Текст книги "Жизнь русского"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-russkogo-200100.jpg)
Автор книги: Валентин Колесов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Шел последний год правления Хрущева. В это время возникли большие претензии к институту: и по «Аметисту», и особенно по системе управления крылатой ракетой «Антей», Эта работа была главной в институте – и по объему занятых и по значимости.
Ракета «Антей» заваливалась в полете. Когда обе разработки прошли половину пути, началось «укрепление руководства». В силе были обкомы партии и региональные совнархозы. Директор института Чарин – лауреат многих премий, Герой труда, доктор наук (без защиты, по совокупности заслуг), авторитетный в судостроении человек. Однако министр судостроения Бутома был оттеснен от власти и даже пересажен из высотки на Котельнической набережной в скромное здание. Чарина сняли, директором назначили секретаря парткома, человека тихого и незаметного. Новый директор в свою очередь поменял нижестоящих.
Главным инженером института стал вузовский профессор (без докторской степени) с подчеркнуто изысканной манерой общения, получивший прозвище «герр профессор». Он пытался внести коренные улучшения в разработанные и изготовленные системы, то есть проявил волюнтаризм. Патриоты института потихоньку сплачивались против инородного пришельца, Михеев возглавил эту борьбу как член парткома. Борьба шла с переменным успехом, уже на место Михеева был назначен другой человек, и в то же время не было приказа о снятии Михеева, он оставался на своем месте.
Через три-четыре месяца после «укрепления кадров» работа наладилась. Высшее руководство могло быть удовлетворено, но специалистам понятно – результаты не могли получиться так быстро, сказались последние усилия снятых. Подтверждалось известное правило: «Любые дела проходят пять стадий: шумиха, неразбериха, поиск виновных, наказание невиновных и награждение непричастных».
Через несколько месяцев сняли Хрущева. Министерства вернулись к власти, так что министр Бутома мог позволить себе свободомысленное высказывание:
– Я отдал институт с директором, а мне его вернули с секретарем парткома.
Назначил нового директора – Павлова. Он опытный специалист, главный конструктор проектов, свой человек в институтской среде. Ветеран войны, полноги на протезе. Характер жесткий и решительный. Одно время был секретарем парткома, поэтому обком партии не возражал.
Герр профессор был обвинен в волюнтаризме и вернулся в свой вуз. Михеев остался на своем месте
Зайцев, начальник отдела, был назначен главным конструктором системы «Аметист». Так решил Павлов. Назначение казалось странным – год до пенсии, сидел себе без дела, дело шло без него: заместитель, начальники лабораторий работали самостоятельно. В институте его уважали – много и успешно поработал раньше. Позднее, на его 60-летие хотели сделать приятное – на стенде поместили его фотографии разных лет, смолоду до сих пор. Волевое, почти каменное лицо постепенно преображалось в благостный, апостольский лик. «Страшная картина», – произнес кто-то из стоящих у стенда.
У Зайцева было чему поучиться и, главное, требованию простоты.
– Не усложняйте, делайте проще, – наставлял он. Не принимал сложных и путаных объяснений и не отставал до получения ясного ответа по нестыковкам и сбоям. После падений ракеты на старте он вызывал всех разработчиков, даже не имеющих прямого отношения к теме, и настойчиво допрашивал их, не стесняясь задавать «глупые» вопросы.
Колесов с удовлетворением воспринял такой подход. Упрощение комплексной отладки на заводе было в том же русле. «Работа – это просто, сложна наука, теория, а работа – всегда просто», – говорил коллега по работе. Другой, человек с большим жизненным опытом, обобщал: «Совершенство есть не то, к чему нельзя ничего добавить, а то, от чего ничего нельзя отнять».
С Зайцевым ему довелось поработать в Москве, в Химках, на самолетостроительном заводе имени Лавочкина. Завод прославился своими самолетами во время войны. Теперь здесь делали ракеты, устанавливали на них автопилот и радиоголовку, проверяли и отправляли в Феодосию на испытания.
Колесов возглавил институтскую бригаду из 10—15 человек. Работа всё та же – игра до победного конца. Но на чужом поле прибавилось кутерьмы. Пришлось осваивать «политику».
