Текст книги "Глаз Шивы"

– Бадмаеву… – догадался Борис.

– Бадмаеву, точно… – кивнула Георгия.

– Но как камень оказался опять в монастыре?

– Понимаешь, сынок… Когда императрица передала этот бриллиант, она сначала велела увезти его за границу и приложить к другим сокровищам в тайнике. Но потом прислала записочку, писала, видно, второпях, видно в последние минуты перед отправкой в Екатеринбург. А в той записочке она просила, чтобы камень вернулся в стены храма в срок до ста лет… Это ее завещание исполнили, значит…

– В стены храма в срок до ста лет? – недоуменно переспросила Феодора.

– Да, мать. Так и написала.

– И больше ничего? – поинтересовался Борис.

– Ничего…

– Странно.

Помолчали, обдумывая услышанное. Георгия теребила в руках четки, губы ее беззвучно шевелились – она читала молитву.

– А я ждала этот камень… – неожиданно добавила вслух старушка, – Мне мать так и велела: следи, говорит, за храмом до самой смерти. А как вернется камень, спрячешь его тут…

Борис услышал сильное биение своего сердца.

– Так это ты его и спрятала?

– Я. А кто ж еще-то? Однажды приехал человек, сказал, что он потомок Бадьмы. И передал мне этот камень. А я его в стену и заштукатурила.

– Значит… ты сама…

– Да. Сама. Но Григорий Распутин этот камень бесовским называл. А потому я сначала хотела снять с него заклятье.

Борис невольно закивал – он уже наперед представлял все, что скажет ему Георгия.

– Я отвезла камень в общину. И там мы провели обряд очищения… Камень завернули в ту бумагу… А во время ритуала…

– Во время ритуала от чрезмерного рвения погибла женщина, так?

– Так, – согласилась монахиня, – И община решила, что для пущей сохранности камня нашу погибшую нужно сделать стражем монастыря…

– Вот оно что… – выдохнула Феодора.

– Да, мать. Именно так. Еще раз, прости ты меня, что так вышло. Но не могла я сказать тебе всего.

Феодора встала, подошла к иконе Богоматери и перекрестилась.

Борис улыбался. С трупом все было более-менее ясно. Отлично… Дело можно будет закрыть.

– А я так и думал.

– Что, сынок?

– Я так почему-то и предполагал. Про ту женщину… Ладно, ее смерть можно квалифицировать как несчастный случай. А вот что за символы ты нацарапала на крафтовой бумаге, в которую завернула камень?

Георгия кашлянула. И посмотрела на свои четки. И тут наконец-то следователь вспомнил. На той коричневой бумаге были нацарапаны точно такие же знаки, которые сейчас он видел на камнях четок монахини. Фотографии с оттисками этих знаков лежали у Бориса в столе, в желтом пакете…

Следователь вскочил со стула.

– Дайте-ка! – он протянул руку к четкам Георгии.

Та нехотя передала их.

Борис вглядывался в каждый камешек, отгравированный в форме кубика. На одной из сторон кубиков стояли таинственные знаки.

– Это мне мамочка перед смертью вручила, – голос у монахини дрогнул, – Сказала, что вестник найдет меня по ним.

– И что означают знаки?

– Не знаю, – честно призналась Георгия, взгляд ее был доверчив и безмятежен, – они меня успокаивают. Их мамочке моей Мария передала. А Мария их от императрицы в дар получила.

– Так, – следователь опустил четки в карман, – Изымаю как вещдок. Потом верну, во всяком случае, постараюсь.

Он, погруженный в какие-то свои мысли, направился к выходу. На пороге остановился и, обернувшись, спросил:

– Так я главного-то не понял: зачем императрице понадобилось, чтобы бриллиант вернулся сюда?

Георгия развела руками.

Глава 22

Черная иномарка с тонированными стеклами мчалась по Москве, выискивая с помощью навигатора дороги без «пробок». Бессонов ждал звонка, то и дело отодвигая манжету рубашки и поглядывая на «Rollex». Нина сидела, понурив голову. Она не знала, куда ее везут и к чему готовиться.

