Текст книги "Глаз Шивы"

Глава 19

Борис ехал по улицам Тобольска, а в мозгу продолжала настойчиво пульсировать история, которую Конев подробно изложил в своей рукописи…

Решение загадки было близко. Борис чувствовал себя как влюбленный, который уже знает все ответы, и это наполняет его радостью, но все-таки еще чуть-чуть сомневается, и это подмешивает к светлым краскам радости темные цвета грусти.

…Лишь несколько недель отделяло Россию от победы над Германией. Весной готовилась общая операция России и союзников: последний удар по Германии и спасение для нашей страны.

Но эпоха Николая II – это был не только период национального подъема на момент трехсотлетия династии Романовых, это было время невиданной активизации антирусских сил. Воспользовавшись войной и трудностями, связанными с нею, враги России совершили государственный переворот.

К февралю 1917 г. обстановка в стране крайне обострилась, Дума готовилась произвести «бескровную» парламентскую революцию. Председатель Думы Родзянко атаковал Ставку императора требованиями о реорганизации власти. Большая часть окружения царя советовала ему пойти на уступки, дав согласие на образование правительства, которое будет подвластно не царю, а Думе. «Я берег не самодержавную власть, а Россию. Я не убежден, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу» – так впоследствии объяснил государь свой упорный отказ Думе.

Не дождавшись положительного ответа, Дума самостоятельно приступила к образованию независимого от царской власти Правительства. Так свершилась Февральская революция 1917 года.

Император окончательно осознал полное разрушение его власти и престижа, полную свою обособленность. К тому же все руководство армии, кроме Колчака, в несколько дней перешло на сторону врагов императора.

Ночь с 1 на 2 марта Государь не спал. Утром он передал генералу Рузскому телеграмму с уведомлением председателя Думы о своем намерении отречения от престола в пользу сына Алексея. Сам Николай с семьей как частное лицо намеревался жить в Крыму или Ярославской губернии.

Это был мучительный момент противоречивых раздумий. Несколько часов спустя Николай все же приказал позвать к себе в вагон профессора Федорова и спросил, излечима ли болезнь царевича. Тот дал однозначный ответ: нет, хотя люди с гемофилией доживают иногда до преклонного возраста. «Алексей Николаевич, тем не менее, будет всегда зависеть от всякой случайности», – констатировал Федоров. Николай на это грустно сказал: «Это как раз то, что мне говорила Государыня… Ну, раз так, раз Алексей не может быть полезен Родине, как бы я того желал, то мы имеем право сохранить его при себе».

С 9 марта по 14 августа 1917 г. Николай Романов с семьей живет под арестом в Александровском дворце Царского Села. Затем, после долгих дебатов в Думе, семье определяют городом поселения Тобольск. Романовым разрешают взять из дворца все, что им необходимо.

Накануне их отъезда Керенский привез в Царское Село Михаила Александровича Романова. Братья видятся в последний раз, Михаил Александрович будет выслан в Пермь и убит в ночь на 13 июня 1918 г.

14 августа в 6 часов 10 минут поезд под вывеской «Японская миссия Красного Креста» с членами императорской семьи и обслуги отправился из Царского Села. Он идет на максимальной скорости, узловые станции оцеплены войсками.

17 августа поезд прибывает в Тюмень, и на трех судах арестованных перевозят в Тобольск. Семья Романовых размещается в специально отремонтированном к их приезду доме губернатора. Высокородным арестантам разрешили ходить через улицу и бульвар на богослужение в церковь Благовещенья. Романовы ведут спокойную, размеренную жизнь.

Но в апреле 1918 г. Президиум ВЦИК четвертого созыва вынес решение о переводе их в Москву с целью проведения суда над ними. 22 апреля 1918 г. колонна солдат с пулеметами конвоировала бывших императрицу и императора из Тобольска до Тюмени. 30 апреля поезд доставил их из Тюмени в Екатеринбург. Для размещения Романовых временно реквизировали дом, принадлежащий горному инженеру Ипатьеву. Позже сюда же привезли детей.