Большой человек – Эйдис, заместитель генерального конструктора Челомея, к которому он ходил подписывать документы, спросил:
– Ну как там ваша система?
– Отлаживается, – ответил осторожно.
– Ну да, как то г…. – высохло, но еще пахнет?
Участники совместной работы соревновались, кто кого больше обольет грязью. Обычно участники разборок пользуются криком как рабочим инструментом, отставляемым в сторону в нерабочей обстановке. Проводивший совещания главный инженер завода сам не кричал, зато издевался над ленинградцами и лично над Колесовым с явно садистским удовольствием. Накалял обстановку звонками, письмами, телеграммами – в институт, в министерство.
Колесов тогда еще был старшим инженером, поэтому в Москву направили Зайцева: снимать напряжение. На совещаниях он напористо отметал обвинения, выдвигал встречные, а среди горячих споров мог, наклонившись к Колесову, вдруг спросить:
– Слушай, а где ты такие ботинки купил?
Сборку ракет делали в основном по ночам, днем шла отладка. Как-то Колесов остался на ночную смену – понять задержки по сборке. Подозрение подтвердилось – ночью рабочие, оставшись без погонялы, просто не работали. Кое-что и нехотя они сделали по его просьбе. Наутро на совещании он бесстрастно рассказал об этом, главный инженер попенял своим, а его поставил в пример.
В совещаниях участвовал ведущий конструктор Бабакин, в споры не вступавший и односложно отвечавший на вопросы по своей части – конструкции ракеты «Аметист». Это был будущий генеральный конструктор лунной программы.
В одном цехе с ленинградцами отлаживали свою систему люди Королева.
Временами Зайцева подменял Михеев с той же задачей – демпфировать вопросы (это его слоган). Его неиссякаемая энергия однажды спасла Колесова от большой неприятности. Он поехал в отпуск в Полтаву прямо из Москвы, сел в вагон. Вдруг вбегает запыхавшийся Михеев вместе с их сотрудником и вручает ему его документы. Оказывается, Колесов забыл их на подоконнике в парадной на выходе из гостиничной квартиры, проверил и оставил. Михеев узнал про Полтаву, вычислил вокзал, на такси примчался из Химок и побежал по всем вагонам.
С юга в Москву пришла радостная весть: ракета попала в цель. Советский лозунг гласил: «Наш труд – дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». Колесов предложил отпраздновать удачу в ресторане по соседству – в аэропорту Шереметьево. Оттуда ночью возвращались с песнями пешком по шоссе. Его пометила судьба: автомашина чиркнула по бедру, упал, больница в «Белых столбах», обошлось.
Через неделю, после совместного с заводчанами пикника на Истре у него случился приступ почечных колик – неутихающая многочасовая боль. Неделя в больнице, анализы, катетер в пенис и впервые (в 32 года) – ощущение бренности тела. Внутри него – какие-то неисправности, камни или вроде бы песок. Отчего, почему – оказывается, наука не знает. А тело одно, бежишь с ним по жизни и вдруг – подножка. Два раза после этого он съездил дикарем в Трускавец пить воду. Неизвестно, помогло или само прошло.
Складывались хорошие отношения с Михеевым. Дома, в Ленинграде, на очередной праздник Колесов пригласил его, холостяк пришел со своей подругой. Был также Степанов. Компания друзей.
Глава 10. Семейное
Он старательно удовлетворял свои родительские чувства: менял пеленки (памперсов тогда не было), баюкал, выгуливал на улице, играл, с двухлетнего возраста разыгрывал на полу приключения и театральные сцены, учил читать, плавать и т. п. Всё это было в радость, общение с ребенком лет до семи – просто райское наслаждение. Яркое воспоминание, до слез умиления – балетный танец пятилетнего сына в центральном парке Полтавы. Под музыку паркового радио он самостийно изображал балетные па – руки в стороны, пробежка, поворот, вращение, прыжок, очевидно, воспринятое с телеэкрана. Люди улыбались, родители радовались.
