некий сэр Френсис Ловел, с которым она познакомилась во время последней поездки с Филипом в Олнвик.
Сэр Френсис с тех пор заметно изменился: в лице его появилась властность, смешанная с брезгливостью. И хотя его голову венчал модный пурпурный шаперон, уложенный в форме тюрбана, а на груди блистала богатая золотая цепь, он мало напоминал того восторженного молодого щеголя, который танцевал с Анной в холодных залах Олнвика, нашептывая ей на ушко куртуазные катрены.
Анна с интересом наблюдала за ним, ожидая, что он будет в замешательстве, увидев известную ему даму в роли супруги его повелителя. Однако Френсис Ловел держался весьма учтиво, и, сколько Анна ни приглядывалась, она не заметила и тени недоумения. Почтительно опустившись перед ней на колено, сэр Френсис поцеловал край ее одежды и воскликнул, что счастлив сопровождать в Йорк ее светлость герцогиню Глостер. После этого он представил ей свиту, и, как всегда, когда приходилось запомнить сразу множество имен, у Анны все они перемешались в голове, поэтому, оставшись с дамами, она попросила их еще раз представиться.
Первой выступила вперед эта высокая худощавая дама – Матильда Харрингтон, – в парчовом рогатом чепце, с тонким длинным носом и сжатыми в недовольную складку губами, оказавшаяся к тому же ее родственницей.
– Я состояла в ранге статс-дамы при леди Изабелле Кларенс, упокой, Господи, ее душу, и милорд герцог посчитал, что я в состоянии предложить свою особу сестре своей прежней госпожи.
– Вы следили за порядком в доме Изабеллы? – осведомилась Анна и, когда леди Харрингтон с готовностью склонилась, поняла, что Ричард не зря прислал именно ее в качестве статс-дамы. То, что эта женщина могла угодить ее придирчивой сестре, уже служило блестящей рекомендацией. И хотя лицо леди Матильды – костистое и властное – не приглянулось Анне, она решила, что ей стоит принять ее услуги.
Затем Матильда Харрингтон представила ей нескольких девушек, фрейлин. Все они были из лучших семей Севера, и на герцогиню в простом платье послушницы глядели с нескрываемым любопытством. Девушки были в черном, и когда Анна поинтересовалась причиной, то заметила легкое изумление в глазах леди Матильды.
– Разве вашей светлости неведомо, что двор пребывает в трауре по случаю кончины брата нашего повелителя, герцога Джорджа Кларенса, да смилуется Господь над его душой.
Она перекрестилась, и ее примеру последовали фрейлины.
Этот день выдался неожиданно хлопотным для Анны, но она была даже рада поднявшейся суматохе.
Пустые дни после отъезда Кэтрин стали угнетать ее, и все эти суетящиеся пажи, не отходящие от нее фрейлины, слуги, вносившие сундуки и ларцы, оживленные молодые придворные напомнили Анне, что и она еще достаточно молода, чтобы окунуться в бурлящий водоворот жизни.
Анна хотела уехать в тот же день, но леди Харрингтон сказала, что его светлость желает, чтобы герцогиня Глостер прибыла в его Йоркскую резиденцию в надлежащем блеске, и именно ей поручено подготовить супругу герцога к возвращению. Она раскрыла сундук, где лежало множество штук ткани, мотки галуна, тесьмы, меховые горжетки и прочая всячина, и фрейлины тут же принялись снимать с новой госпожи мерки, кроить и сметывать, предлагая Анне все новые фасоны. Они были оживлены, как всегда оживляются женщины, когда дело касается нарядов.