В начале июля 1918 года уральский военный комиссар Исай Голощекин по прозвищу «Филипп» выехал в Москву для решения вопроса о дальнейшей судьбе царской семьи. Расстрел был санкционирован Совнаркомом и ВЦИК. В соответствии с этим решением Уралсовет на своем заседании 12 июля принял постановление о казни, а также о способах уничтожения трупов.

16 июля сообщение об этом передано по прямому проводу в Петроград Зиновьеву. По окончании разговора с Екатеринбургом Зиновьев отправил в Москву Ленину телеграмму: «Из Екатеринбурга по прямому проводу передают следующее: сообщите в Москву, что условленного с Филиппом суда по военным обстоятельствам ждать не можем. Если Ваше мнение противоположно, сейчас же, вне всякой очереди сообщите в Екатеринбург». Под «военными обстоятельствами» подразумевалось падение Екатеринбурга под ударами Чехословацкого корпуса и белой Сибирской армии Колчака.

Ленин подтвердил приказ на уничтожение Романовых.

«Это не было вызвано необходимостью – можно было вывезти Романовых из Екатеринбурга до падения города и предать открытому суду, как об этом было объявлено ранее. Екатеринбург пал лишь спустя восемь дней после казни семьи. Еще раз: для эвакуации времени было предостаточно», – писал Конев.

Самим членам президиума Уралсовета и исполнителям кровавой бойни удалось благополучно выбраться из города и добраться до расположения частей Красной Армии.

Итак, 16 июля 1918 г. Романовы и обслуга легли спать, как обычно, в половине одиннадцатого вечера. Через час их разбудили. В особняк прибыли уполномоченные от Уралсовета. Они вручили командиру отряда охраны и коменданту дома решение исполкома. Членам семьи объявили, что в связи с наступлением белых войск особняк может оказаться под обстрелом, и поэтому в целях безопасности нужно перейти в подвальное помещение. Семеро членов семьи, врач и трое добровольно оставшихся слуг спустились в угловую полуподвальную комнату. После того, как все вошли и закрыли дверь, арестованных выстроили в два ряда, в первом – вся царская семья, во втором – их слуги. Императрица и наследник сидели на стульях. Перед царем, лицом к лицу, стоял комендант Юровский. Его правая рука находилась на рукояти револьвера в кармане брюк, левой рукой он держал листок с приговором…

Не успел он дочитать последние слова, как царь громко переспросил его: «Как, я не понял?». Юровский прочитал вторично, при последнем слове он моментально выхватил револьвер и выстрелил в царя. Царь упал навзничь. Одновременно с выстрелом Юровского раздались выстрелы расстрельной команды. Упали на пол все десять человек. Однако когда остальные уже лежали на полу, истекая кровью, наследник Алексей все еще сидел на стуле и глядел на палачей. Он почему-то долго не падал на пол и оставался живым… Он все смотрел и смотрел своими огромными ясными глазами прямо в души убийц… У них началась истерия.

Его добивали выстрелами в голову и грудь. Он, наконец, упал…

Дым заслонил электрический свет и затруднил дыхание. Стрельба была прекращена, раскрыли двери, дым разошелся.

Подъехал грузовик. На носилках стали выносить трупы. Первым было вынесено тело царя. Когда клали на носилки одну из дочерей, она закричала и закрыла лицо рукой. Живым оказался кто-то еще. Стрелять было уже нельзя, при раскрытых дверях выстрелы могли услышать горожане. Тогда солдатской винтовкой со штыком докололи всех, кто еще дышал.

Около трех часов ночи грузовик с трупами оказался за Верхне-Исетским заводом. Проехав завод, остановились и стали перегружать мертвых на пролетки. Но тут выяснилось, что никто не знает, где намеченная для погребения шахта. Здесь и обнаружилось, что на дочерях надеты особые корсеты с вшитыми драгоценностями.