От 3 до 6 лет была большая беда: его ночной лунатизм. Среди ночи он вдруг начинал громко плакать, не просыпаясь, вставал и ходил по квартире. Пытались успокаивать, минут десять он продолжал ходить и плакать, потом ложился и продолжал спать. Ужасно было видеть это, пугала неизвестность – что будет дальше. Ночной бред сына наука объясняла, но не успокаивала: «Детский лунатизм – такая же возрастная особенность, как негативизм и стремление к независимости. Детский мозг напоминает инерционную машину, продолжающую двигаться под воздействием дневного потока впечатлений, в то время как его сознание отключено. В среднем такие явления могут наблюдаться два раза в неделю… Ни в коем случае нельзя зажигать свет… Вечером ребенок не должен перевозбуждаться и засиживаться у телевизора… Если не проходит к 15 годам, обратиться к психоневрологу».
Прекрасны детские фразы в возрасте 4—6 лет. В поликлинике сын кричал врачу, взявшему его на укол после травмы:
– Я папе скажу!
На упреки в непослушности и озорстве говорил:
– Ну разве я виноват, что я такой веселенький.
Одна фраза возникла вследствие папиной нервности и глупости. На прогулке днем пятилетний сын расспрашивал, как это люди умирают, папа говорил о болезнях, потом сорвался на больном для него вопросе:
– Все люди умирают, и мы с мамой умрем в старости.
Вечером положили его в постель, ушли на кухню, вдруг плач. Зашел, сын на корточках, головой в подушку, сквозь слезы говорит:
– Почему вы будете умирать, а другие будут жить?
В детстве Колесов очень любил детские ясли и садик. Теперь жизнь внесла свои поправки. Поступил сигнал – заведующая детскими яслями и другие работники сумками выносят продукты, дети голодают. Душераздирающая картина. Пошел жаловаться районному начальству:
– Спасите детей, писать не могу, считайте жалобу анонимной, чтобы не отозвалось на ребенке.
– Да, у нас есть и другие претензии, – ответила инспекторша.
Подействовало или нет, но через некоторое время заведующую перевели в поликлинику участковой медсестрой.
Сын болел мало, маме приходилось работать без бюллетеней. Его хорошо воспитывали в детском саду – как-то он предложил поставить дома у стены маленький столик, над ним повесить флажки и портрет дедушки Ленина.
Иногда и маленькое происшествие может навеять большую философию. Пятилетний сын играл во дворе, его грубо толкнул ровесник – грязный, злобный, жестокий. Сын заплакал и отбежал. Папа не стал пенять злому отродью – бесполезно. Острая боль в душе: «Ведь это я отправил в этот мир милого, славного, ангельского человечка – не на растерзание ли вот таким выродкам…»
Начиная с семилетнего возраста папа и сын постепенно отдалялись друг от друга. Меньше общались – теперь он играл со сверстниками, сам читал, сам смотрел телевизор. В первом классе он оставался на продленном дне. Учился средне, а зачастую плохо. Казалось бы, отличное поприще для полезного общения, однако его попытки помочь сыну в учебе оказались неудачными. С изумлением обнаружил: сын плохо воспринимает несложные школьные истины. Как ни настраивал себя на терпеливое разъяснение – по несколько раз одно и то же, не выдерживал, раздражался и срывался.
Тяжкое воспоминание о рыбалке – надумал хорошее совместное занятие с восьмилетним сыном, на озере раздражался на каждом шагу, потом каялся всю жизнь. Общение сужалось – папа уже боялся самого себя.
Интеллигентский стандарт – сына пытались обучать музыке, купили пианино. Нашли учителя, музыканта военного оркестра, серьезного и занудливого. Несколько месяцев шла учеба, потом заглохла.
Как-то наткнулся на интересное суждение: надо не учить играть на музыкальных инструментах, а учить слушать музыку. Это правильно, но этого они не делали. Телевизор вытеснял все остальное. К тому же влияние товарищей и подруг оказалось сильнее родительского примера. В отличие от них дети остались в стороне от классики. Большая потеря – для них, сами себя лишили богатейшего источника наслаждений.
Специалисты говорят: не пытайтесь воспитывать ребенка, усаживая его перед собой и уговаривая делать хорошо и не делать плохо. Надо воспитывать примером собственной жизни. Он послушался, в итоге общения стало еще меньше. Вспомнил, как он сам тоже рано отдалился от матери. Оправдывался разницей интересов.