Прежде всего статс-дама велела доставить в комнату Анны лохань для купания, наполнила ее водой, добавив миндального молока, порошка с запахом листьев лавра и отвара из листьев вербены. Разомлевшую от горячей воды и душистого пара Анну уложили на кушетку, и толстая банщица энергично растерла ее резко пахнущим розовым маслом. При этом леди Матильда все время оставалась рядом и не переставала твердить тоном наставника, распекающего нерадивого ученика:
– Конечно, жизнь в монастыре благотворно влияет на душу, но отнюдь не на тело. Ваши руки огрубели, мадам, а лицо и шея покрыты загаром, что вполне годится для какой-нибудь сельской красавицы, но никак не для супруги властителя всего Севера. Хорошо, конечно, что вы так стройны, ибо аскетическая худоба теперь снова вошла в моду, а святая Катерина, покровительница девичества, стала самой популярной святой. Все наши леди отчаянно постятся, дабы приобрести грацию юных девушек. Брови ныне уже не выщипывают в ниточку и совершенно прекратили подкрашивать глаза. Правда, вместе с этим канула в прошлое и очаровательная мода моей юности – коротко подстригать ресницы. Хотя у вас, мадам, они такие великолепные, что вам это только на руку… Ах, святая Катерина, отчего этот пес не может помолчать хоть минуту! От его лая голова раскалывается!
Анна слегка улыбнулась.
– Пендрагон просто в смятении. Он не привык к такому множеству гостей. Велите спустить его с цепи, и он тотчас успокоится.
– Это невозможно, ваше высочество! Этот гигант насмерть перепугает дам и, не приведи Господи, укусит кого-нибудь.
– Пендрагон добродушен, как щенок, и он тут же угомонится. К тому же он не цепная собака. Я намерена взять его с собой, поэтому ему придется привыкать к шумному обществу.
– Вы возьмете его с собой? Разве это не монастырский пес?
– Нет. Взгляните – это превосходный датский дог, собака для замков, а вовсе не для тихих обителей. К тому же это подарок… моего супруга.
Анна сделала паузу перед именем и, поймав внимательный взгляд леди Матильды, поспешила добавить:
– Моя дочь не простит мне, если я оставлю в Сент-Мартине ее любимца.
Девушка, расчесывавшая волосы Анны, замерла, с любопытством прислушиваясь. Леди же Матильда, словно пропустив слова герцогини мимо ушей, невозмутимо продолжила беседу.
Речь зашла об одежде, и статс-дама сказала, что траур по герцогу Кларенсу не так уж обременителен для дам. В моде нынче темный бархат с различными отделками: мехом, кружевами, более светлой каймой и даже с золототканой оторочкой, расшитой узором «гранатовое яблоко»[42]42
«Гранатовое яблоко» – распространенный в позднем Средневековье стилизованный узор в виде раскрывающегося плода-цветка.
[Закрыть]. Ожерелья и колье носят теперь умеренной длины, они почти охватывают шею. Популярны также тонкие цепочки с различными подвесками, а вот длинные и массивные золотые цепи с узорами и драгоценными камнями носят теперь лишь мужчины. Кольца в моде с мелкими камнями или вообще без них, надевают их по несколько на каждый палец, на обе фаланги. Однако ни в коем случае нельзя носить кольцо на указательном пальце, сейчас это позволительно лишь мужчинам. Дама с кольцом на этом персте выказывает только дурной нрав. При дворе нередко смеются над провинциальными дамами, которые являются в украшениях по моде пятилетней давности.
Анна невольно взглянула на свое обручальное кольцо – маленькое, плоское, с небольшим, гладко отполированным молочно-голубым камнем, называемым лунным. И снова у нее мелькнула странная мысль, что Ричард загодя приготовил его, так как знал, что она станет его женой. Многое теперь казалось ей странным. И эти кольца, и то, как леди Харрингтон уклонилась от разговора о Кэтрин.
– Что вы сказали? – повернулась она к статс-даме, услышав краем уха слова на чужом языке.
Матильда сжала губы, на лице ее промелькнуло явное неудовольствие оттого, что ее не слушают.