Обсуждать что-либо с генералом теперь казалось ей бессмыслицей – он выглядел как человек, принявший решение. Нина готовилась к худшему. Она закрыла глаза и напряглась, пытаясь усилием воли хотя бы в воображении перенестись к Алексею. Нет, ничего не получалось – она не была шаманкой, к сожалению. Перед ее мысленным взором вставала лишь одна картина: Алексей в наручниках, под дулами автоматов, его взгляд через плечо, адресованный ей… Ей одной… Его выразительные глубокие глаза…

Что-то было в этом взгляде. Нина запнулась в своих раздумьях. Да, точно! Алексей не выглядел испуганным ни за нее, ни за себя. Скорее… скорее он посылал ей глазами некое сообщение… Да, он хотел, чтобы она была спокойна. Так же спокойна, как и он сам!

Нина откинулась на спинку сиденья, на губах ее заиграла уверенная улыбка. Бессонов взглянул на нее с подозрением.

– Что лыбишься, а? – он все-таки потерял самообладание, – Ты представляешь последствия для себя? Хоть бы о родителях подумала. Нинка, последний раз спрашиваю: где камень?

Женщина отрицательно мотнула головой.

– Ну что ж, – угрожающе произнес Бессонов, – ты сама это выбрала.

И тут ему позвонили.

– Бессонов. Слушаю, – отчеканил он в трубку, судя по выражению лица генерала, это был важный для него звонок, – Да, она рядом. А бриллиант?…

Нина напряглась. Как она могла так легкомысленно поступить! Бриллиант остался в машине Андрея, значит… Неужели «Кондор» все-таки нашли?! Да уж, чего проще – обшарили салон и все… Какая же она все-таки дура!…

Бессонов, видимо, остался доволен известием от человека, который был на другом конце связи.

– Хорошо. Следуйте за моей машиной, – сказал генерал и обернулся, выискивая взглядом кого-то через заднее стекло.

Женщина невольно тоже обернулась.

– Что вы задумали? – голос выдал ее внутреннюю тревогу.

Бессонов увидел, что искал. Кивнул удовлетворенно и принял прежнее положение.

– Все. Игры закончились… Послушай меня, девочка. Я предлагал тебе мирное решение нашего вопроса. Сейчас ты и твой дружок поступите в распоряжение британской разведки. В обмен на камень. Боюсь, с вами не будут церемониться.

– Как?! Я… я гражданка этого государства и вы не имеете права…

– Считай, что тебя уже нет. Ты – без вести пропавшая. А право у нас одно – право сильного.

Нина лихорадочно соображала, глядя, как за окном мелькают знакомые вывески, машина проехала всегда оживленную Таганскую площадь, свернула в проулок за церковью, пронеслась по свободной дороге мимо жилых домов и остановилась за какой-то новостройкой.

– Выходим, только без лишних движений, – генерал смотрел на женщину холодно, – не вынуждай меня, Нинка.

Она дернула ручку двери и вышла.

В тени большого жилого комплекса, находящегося на завершающей стадии строительства, примостилось сооружение, видимо, имеющее техническую функцию, и окруженное высокой металлической сеткой. На сетке висел щит, предупреждающий о высоком напряжении – сеточное ограждение находилось под током. Чуть поодаль шла обычная повседневная жизнь, люди спешили по своим делам, не обращая внимания на черную машину и вышедших из нее молодую женщину и грузного пожилого мужчину. Центр Москвы в этом смысле ничем не лучше дебрей Амазонки: в случае опасности рассчитывать нужно только на себя.

Пока Нина разглядывала местность, подъехала еще одна машина. Из нее вышел тот самый иностранец, которого лишь два дня назад она видела рядом с премьер-министром на той самой презентации в Гостином дворе. Англичанин покровительственно улыбнулся ей и приветственно кивнул генералу.

– Вы один? – как-то неопределенно поинтересовался Бессонов, кажется, он обдумывал что-то.

Снайпс выглядел безупречно, несмотря на бессонную ночь. В руке он держал маленький чемоданчик. Нина заметила по мимолетному взгляду Бессонова, что его крайне волновало содержимое чемоданчика.

– Господин генерал, я свою часть договора выполнил, – многозначительно произнес англичанин на хорошем русском, что поразило женщину, она помнила о присутствии переводчика на презентации.

– Да, я понял, следуйте за мной, – бросил Бессонов.