Светало. Послали верховых разыскивать шахту, но никто ее не нашел. Проехав немного, остановились недалеко от деревни Коптяки. В лесу отыскали какую-то шахту с водой. Раздели трупы. Все ценное собрали, одежду сожгли, а сами трупы опустили в провал и забросали гранатами. Закончив операцию и оставив охрану, Юровский уехал с докладом в Уралсовет.

Но через два дня, 18 июля, убийцам пришлось вновь прибыть на место преступления. На веревке каждого убитого подняли из шахты. Когда всех вытащили, то разложили дрова, облили их керосином, а сами трупы – серной кислотой. Коптяковский лес стал братской могилой для царской семьи.

17 июля, на следующий день после убийства царя, в Алапаевске были также убиты другие члены фамилии Романовых: Великая княгиня Елизавета, Великий князь Сергей Михайлович, три сына Великого князя Константина, сын Великого князя Павла. В январе 1919 года еще четыре Великих князя были казнены в Петропавловской крепости.

Свердлову в день убийства царской семьи была направлена телеграмма, в которой говорилось о расстреле Николая Романова. О семье было сказано, что она эвакуирована в надежное место. Но вечером 17 июля в Москву была отправлена зашифрованная секретная телеграмма: «Сообщите Свердлову, что всю семью постигла та же участь, что и ее главу. Официально семья погибнет при эвакуации».

Через восемь дней после убийства Екатеринбург пал под натиском белых, и группа офицеров ворвалась в дом Ипатьева. Во дворе они обнаружили голодного спаниеля цесаревича Джоя, блуждавшего в поисках хозяина. Дом был пуст, но его вид был зловещим. Все помещения были сильно захламлены, а печи в комнатах забиты золой от сожженных вещей. В комнате дочерей – пустота, лишь пустая коробка от конфет и шерстяной плед на окне. Походные кровати великих княжон нашли в комнатах охраны. И никаких ювелирных вещей, никакой одежды в доме. Это «постаралась» охрана. И в доме, в комнатах, где жили солдаты, и на свалке валялось самое драгоценное для семьи – иконы. Остались и книги. И еще – множество пузырьков с лекарствами. В столовой нашли чехол со спинки кровати одной из княжон. Чехол был с кровавым следом обтертых рук.

На свалке нашли и георгиевскую ленточку, которую царь до последних дней носил на шинели. К этому времени в Ипатьевский дом уже пришел старый царский слуга Чемодуров, освобожденный из тюрьмы. Когда среди разбросанных по дому святых икон Чемодуров увидел образ Федоровской Божьей матери, старый слуга побледнел. Он знал, что с этой иконой императрица живой не рассталась бы никогда.

Только в одной комнате дома был наведен порядок. Все было вымыто, вычищено. Это была небольшая темная комната, оклеенная обоями в клеточку. Ее единственное окно с тяжелой решеткой упиралось в косогор, и тень от высокого забора лежала на полу. Одна из стен была усеяна следами от пуль. Стало ясно: здесь расстреливали.

Вдоль карнизов на полу – следы от замытой крови. На других стенах комнаты также было множество следов от пуль, следы шли веером по стенам: жертвы метались по комнате. На полу – вмятины от штыковых ударов и два пулевых отверстия…

Ленин с сатанинской жестокостью расправился со всеми членами Дома Романовых, оставшимися в России из патриотических побуждений.

Так что же тогда произошло, как Россия допустила подобное злодеяние?

«Слишком многие из правящего слоя и интеллигенции, поддавшись провокациям, которые при глубоком изучении корней, указывают на Германию, отвергали путь следования российским основам, традициям и идеалам. Они отвергали монархию, тем самым погубив страну собственными руками. Они объявили право России на собственный исторический путь ошибочным и ведущим к деградации. Стране навязывалась чуждая модель развития: либо западноевропейский либерализм, либо западноевропейский марксизм. И Николай Романов все время своего правления чувствовал на себе тяжкий прессинг этих враждебных российской культуре сил, объединившихся для свержения монархии. Николай Александрович Романов свято соблюдал данную когда-то клятву хранить основы и традиции России. Он ощущал глубокую ответственность за судьбу страны перед Богом и перед людьми. И за это отдал жизнь…»…

Борис подъехал к обители. Остановил машину у ворот, осенил себя крестным знамением у входа, чего с ним ранее никогда не было. И быстрым шагом прошел к храму.