– Я сказала: vola il tempo – как бежит время. Многое изменилось, буквально за последние год-два. И сейчас при дворе в ходу все итальянское, а вовсе не французское и бургундское, как ранее. Итальянские прически со сколотыми на затылке волосами, итальянские круглые тюрбаны и даже итальянские словечки и поговорки. Наши дамы учатся танцевать романеску, а молодые люди напевают итальянские канцоны. Из Италии добралась до нас мода писать портреты, читать языческих авторов и рассаживать в кадках под нашими прекрасными буками и дубами кривые лимонные деревца. Ко всему этому вам придется привыкать, ваша светлость, и я почту за честь помочь вам.
Слегка подняв бровь, Анна иронически взглянула на леди Матильду. Ее веселила напыщенная снисходительность этой дамы.
– Adirittuza? Oh, come’e interessante![43]43
Вот как? До чего интересно! (итал.).
[Закрыть]
Статс-дама не нашлась что ответить, а фрейлины еще ниже опустили головы над шитьем, чтобы скрыть улыбки. Анна сейчас же задала какой-то отвлекающий вопрос, дабы не заострять внимания на ситуации и не ставить Матильду Харрингтон в неловкое положение. Достаточно было указать той на ее место, но отнюдь не стоило портить с ней отношения.
Следующий день пролетел на диво быстро: Анна знакомилась с родословными семей Севера, чтобы не попасть впросак в столь деликатном вопросе, с гербами и цветами северных лордов, а заодно училась новой походке – с чуть отведенными назад плечами и изящно сложенными под грудью руками. Она запоминала новшества в этикете, училась пользоваться при еде странным предметом, напоминающим маленькие вилы, на которые полагалось накалывать фрукты либо особенно жирные куски мяса, чтобы не испачкать пальцы.
Анна уже запомнила, как зовут фрейлин, перезнакомилась с пажами и конюшими. Среди них были и молодые люди из знатных семей, и даже родственники герцога Ричарда. Эти любезные молодые люди не скрывали своего восхищения при виде новой госпожи. Все, кроме одного, на которого Анна невольно обратила внимание. Он был красив какой-то нежной девичьей красотой, нередко свойственной шестнадцатилетним юношам, но с герцогиней держался холодно, не стремился услужить ей и все свое время проводил, наигрывая на лютне и напевая итальянские песенки или французские лэ. Даже на заигрывания молоденьких фрейлин он не отвечал, предпочитая возиться со спущенным наконец-то с цепи Пендрагоном, а однажды Анна увидела его в окружении стайки сельских ребятишек, которым он вырезал из ивовых ветвей свистки.
Анна попросила одну из фрейлин напомнить имя юноши.
– О ваша светлость, это юный Уильям Херберт, граф Пемброк. Он состоит оруженосцем герцога Ричарда, но еще не посвящен в рыцари. Его светлость давно взял Уильяма ко двору и после гибели его отца, графа Пемброка, долгие годы был опекуном юноши. Так что Уильям обязан вашему супругу, миледи, буквально всем.
Девушка говорила об Уильяме Херберте с нежностью, но Анне не требовалось долгих объяснений. Ей сразу стала понятна причина неприязни юноши к ней. Их отцы всегда были врагами, и в том, что старого графа Пемброка казнили десять лет назад в Нортгемптоне, была вина графа Уорвика. Странно, что Ричард выбрал для службы ей именно этого юношу. Впрочем, при дворе давно вошло в обычай забывать врагов своих отцов, ибо в противном случае не нашлось бы такого дворянина, которому не надо было бы мстить каждому второму.
Странно повел себя с Анной и сэр Френсис Ловел. Обычно они виделись во время трапез в большой зале странноприимного дома, иногда он осведомлялся, не угодно ли ей чего, но всячески избегал встреч наедине, когда они могли бы поговорить о прошлом.
Однажды, возвращаясь с ранней прогулки верхом, Анна увидела сэра Френсиса беседующим с Джоном Дайтоном у ворот монастыря. Когда оба поклонились ей и хотели удалиться, она громко окликнула Ловела, и тот вынужден был подойти к ней.