Он вынул из кармана что-то вроде дистанционного пульта управления и нажал на кнопку, направив пульт в сторону круглого сооружения за сеткой. Затем прошел несколько шагов вдоль ограждения, и Нина увидела неприметную для постороннего глаза калитку. Бессонов открыл ее и прошел внутрь ограды. За ним последовали Нина и англичанин. Генерал приблизился к сооружению под покатой крышей. Нина удивилась: строение в диаметре имело не больше двух метров… Что там могло быть?

Но ее удивление прошло, как только она вошла вслед за Бессоновым в небольшую узкую дверцу. Вниз вела железная лестница.

Все трое оказались на крохотной площадке, посреди которой находился лестничный проем, уходящий довольно глубоко. Бессонов вновь нажал на пульт, и входная дверь со щелчком захлопнулась.

– Извините, господа, мера предосторожности. Не советую пытаться открыть замок вручную, двести вольт… – предупредил Бессонов и жестом пригласил Нину первой начать спуск.

– Прекрасное бунгало, браво, – ухмыльнулся Снайпс.

– Склеп, – мрачно изрекла Нина и бросила на англичанина косой взгляд.

Он походил на джентльмена. Может, с ним можно будет договориться?

Женщина стала спускаться по ступенькам, по мере спуска над ее головой загорались сенсорные лампы. В бункере стояла мертвая тишина. Нина считала ступеньки, чтобы как-то заглушить чувство страха перед неизвестностью. На двадцать четвертом шаге ее нога ступила на ровную бетонную поверхность длинного полутемного коридора с низко нависающим потолком. Через равные промежутки примерно в десять метров коридор освещался скупыми лампами. Проход был так узок, что два человека средней комплекции вряд ли смогли бы здесь разойтись.

– Что встала? – буркнул ей в спину Бессонов, – Вперед!

Нина пошла по коридору, чувствуя затылком цепкий, заинтересованный, в этом она не сомневалась, взгляд англичанина и тяжелое дыхание генерала, который замыкал процессию. В подземном бункере было прохладно, несмотря на то, что в нескольких метрах, на поверхности земли, все еще стояла изнуряющая жара. Нина обхватила себя руками, чтобы не дать холоду проникнуть в грудь – внутри у нее все заледенело от плохих предчувствий.

Вот впереди из полумрака выступила дверь. Нина подошла к ней вплотную.

– Открывай! – скомандовал генерал.

Женщина нажала на дверную ручку, дверь раскрылась не в сторону коридора, а в сторону комнаты.

Она вошла в кажущееся просторным после узкого коридора помещение. Обстановка была самая спартанская: два простых стола, несколько стульев и шкаф для одежды. И никого. Бессонов вошел и беспокойно огляделся. Он явно не ожидал, что комната окажется пуста.

– Что такое? – он был обескуражен.

– Что-то потеряли, генерал? – Снайпс поставил свой чемоданчик на стол, подошел к двери со смотровым окошком, пальцем толкнул задвижку, открыл окно, – Взгляните сюда.

Бессонов быстро откинул полу пиджака и вытащил пистолет, который по старой армейской привычке заткнул за ремень. Держа оружие в вытянутой руке, он подошел к двери и заглянул внутрь.

– Проклятие! – вырвалось у Бессонова.

Он моментально развернулся, направил пистолет на англичанина и подошел к столу, на котором стоял чемоданчик. К его удивлению, чемодан раскрылся легко. Внутри не было того, что генерал ожидал увидеть.

– Камень! – прохрипел он.

Нина прижалась спиной к стене, еще никогда в жизни она не видела Кирилла Петровича в состоянии такой ярости. Этот бункер был мышеловкой, из которой не было выхода. Даже спрятаться было некуда…

– Вы не держите слово, господин Бессонов, – англичанин говорил, тихо передвигаясь в сторону женщины, – вы видите, ситуация усложнилась. Мне нужен он.

Генерал держал его на прицеле, двигая рукой по мере перемещения Снайпса. Когда Энтони закрыл собой Нину, Бессонов нажал на курок. Этот звук в напряженной тишине показался женщине оглушительным. Пуля вошла в стену над головой Снайпса.

– Отойди от него в сторону, – скомандовал генерал, указывая дулом, куда именно следует встать Нине.