Глава 20

Нужно было принять меры предосторожности.

Алексей выдернул шнурки из кроссовок, снял футболку с голкипера, стянул с него обувь. Связал шнурки в одну веревку. Снял свой ремень.

Затем посадил тело Андрея, прислонив его к стене. На голову ему набросил ремень. И стал призывать духов-помощников. Он глубоко задышал, беззвучно шевеля губами. Он погружался все глубже и глубже. Наконец духи прибыли – голова умершего потяжелела. Алексей обратился к ним с вопросом. Духи молчали. Алексей обещал им великую жертву, уговаривал и увещевал их. И духи смилостивились. Голова Андрея, лежащая на натянутой петле ремня, чуть отклонилась назад. Шаман поблагодарил духов.

Теперь предстояло самое сложное.

Чтобы не остаться навсегда в ином мире, обычно шаман требует крепко связать себя веревками к какому-то предмету. Но как быть сейчас, ведь сначала он должен войти в транс. Алексей посмотрел на тусклую лампу, она чуть слышно потрескивала. Духи ждали, верные обещанию помочь – он ведь просил их о помощи.

Но на физическом уровне ему помочь было некому. И он знал, что в эти минуты рискует своей жизнью.

Ладно. Главное, чтобы никто не вошел…

Нужно было спешить.

Он уложил тело на полу. Веревкой из шнурков привязал кисть убитого к своей ноге. Хоть какой-то шанс, если Андрей выживет, то вытянет и его, Алексея, жизнь… Сел сбоку, склонившись над грудью убитого. И начал обряд возвращения души.

Некоторое время ничего не происходило. Затем Алексей стал глубоко и часто дышать, отстукивая дробь по полу руками в ритм своему дыханию. Его глаза были полузакрыты. На смену дроби пришло пение. Это были странные звуки. Они походили на прерывистый стон, который, казалось, рвался наружу помимо его воли. Боль, входящая в него, была так сильна, что кожа его побелела. Пение становилось громче, шаман начал раскачиваться взад и вперед, вправо и влево. Крохотная комната стала наполняться духами, им было уже тесно здесь, воздух заколыхался как марево в жаркий полдень.

Алексей сомкнул веки. Погрузился во тьму. И прислушался.

Вот, вот он! Издалека он услышал приближение своего главного духа-хранителя. Это было похоже на полет совы в ночном лесу. Тяжелые взмахи крыльев с шумом рвали густой воздух. Алексей чувствовал, как дух закружил всюду: в воздухе, в небе, под землей и даже в его собственном теле. И он хлопнул в ладоши, чтобы поймать его.

Повисла глубокая тишина.

Шаман склонился над мертвым. Губы его сами потянулись туда, где запеклась кровь. Он приник к ране и стал всасывать сгустившуюся кровь и отплевывать ее. Через несколько минут вместе с кровью в его рту оказалось что-то, похожее на черную нитку. Шаман выплюнул это себе в ладонь. И услышал шум – духи просили его дать им напиться черной крови умершего. Они помогли ему и требовали платы. Тогда он вновь наклонился над телом, всосал в себя еще немного крови Андрея и проглотил ее. Это послужило пищей духам.

И тут шаман решился. Тело его стало изгибаться, как будто он делал нырки в глубину. Он зашептал: «Дорога открыта, дорога открыта!». И стал весь мокрый, как будто и в самом деле ушел под воду. Вот стали слышны вздохи и шепот умерших, они пришли сюда через открывшийся портал между миром живым и миром загробным. Эти вздохи как будто доносились через толщу воды, из глубокой пучины, они напоминали голоса морских животных. А потом послышался возглас «Халала-хе-хе-хе, халала-хе-хе-хе!», но губы Алексея были плотно сомкнуты. Этот звук прошелестел по комнате и ушел под пол – шаман отправился в путь.