Сэр Френсис выпрямился, заложив руки за пояс и стараясь не глядеть на сидевшую в седле герцогиню. Всем своим видом он выражал некое упрямое раздражение. Как он не походил на того учтивого кавалера, который когда-то так жаждал танцевать с прелестной Анной Майсгрейв в замке Олнвик!
Конь Анны тряхнул головой, звякнув удилами. Наконец Анна заговорила:
– Объясните, ради всего святого, сэр, свое поведение. Как я должна понимать ваше нежелание узнать во мне даму, которую когда-то в доме у Перси вы приглашали полюбоваться на фейерверк в Йорке? В конце концов, ваше поведение выглядит крайне неучтивым, сэр!
Френсис Ловел поднял на нее глаза.
– Я не могу вспоминать, миледи, о том, о чем, как я считаю, вы сами стремитесь поскорее забыть.
– Забыть? Вы шутите, сэр! Что позорного в том, что во втором браке я была замужем за рыцарем из Пограничья? Как могу я стереть из памяти то, что была супругой Филипа Майсгрейва!
Голос ее запальчиво зазвенел, волнуясь, она так дернула повод, что Мираж попятился.
Френсис Ловел обеспокоенно оглянулся и подхватил иноходца под уздцы.
– Храни Господь, миледи! Умоляю вас, тише! Не ровен час, кто-нибудь дознается, что принцесса крови столько лет была замужем за человеком, ниже ее по происхождению.
На какой-то миг Анна лишилась дара речи.
– Вы с ума сошли, Ловел! Филип Майсгрейв – да пребудет душа его в мире – был моим законным супругом, опоясанным рыцарем, бароном Нейуорта. Сам король Эдуард называл его другом, а граф Перси считал одним из своих ближайших соратников. И я горжусь, что именно с этим человеком обвенчалась перед алтарем и имела от него детей.
Френсис Ловел смотрел на нее с немым изумлением.
– Вы искренне верите в то, что говорите, ваша светлость?
– Клянусь в том своей христианской верой!
Ловел какое-то время нервно теребил пояс. Наконец он заговорил, старательно избегая смотреть ей в глаза:
– Когда мой господин, герцог Глостер, объявил, что Анна Невиль и вдовствующая супруга барона Филипа Майсгрейва одно и то же лицо, я, признаюсь, не поверил ему. Для рыцарства Англии вы остались принцессой Алой Розы и дочерью великого Делателя Королей. Вы стали легендой, миледи, воплощением всего лучшего, что есть в благородных дворянских родах королевства. Да, верно и то, что о вас ходили нелепые слухи, но никто из тех, кто чтил память великого Уорвика или поминал в своих молитвах умерших Ланкастеров, не верил в них, разумно полагая, что все это лишь происки герцога Кларенса. И если окажется, что те слухи были правдой, что вы готовы были забыть о чистоте рода и величии крови ради… ради обычной похоти… Что ж, тогда мне искренне жаль моего господина герцога Глостера. Я все же надеялся, миледи, что у вас хватит здравого смысла, чтобы не покрыть позором и себя, и человека, который столь возлюбил вас.
Анна вдруг ощутила леденящую тяжесть внутри. «Наверное, так рассуждал бы и Филип», – подумала она. Ее возлюбленный всегда был крайне щепетилен в вопросах чести, и ему вовсе не легко было решиться увезти ее от всех и скрыть в стенах Нейуорта.
А Френсис Ловел тем временем склонился перед ней в поклоне и произнес:
– Прошу простить меня, миледи, если я был излишне откровенен и дерзок с вами. Однако памятью вашего великого отца заклинаю вас – сохраните в чистоте свое имя, а заодно и имя человека, который единственный из дома Йорков ни разу не уронил своей чести и которому я служу верой и правдой. Скройте от людей этот ваш поступок, ибо он никоим образом не совместим с именем потомка Плантагенетов, которое вы теперь носите, и может бросить на вас тень бесчестия…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?