Она с трудом заставила себя отклеиться от стены и сделала шаг влево. В это мгновенье Снайпс ловким движением схватил ее за руку и дернул на себя, закрывшись ею как щитом. В другой его руке что-то блеснуло. Нина почувствовало, как нечто твердое уткнулось ей в висок.

– Я предполагал, что вы поступите как дикарь. Поэтому леди отправится со мной. Ключ! – крикнул англичанин.

Бессонов все еще держал в натянутой руке пистолет. Нина смотрела на него, одна рука ее была высоко заломлена за спину, и это доставляло дикую парализующую любое движение боль. Генерал устало опустил пистолет.

– Даже если вы выйдите отсюда, на поверхности вас тут же пристрелят, – проговорил он, обращаясь к англичанину, – объект охраняется, в строящемся здании снайперы. Оставьте камень, и я гарантирую вам безопасное отступление. А девчонка ничего не стоит.

Бессонов выжидательно смотрел на британца, тот покачал головой.

– Нет, так дело не пойдет. Камень не со мной. Я оставил его в надежном месте. Как только мы совершим нашу сделку, я передам вам камень, не сомневайтесь. А теперь – за дело. Ключ. И вы идете впереди.

Бессонов пожал плечами и прошел обратно в узкий коридор. Когда англичанин подтолкнул следом за ним Нину, она кинула взгляд в решетчатое окошко камеры. За запертой дверью вповалку лежало несколько бойцов. И было неясно, спят они или мертвы. Ни Андрея, ни Алексея среди них не было.

Энтони развернул ее и окончательно вытолкнул в коридор – на выход.

Глава 23

Борис сидел в своем кабинете и внимательно разглядывал каждый камешек с древними символами. Конин должен был прийти с минуты на минуту, Борис понимал, что это их финальный разговор, который расставит все точки над «и». Вопросов был – ворох, но, в общем, все они должны были скорее удовлетворить любопытство следователя, к существу дела их уже «не пришьешь», эта «избыточная» информация теперь пойдет разве что на корм прессе.

Борис улыбнулся, невольно вспомнив ту девчушку с московского телеканала. Взъерошил волосы и набрал ее номер на сотовом.

– Да? – удивлению журналистки не было предела, – Что-то еще случилось?

– Мне просто показалось, что я слишком сухо с вами тогда обошелся, – пробормотал, отчего-то краснея, следователь, – В конце концов, средства массовой информации оказывают большое содействие следственным органам, и… мы должны контактировать… чаще…

– И? – все еще недоверчиво протянула девушка.

– И… если вы еще в Тобольске, то можете заглянуть ко мне на работу, думаю, часа через два у меня будет для вас интересная информация.

В трубке повисла пауза – это корреспондентка закрыла ее ладонью, чтобы Борис не услышал препирательства с оператором. Через полминуты следователь вновь услышал ее голос, теперь он был ребячески радостный:

– Вы знаете, мы как раз едем в аэропорт… то есть сейчас как раз разворачиваемся, ой! Извините, головой стукнулась… В общем, полетим следующим рейсом. Ждите нас.

– Жду, – пообещал следователь.

Только он закурил, в дверь робко постучали.

– Входите! – крикнул Борис.

Сутуло сгибаясь, порог переступил Конин. Весь вид его выражал покорность судьбе и какое-то уныние.

– Евгений Петрович, с вами все в порядке? – поинтересовался Борис.

– Да… как… я вот… – промямлил краевед и вдруг зарыдал навзрыд.

Борис вскочил из-за стола, посадил Конина, вытащил из сейфа початую бутылку водки и налил в стакан. Конин поморщился и залпом выпил.

– Легче?

– Уф… Простите. Я ведь решил, что вы меня арестуете и тю-тю – по этапу… – детски улыбаясь, проговорил Конин.

Борис развел руками от неожиданности.

– Ну, Евгений Петрович… По этапу, значит? Вы, надеюсь, валенки и махорку про запас, когда сюда шли, не прихватили?

– Нет, – еще шире заулыбался Конин, видно было, что у старика гора с плеч.

– Вот и хорошо. А теперь давайте последние вопросы проговорим, и забудем об этом деле к лешему. Я, если честно, устал от него, как собака.