Он сидел, не дыша и не двигаясь, почти час. А потом заговорил чужим высоким голосом:

– Мое тело – сплошные глаза. Посмотри в них! Не пугайся! Я ищу тебя. Я смотрю во все стороны!

Он совершал путешествие к Великой Матери, чтобы вернуть душу Андрея. Алексей нырнул так глубоко, как еще никогда не приходилось нырять. Над толщей воды сияло солнце, но лучи не могли проникнуть в ее глубину. Шаман задохнулся. Здесь не было души, которую он искал. И тогда он сделал над собой страшное усилие и вырвал себя из водной стихии, как будто ракета пронзила массу воды и взлетела в небо.

…У неподвижно сидевшего Алексея из носа и ушей побежали тонкие струйки крови…

Он летел, как птица, широко расправив руки. Если душа Андрея уже далеко, он не сможет вернуть ее. Не сможет и сам вернуться из-за огромного расстояния…

Он знал, что шаманы иногда умирают во время транса.

Он летел вверх. И ступил на землю, на которой нет места живым. Впереди открывалась хорошо утоптанная дорога, он пошел по ней.

Он шел, сознавая, что нужно спешить, ведь времени было ничтожно мало. Справа и слева он слышал плач и стоны, это живые оплакивали своих мертвецов.

Вот он достиг большой поляны. Посредине полыхал костер. На раскаленных углях жарилось мясо. Вокруг блуждали тени, у которых, однако, были живые глаза. И глаза эти смотрели на него. Ему предложили поесть мяса. Запах мяса дразнил обоняние, шаман испытал приступ голода. Но он отказался от соблазна, он знал, что после еды наверняка не вернется домой.

Он пошел дальше. Впереди открылся космос. Он полетел меж звезд и вновь стал призывать душу Андрея. Космос молчал. И к шаману пришло отчаянье. Он ошибся. И здесь ничего…

Снова как стрела понесся он сквозь пространство, но только уже не вверх, а вниз. И вернулся к поляне, на которой по-прежнему горел костер.

Только теперь здесь выросли три больших непрерывно движущихся камня, они преградили ему дорогу. Он должен был пройти меж ними, рискуя быть раздавленным. Шаман проскочил в проеме, на мгновение возникшем между камнями, и оказался на новой дороге, ведущей к хижине Великой Матери. Вход в хижину охранял оскалившийся волк. Шаман прошел сквозь волка и волк за его спиной заскулил как пес. Шаман оказался перед дверью хижины. Но вход заграждала высокая каменная стена, значит, Мать гневалась на людей.

Он понял – терять ему больше нечего, времени почти не осталось. Он разрушил стену ударом плеча. И увидел богиню, сидящую у очага.

Лицо Матери было скрыто растрепанными волосами, она выглядела ужасно. Это грехи людей довели ее до такого состояния.

Шаман приблизился к ней, взял ее за руку и погладил ее. Потом расчесал ей волосы деревянным гребнем. Богиня все же подняла руку, чтобы его схватить… Но он успел крикнуть: «Я из плоти и крови! Я пришел вернуть душу человека, который не принадлежит еще тебе, отдай ее!»…

В этот миг Алексей сделал глубокий вдох. И резко сжал ладонь, будто схватил что-то.

Кровь в теле голкипера пришла в движение, зашевелилась, потекла по руслу капилляров, вен и артерий, наполняя Андрея энергией тепла. Жизнь возвращалась. Удары пульса были едва слышные, беспорядочные, с режущим оттенком. Но они были!

Из груди Алексея вырвался мощный нечеловеческий крик. Он дернулся всем телом и повалился на пол.

– Что за хрень? – Игорь вскочил со стула и схватился за ключи.

– Посмотри, что там? – сказал ему один из бойцов.

Ожидая приказа, парни коротали время за картами.

Игорь в два шага оказался под дверью, открыл задвижку окошка.

Через решетку он видел, как шевелится тот, в чьей смерти он был уверен! Рядом на полу лежал бурят, его нога была привязана к руке Андрея.

– Черт! – выругался Игорь.