Сын учился в обычной городской школе, недалеко от дома. Менялась страна, менялась и школа. Росла рождаемость, за которой не поспевало строительство школ. Число учеников в классе довели до 50! Ужас, возмущался он, при нем нормой было 30.
Классная воспитательница Гайя Сергеевна – суровый человек, неподвижный жесткий взгляд, сухая речь. С ней трудно разговаривать, тем более о неуспевающем сыне. Папа и мама перестали с ней общаться. Не лучше и завуч школы: поставила сына и его товарища в учительском кабинете на 6 часов (!?) за беготню на перемене.
Папа Колесов кипел от негодования. В его школьной жизни не было таких телесных наказаний.
Не было и такого, как два будущих бандита и одна наркоманка в классе.
Сын – самый дорогой человек для ленинградской бабушки. Каждое лето она с ним в деревне. В отпуск ездили в Полтаву, к другой бабушке. Жара, речка, фрукты. Ездили на юг, в Гурзуф. Рядовая жизнь рядовой советской семьи.
Семейная жизнь шла своим чередом. Ссоры и примирения через три, четыре, шесть месяцев. Наверно, можно было бы и не ссориться – при одном условии: если и не жить вместе.
Ему было 30 лет, когда они поссорились вечером 8 марта. Он тут же ушел, уезжал в командировку в Москву. Вышел на улицу, подумал – перебор, все-таки женский праздник. Вернулся. Ба, в комнате сидит парень с верхнего этажа, верхний свет выключен, уютное бра. Малютка-сын был у бабушки. По инерции произнес заготовку с извинением, вышел на площадку, вернулся:
– Я прошу вас покинуть квартиру.
– Да нет, вы напрасно так думаете, ничего такого нет, – говорил парень.
Парень вышел, он уехал. В Москве он получил письмо от доброжелательницы (мир не без добрых соседей), в котором осуждалось недостойное поведение жены. В тот же день он выехал из Москвы дневным поездом.
«Чего это меня трясет? Я же не ревнив – если бы она напрямую сказала мне, я бы расстался не медля, без объяснений. Гордыня-с. Да и тяжела ты, семейная жизнь. Но так!…»
По приезду расположился на наблюдательном пункте, в парадной соседнего дома напротив окон квартиры. Сына опять не было. Жена одна. Вошел поздно вечером. Она поняла, позже сказала:
– Что ж делать, раз провинилась.
Еще позже мать сказала ему:
– Надо простить, мало ли что бывает, оступился человек.
Он промолчал, ответил только в мыслях: «Пошла ты на хрен. Твою моральную всеядность помню с детства, тебя беспокоит только внук».
Жена попросила:
– Я прошу тебя – никогда не вспоминай об этом случае.
– Да.
«Но из памяти не вытравишь. Почему стерпел? А потому, что верую в свое третье понятие – закон неопределенности, энтропии. Нет возможности измерить информацию. Остается прибегнуть к презумпции доказательности – невиновности. Не пойман, не вор. И – убедить в этом самого себя».
Перечитывая в третий-четвертый раз «Крейцерову сонату», обнаружил интереснейшую вещь: между ним и Позднышевым разница всего в два часа. Тот застал жену с мужчиной в полночь, притом они просто кушали в столовой, везде горел свет, по дому ходила прислуга. И он убил жену, а присяжные его оправдали. Какой ужас! Он застал в 10 часов вечера и ничего…
Глава 11. Отдельные недостатки соцстроя
Он продолжал восхищаться Хрущевым, который реабилитировал советскую идеологию. Ее отдельные недостатки возникли из-за ошибок товарища Сталина, теперь они устранены. Хрущев вынес тело Сталина из мавзолея. Интеллигенция низвела Сталина до уровня преступного тирана и требовала восстановления ленинских норм жизни. Статьи, мемуары, романы, пьесы обличали сталинизм. В гимне и песнях изымали имя Сталина, сочиняли песни о Ленине.