Краевед глубоко вдохнул несвежий воздух милицейского кабинета. Он в этот миг тоже почувствовал себя страшно усталым, отчаянно захотелось простора и движения. Свобода! А он, старый болван, ее совсем не ценил. Жил столько лет, как добровольный заключенный, а тюрьма-то была внутри него…

– Спрашивайте, я и сам хочу, чтобы эта история, наконец, закончилась.

Следователь положил перед ним на столе черные четки Георгии. И рядом – снимки символов, нацарапанных на крафтовой обертке бриллианта «Кондор».

– Евгений Петрович, вот, смотрите. Это – рисунки или письмена, не знаю, как правильно, сделанные ногтем или иголкой на той бумаге, в которую был завернут камень. А вот это, – он ткнул на четки, – я изъял у монахини Георгии, да вы ее, наверняка, знаете…

– Знаю, – подтвердил Конин.

– Вот что это за знаки, сказать можете?

Краевед вновь улыбнулся. Конечно, он мог сказать. Только зачем это Борису-то? Эта тайна могла бы быть интересна ученым-востоковедам, но не ему…

– Понимаете, Боря, я любопытствовал по поводу этих рисунков… Они, кстати, изображены на входе в знаменитую пещеру шаманов на Ольхоне в Бурятии. Слышали про такой остров?

Борис закивал.

– Так вот. Все знаки мне, конечно, расшифровать не удалось… Но в одном я уверен… Вот, посмотрите сюда, – краевед взял в руки четки и показал следователю один из камней – на нем был изображен трезубец, только не с тремя, а с пятью зубами, а рядом – знак, изображающий рыбу, – Эти иероглифы на санскрите звучат как Маха Матсья – Великая рыба.

– Великая рыба? – не понял Борис.

– Да. Великая рыба. То есть титул бога Шивы и прообраз христианской символики.

– Интересно, – неопределенно произнес Борис.

– Интересно другое, Боря. Как эти четки попали к монахине? Ведь они принадлежали Григорию Распутину, во всяком случае, я не раз встречал описания его четок и они идентичны этим… Странно…

– Ничего странного, – прищурился в усмешке следователь, – монашка-то у нас не обычная. Родня она Распутину по бабке, кажется, – краевед от этой новости даже привстал, – Да потом я вам все расскажу. Обещаю. Давайте дальше?

– Давайте, – покорно кивнул Конин.

– Помните, вы мне обещали пояснить, кто же все-таки такой Григорий Распутин? Ангел или черт он был, в конце концов.

– Помню. Да-да, конечно… А знаете, Боря, Александра Федоровна ведь неспроста коллекционировала предметы с изображением свастики, это у нее после знакомства с Распутиным началось… Свастика в течение многих тысячелетий была символом солнца, возрождения и бесконечности, а фашизм все извратил… Так вот, к слову об ангелах. Они ведь бывают и падшими. Думаю, Григория Ефимовича все же стоит относить к этой категории. Но здесь нужно помнить, что Распутин изначально страдал «черной немощью», или падучей, то есть был эпилептиком по всем симптомам…

– Эпилептиком?

– Да. Взять хоть его страсть к бешеным пляскам, продолжавшимся по три часа кряду. Или его странные обмороки на протяжении всей жизни. Да он и сам писал о себе, что каждую весну по сорок ночей не спал, половой разгул у него сменялся религиозным аскетизмом. У него были видения и слуховые галлюцинации. А эпилептики, и это отмечает медицина, склонны к ясновидению. Добавим сюда те знания, что он получил в своих скитаниях. Он, безусловно, мог входить в транс и пророчествовать. Да и свидетельства остались, его предсказания записывала подруга Александры – Анна Вырубова. Он, например, предсказывал очень точно даты событий грядущего. Перед Первой мировой войной предсказал блокаду Ленинграда в сорок первом. Потом предсказал высадку американцев на Луну и имя первого нашего космонавта Юрия Гагарина. Еще – гибель от атомной бомбы Хиросимы и Нагасаки. Предсказывал он и конец «красной ямы» в России – сейчас мы переживаем период «болота нечестивых», похоже, а?

– Д-да… Похоже, пожалуй, – ухмыльнулся следователь, – вот вы упомянули, что он у шаманов учился. А эти ваши хлыстовские обряды очень напоминают шаманские. Или я не так понял?

– Так… – Конин сразу потух – он вспомнил явственно тот вечер, когда в порыве неистовой вакханалии погибла, то есть перешла в мир духов, деревенская Богородица.