Он выставил вперед пистолет, вставил ключ в замочную скважину, провернул его два раза. И распахнул дверь.

Бурят во весь рост стоял прямо перед ним.

– Стой! Стрелять буду! – хрипло произнес Клименко, не соображая, что происходит.

Бурят смотрел, не мигая. Игорю показалось, будто он взял его голову и сдавил ее так, что затрещали кости.

Бойцы вскочили из-за стола и встали позади Игоря.

– Буду стрелять! – прохрипел Клименко.

– Я всемогущ, – заговорил Алексей, и голос его звучал как труба, – Я никогда не умру. Пуля не долетит до меня и не причинит мне вреда… Если ты вонзишь мне в горло нож, он согнется и не причинит мне вреда. Если я захочу тебя убить, то мне достаточно протянуть руку и коснуться тебя. И ты умрешь, не причинив мне вреда. И я коснусь тебя. Я обещал твою душу Великой Матери…

Алексей протянул вперед руку…

Глава 21

Борис ворвался в комнату, которая служила временным кабинетом Феодоре.

– Что такое?! – воскликнула настоятельница.

Феодора и мать Георгия сидели на диване и о чем-то переговаривались, когда следователь, стукнув костяшками пальцев по двери для приличия, резко распахнул ее… От него не ускользнуло, что в глазах Георгии застыл немой испуг, а Феодора, хоть и осталась по обычаю строга, но пребывала в явной растерянности. И имя этой растерянности было – тайна.

Тайна…

– Что это ты врываешься, как бандит? – грозно произнесла настоятельница, – Ты знаешь, я не терплю…

– Знаю, – сиплым от волнения голосом оборвал ее Борис, – Но очень хотелось поделиться одним соображением. Уж простите… Позвольте, я сяду?

Феодора и Георгия посмотрели друг на друга. Заговорщицы. Разговор, который прервало его появление, был важным.

– Говори, – велела настоятельница, – только быстро. Недосуг мне.

Георгия было приподнялась, но Феодора взглядом пригвоздила ее к дивану.

Следователь взял стул, поставил его перед женщинами и сел, глядя на настоятельницу.

– А вот говорить-то будете вы, Фаина Юрьевна.

– Не понимаю тебя…

– Сейчас поймете, – Борис встал, обошел стул и взялся за его спинку обеими руками – его переполняло возбуждение, – Когда случилось то убийство, в монастыре жили лишь вы и мать Георгия? Так?

– Так, – подтвердила Феодора.

– Жители здешнего села сказали мне, что в течение многих лет в обители происходили православные служения, хоть храм и был почти полностью разрушен. Так?

– Так.

– И вела эти службы мать Георгия. Так?

Георгия развела руками.

– Ты думаешь, что храм – это только стены и иконы? А Дух святой? Он не должен покидать место, которое веками намолено…

– Да не об этом я! – Борис отпустил спинку стула и нетерпеливо сел, – Просто мне сказали люди, что вы с детства опекаете эти руины, простите, монастырь. Значит, изучили тут все вдоль и поперек. Да, говорят, ваша мать отсидела в советских лагерях. Так?

Георгия сжала губы.

– Вот сколько вам лет? – Борис был похож на троечника, впервые вызубрившего урок «на зубок», такой свой шанс на «пятерку» не упустит.

– Восемьдесят два. Чего ты старуху терзаешь? – строго ответила за монашку Феодора.

– А вы слушайте, – запальчиво крикнул Борис, глянул на настоятельницу, тут только впервые ощутил, как Феодора-Фаина спасовала перед ним, и ему стало немного стыдно за это, он стал говорить мягче, – Когда Романовы жили в Тобольске, игуменья монастыря состояла с ними в контакте, это общеизвестно. Но не все знают, что она пыталась организовать их побег. Вы знали об этом? Наверняка, были какие-то архивные записи…

Феодора и Георгия переглянулись снова.

– А откуда ты…? – начала и осеклась Феодора.