Колесову нравилась энергия Хрущева, его прямое общение с народом, речи без бумажки по телевидению, ботинок в ООН и т. п. Крутые решения: по совнархозам, по сельскохозяйственным партийным органам,
Выйдя из армии на свободу, Колесов решил вступить в партию. Для него не было вопроса, почему надо вступать. Был вопрос: почему не надо вступать. Партия – передовой отряд. Почему он должен быть сзади? «Партия это мильёнов плечи, друг к другу прижатые туго». И он тоже хочет быть вместе с друзьями-товарищами. Так он и написал в заявлении: «Хочу быть в передовых рядах строителей коммунизма». Так положено писать, но он написал искренне.
Всегда он хотел быть революционером: так воспитывало государство – на примерах великих революционеров от Степана Разина и Марата до Герцена и Ленина. Говорят, что революционная стихия – это романтика молодости. Вот только в тогдашней размеренной жизни никакой революционной романтики не было, да она и не требовалась. Главный вопрос всякой революции – вопрос о власти – решался буднично и просто: на безальтернативных выборах под партийным руководством.
Выполняя первое партийное поручение – агитатор на выборах, он обошел все квартиры (в то страшное время спокойно открывали двери агитатору блока коммунистов и беспартийных, других блоков не было), вручал агитлистки, спрашивал, придут ли. По сложившейся традиции избиратели предъявляли претензии (кран течет, батареи холодные) и угрожали неявкой. Он всё записывал, передавал председателю комиссии. Кое-что делалось, но что-то было и нереальным. Ко дню выборов осталось примерно пять процентов отказников. А на всех выборах явка всегда была 99,97%. Обеспокоенный, на следующий день после выборов он позвонил председателю. Тихий мужичок из их института спокойно ответил: 99,97.
– Так что, пришли отказники?
– Нет, они откреплены, им выписали открепительные талоны.
Он смутился и восхитился: как просто обеспечить порядок в системе, ни шагу назад от 99,97. Строгий отбор кандидатов, от каждой твари по паре – рабочих, колхозников, немного интеллигенции, женщин, молодых и так далее по процентным нормам. Уголовники, алкаши, психи отсеяны партийными органами. Процент «за» всегда был 99,97. Не было веских причин сомневаться в кандидатах: наверное, все они хорошие производственники, морально устойчивы, делу партии преданы.
В хрущевскую оттепель в институте даже случилось демократическое происшествие. Ребята из передовой лаборатории Хлыпало выдвинули своего товарища, вместо рекомендованной сверху женщины. На собрании отдела возникла кутерьма: выдвинутый товарищ не взял самоотвода – не имею, мол, права отказаться от доверия народа. Рекомендованной женщине задали грозный вопрос:
– Сколько депутатских запросов вы подавали?
Бедная женщина не знала, что это такое. В перерыве начальство обсуждало проблему.
– Надо голосовать за нашего товарища! – воскликнул Колесов как настоящий коммуно-демократ.
Вопрос решился просто: все остальные отделы института проголосовали за женщину, а их предложение до них не дошло. Начальник передовой лаборатории исправил свою ошибку: подбирая хороших инженеров, он не учел их склонности к свободомыслию. Через несколько лет состав лаборатории изменился.
На десятом году своего правления Хрущев повысил цены на мясо. Народу это не понравилось. На ТВ Хрущев теперь долго и бессвязно оправдывался, жалко выглядел.
Услышал по радио: Хрущев подал заявление об отставке.
– Какой человек! Какая сила духа! Понял, что пришло время уступить дорогу молодым, энергичным, – так он думал по дороге на работу.
В киоске мужики покупали газеты, донеслась фраза:
– Одного спихнули, теперь другого будут славить.
Вскоре подтвердилось: действительно спихнули.
Ходил анекдот о предсмертных письмах Сталина. На первом письме написано: вскрыть, когда станет плохо. Вскрыли, прочитали: «Валите всё на меня». На втором конверте: вскрыть, когда станет очень плохо. Говорят, что там написано: «делайте как я».
Новая власть ругала волюнтаризм. Хрущева не ругали, просто его имя надолго исчезло из публикаций. И имя Сталина тоже.
Колесов хорошо относился к Хрущеву, уважал. Во-первых, за полученную бесплатно отдельную квартиру в «хрущевке». Впоследствии поставил металлопластиковые окна, железную дверь. Жилконтора установила хорошие батареи и железную дверь в парадной. Жильцы купили домофон. Дом-крепость.