Перед смертью она несколько раз измененным до неузнаваемости голосом выкрикивала имя Шивы, и это навело краеведа на мысль, что на несколько минут женщина превратилась в медиума,

– Евгений Петрович? Вы опять ушли в себя! – следователь придвинулся к нему, положив локти на стол, – Так что там у Распутина с шаманами?

– Видите ли, Борис, Распутин действительно был лидером оккультного учения, которое официальная церковь называла ересью. Но это учение – хлыстовство – еще за несколько столетий до рождения Распутина охватывавшего огромные слои русского народа, в то же время оставаясь его тайной. Просто Григорий Ефимович вынес это учение из народа в высшие круги власти. А обряды, да, они берут начало в тибетском шаманизме. Шаманские инициации начинаются с того, что начинающий шаман истязает себя и приносит свое тело в жертву духам, прося их о помощи. Это особенно сильно проявляется в бонском обряде Чод, что значит отсечение. Там практикуют в качестве подношения духам предлагать свою плоть, кровь и кости. Шаманы могут останавливать время и сам мир, то есть могут пребывать в нескольких измерениях одновременно. И в реальности, и в области обитания духов…

– Ну, Евгений Петрович, уж это, извините, сказки…

– Отнюдь, – заупрямился старик, – уже ученые приходят к выводу, что существуют вселенные, параллельные нашей. А между ними есть туннели – «черные» и «белые» дыры. По «черным» дырам из нашей Вселенной уходит в параллельные миры материя, а по «белым» от них к нам поступает энергия. Идея о существовании параллельного мира владеет людьми с незапамятных времен. Еще кроманьонцы верили, что души уходят именно в эти миры, это отражено в их рисунках. А по-другому я и не могу объяснить феноменальные целительские способности Распутина, ведь он, если помните, мог лечить на расстоянии.

– Да, да… Конечно, здесь не просто гипноз, – добавил Борис.

– Вот именно. Для гипноза нужен непосредственный контакт. А тут – телепатия. У Распутина был очень развит «третий глаз»…

– «Третий глаз»?!

– Да, его шишка на лбу, этот нарост… Это и есть то самое «всевидящее» око, раскрытие «третьего глаза» равняет человека с божеством. Индусы умели хорошо диагностировать заболевания с помощью «третьего глаза». Вообще-то, никакой мистики и тут нет. Это рудиментарный орган, так называемая шишковидная железа. Она есть у каждого, находится в лобной части мозга, выше переносицы, размерами – чуть больше пшеничного зерна. А развить эту железу можно с помощью дыхательных упражнений.

– Вот как? – поразился следователь и непроизвольно потрогал сой лоб.

– Да. Диагностирование с помощью «третьего глаза» базировалось на простейших механизмах. Больная зона или больной орган темнее, чем здоровые, имеют иной электрический заряд, нежели здоровые ткани. Эту разницу и улавливает шишковидная железа. Она работает как чуткий электронный датчик. Это нормальная физиология – использование скрытых возможностей рук и мозга человека. Вы знаете, что художники способны различать до сорока оттенков одного только черного цвета?

– Неужели? Черный – он вроде черный и есть…

– Борис, тело человека – уникальный, прекрасно оснащенный инструмент. Но не всем дано уметь им пользоваться. А искусные врачи во все времена ценятся выше остальных профессий. Что дороже жизни, а? Вот именно – ничего. И тибетским медикам не было равных, не было и не будет, как бы ни развивалась медицина. Вы знаете, что тибетские лекари, служившие в войске Чингисхана, прямо в поле спасали от смерти воинов с проникающим ранением в сердце? И это за четыреста с лишним лет до открытия Уильямом Гарвеем кровеносной системы и почти за восемьсот лет до начала нашумевших операций на открытом сердце…

– Впечатляет, – кивнул Борис, – Ну а теперь скажите мне главное. Почему и зачем камень оказался в монастырской стене? Я уже голову сломал, выстраивая различные версии. Ну, никак… Никакой логики и никакого смысла…

– И тут вы абсолютно правы, – промолвил краевед, – никакого смысла. Просто путаница. Императрица хотела, чтобы камень вернулся в стены храма. Но не успела приписать, что храм этот находится на его родине, в Индии. Понимаете теперь?