Георгия суетливо перебирала пальцами свои черные костяные четки. Борис вдруг краем глаза разглядел на камнях какие-то надписи…

– Я знаю больше, – заговорил он, глядя на Феодору, – Я знаю, что вы мне многого еще не рассказали. А желание утаить от следствия информацию всегда вызывает подозрение… Вот вы, – он вновь переключился на Георгию, старушка вскинула на него настороженные глаза, – Вы ведь точно знаете, как и почему убитая женщина оказалась на воротах монастыря… И молчите.

От неожиданности Георгия выпустила четки из рук, они с громким стуком упали на пол.

– Ты что это, окаянный, ты что говоришь-то?!

– И еще… Я знаю, в какой деревне вы родились, я навел справки, – добавил Борис, – И про ту деревню я все теперь понял…

Феодора цепко взглянула в глаза монахине.

– Георгия. А где ты была в то утро? Не помню тебя…

Обычно, так повелось с самого начала, старушка, как верный пес, спала на этом самом диване, в проходной комнате, у кельи игуменьи.

– Так где ты была, мать, не слышу? – настойчиво повторила Феодора.

Георгия сникла, по щекам потекли слезы. Она подобрала с пола четки, достала из кармана носовой платок и громко высморкалась. Сложила платок обратно. Вытащила за толстую нитку из-под платья нательный крестик, поцеловала его. И, громко вздохнув, стала говорить.

– Нет никакого греха на мне, вот те крест, Феодора! Расскажу все, как есть. Только не сверли меня своими глазами, я пред тобой и Богом невинная…

Георгия испытующе глянула на Бориса, как будто проверяла: стоит ему знать всё или только часть? Монахиня еще раз тяжко вздохнула хилой грудью. Она была суха, скора на движения и на язык. Впервые настоятельница видела ее в такой растерянности.

– Да ты не бойся, говори. Никто тебя в обиду не даст, – смягчившись, пообещала Феодора и покосилась на следователя.

Георгия молчала с минуту. Потом вдруг привстала, схватила Бориса за руку, долго и пристально вглядываясь ему в глаза. Борис не выдержал атаки взглядом и опустил взор.

– Все в руках Божьих, и бояться мне нечего на земле, – смиренно и свободно промолвила старушка, – я уже рассказала Феодоре про тетку свою Марию. Она и была в здешней обители той самой игуменьей, о которой ты говоришь. Она с Александрой Федоровной, упокой Бог ее душу, в церкви встречалась, когда семье разрешалось храм посещать, а после в переписке состояла. Моя тетка хотела спасти царскую семью. И даже сам адмирал Колчак к ней посыльного через фронт отправлял… Да ты сядь, сынок, разговор долгий…

Борис слушал ее, совершенно потрясенный своей удачей и интуицией. Ему бы и в голову не пришло такое, он просто пустил в ход обычные ментовские «разводы»… Слушая, следователь внимательно разглядывал жилистые руки старушки, в то время, как она продвигалась в своей исповеди все дальше и дальше… Взгляд его будто «приклеился» к четкам, которые беспрерывно теребила в руках монахиня…

Детали, детали…

– Я-то родилась уже после того, как мамаша моя родная Марфа десять лет в лагерях отбыла. В тот год, когда в Тобольск прибыли Романовы, мамочке моей всего шестнадцать исполнилось. А ее старшей сестре Марии было уже лет около тридцати… Паршуковы мы по деду. А он двоюродный брат Анны Паршуковой, матери Григория Распутина… Но тетка и моя мать хранили свое родство с Распутиным в тайне, так было нужно, – Борис даже присвистнул, а Феодора от ее признания стиснула рукой деревянную боковушку дивана, – Да, мать, это так, уж не серчай, что скрыла. Но если б не наше родство, навряд ли тогда Александра Федоровна доверилась бы моей тетке Марии. Многие секреты Мария знала и перед арестом своей младшей сестре рассказала. А смерть приняла добровольную, как мученица. И не такие люди тогда терпели и погибали. Было время страдания библейского… А уж мне, как я в возраст вошла, мамка потом все в подробностях передала, что да почему. Так я и прожила жизнь, с этой тайной да со страхом в душе…

Борис как завороженный вглядывался в четки, на ограненных черных камнях были выгравированы какие-то непонятные символы. Георгия продолжала говорить тихим одноцветным голосом, а он не мог отвести взгляда от черных камней в ее пальцах…

– Про Распутина много лжи написано. А Григорий Ефимович был Божий избранник, конечно. Он однажды пахал недалеко от дома и услышал за спиной прекрасное пение. Обернулся. Глядь: в небе Богоматерь покачивается на золотых солнечных лучах, как на качелях. Это хор небесных ангелов пел, к нему и голос Богоматери присоединился. Таких видений у Григория Ефимовича много было. Так он на том поле недопаханном крест деревянный поставил. А тогда, в восемнадцатом году, поручила Александра Федоровна моей тетке Марии одно дело. Велела спрятать драгоценности, их было не меньше пуда веса. Но главной ценностью Александра Федоровна считала свой индийский бриллиант, тот самый, что в стене у нас нашли.

Борис встрепенулся, как после сеанса гипноза, с трудом отвел взгляд от камней и попытался сосредоточиться на лице монахини. Что-то было не так…

– Мать Григория Ефимовича умерла, когда ему не исполнилось и восемнадцати лет. После ее смерти он рассказывал, что она часто является ему во сне и зовет к себе, предвещая, что умрет он, не дожив до ее возраста. Она умерла, когда ей только пятьдесят исполнилось, а Григорий Ефимович погиб в возрасте сорока семи лет. Он вообще много предсказывал еще отроком… В его селе школы не было. Так он неграмотным и рос. А отец его зажиточный был, грамотный. И часто детям при свете лучины читал Евангелие. Видать, рассказы из Евангелия на душу Григорию Ефимовичу и легли. Когда Григорий в отрочестве при смерти лежал несколько недель, то случилось первое его ясновидение. Украли коня в селе. И никак найти не могли. Всем гуртом сельчане в дом к Вилкиным явились, и давай рассказывать. А тут больной Гриша вдруг встает со своей лавки, подходит к мужикам, будто и не видит их, а как во сне. И хвать одного за полу – ты, говорит, и есть вор! И точно, на дворе у того мужика коня и нашли. С тех пор знали сельчане, что у Григория дар Божий. Ты, мать, не гневайся. Я это так, я не агитироваю тебя. Только сила была дана Григорию Ефимовичу от Бога… А большего я не разумею.

Борис вновь посмотрел на черные четки, загадочные символы заплясали перед глазами, рассказ Георгии стал доноситься до его сознания как сквозь толщу воды. Где-то он уже видел эти символы, точно, видел… Но где?!…

– Когда стало известно, что Романовых из Тобольска увезут, моя тетка стала получать от императрицы посылки, выносил их из дома императорский доктор. А в тех посылках – драгоценности Александры Федоровны. Императрица велела сохранить сокровища и перевезти их доверенному человеку в Петербург. Особенно она просила за этот голубой камень. Очень уж боялась, что попадет он в руки большевиков.

Георгия глубоко вздохнула и замолчала.

– Так что дальше-то случилось? – спросил Борис.

– А дальше много всего случилось, сынок. Красные отступили, монастырь взял на постой отряд белогвардейцев. А потом опять город под власть красных перешел. И по чьему-то доносу монахинь всех попеременно начали допрашивать в ЧК. Игуменью Марию долго держали под арестом. Пытали ее, мучили. Она и выбрала смерть… А мамка моя после тех лагерей калекой осталась, я родилась, а кто отец – не знаю.

– А с сокровищами-то что? – следователь едва сдерживал волнение – вот он, момент истины.

– Не смогла моя мамка все спасти. Прятали драгоценности в бочонке, а бочонок она схоронила в старой могиле, тут, за храмом. В общем, большевики потом нашли то сокровище. Только один камень этот голубой укрыть удалось…

– Как?

– Да он же с яйцо перепелки, провез его один человек в каблуке сапога до Питера. А там передал какому-то Бадьме…