Во-вторых, он идейно успокоился. А то иногда мелькали мысли, не лучше ли строить капитализм, но потом выскакивали: там еще хуже, воруют прибавочную стоимость, правят жирные коты и т. п. Оказалось, что с марксизмом-ленинизмом всё в порядке, с нарушениями социалистической законности покончено, интеллигенция наслаждается оттепелью, Никита Сергеевич на плакате призывает: «Цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи!»
Страна шла только вперед, не назад: промышленность прирастала, оборона крепилась – показали Америке кузькину мать – водородную бомбу на две тысячи Хиросим, Гагарин взлетел в космос, подняли целину и т. д. и т. п.
Колесов съездил на завод «Красное Сормово» по делам установки приборов на атомной подводной лодке. Огромная махина возвышалась над ним: остов строящегося корабля. Эти лодки по проектам Исанина стали основой Военно-морского флота на многие годы вперед.
Ну конечно, были и неприятности. С Китаем поссорились, не понравилась Мао борьба с культом личности, да ведь он и сам такой.
Хрущев торжественно провозгласил: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Ну, занесло его немножко. Головокружение от успехов.
Супруга Хрущева почитала «Один день Ивана Денисовича», прослезилась и уговорила мужа напечатать. Так Солженицына выпустили на историческую арену.
Ну и конечно, кукуруза! История с географией. В деревне фотокорреспондент попросил бригадира присесть и заснял его на фоне кукурузы. Народ веселился. В вагоне электрички парень поет под гитару:
А потому что кукуруза
Совершает чудеса.
А потому что кукуруза
Это хлеб и колбаса.
Идейное воспитание Колесова продолжилось на занятиях по философии. Не имея твердых намерений защищать диссертацию, он решил на всякий случай сдать кандидатский минимум по английскому языку и философии. В институте были курсы по этим предметам (разумеется, бесплатные).
В аудитории сидел преподаватель философии, стройный молодой человек с чистым изящным лицом. Удивила его молодость: в тридцать с лишним лет профессор, доктор философских наук. Ленинградский интеллигент из умненьких, ироничных отличников. Он преподает в университете (ЛГУ), но заканчивал пединститут, очевидно, при поступлении в вуз был отфильтрован так же, как Гуревич.
Игорь Семенович Кон научил его творчески пользоваться идеями марксизма-ленинизма. Хорошее учение, главное, очень гибкое. «Марксизм не догма, а научный метод, используй умеючи метод этот». Кон мастерски разобрал «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина: эта глава хорошая, эта написана по недоразумению, а эта гениальная.
Кон – свободный человек, вот одно из его высказываний:
– Все-таки Хрущев, несмотря на всё свое невежество и безграмотность, сделал огромной важности дело: сказал правду.
Помолчав, добавил:
– Но не сказал самого главного.
Колесов застыл, не решился спросить напрямую, побоялся выглядеть провокатором.
Кон издал книгу «Социология личности», в которой описаны психологические защитные механизмы по Фрейду, а также другие элементы социальной психологии. Он читал лекции по этой теме в университете: «Приходят студенты с других факультетов, с физмата. Народу набивается так много, что я уже опасаюсь, не провалится ли амфитеатр аудитории». Он предложил прочитать эти лекции здесь, в группе кандидатского минимума. Свободный человек, с восхищением отметил Колесов. Побывав в загранкомандировке, Кон рассказывал о ней все два часа занятий.
Потом Кон переквалифицировался в сексолога, дефицитная профессия. Сам он холост. Написал большую книгу о гомосексуалистах. Листая ее, Колесов обнаружил нечто странное: будущее за виртуальным сексом – мастурбация плюс Интернет.
Благодаря Кону Колесов научился свободно относиться к марксизму, в основном принимая, что-то исключая. На марксизм много клевещут, перевирая его. Приписывают то, чего в нем нет. Марксизм, мол, за равенство, сразу же обличают, что марксизм за уравниловку. Ничего подобного: он признает неравенство способностей и достижений и в то же время равенство начальных возможностей. Маркс и Энгельс в отличие от всех утопистов никогда не рисовали контуров будущего строя – коммунизма, потомки, мол, сами разберутся в том, как им устраивать свою жизнь без паразитов. И хорошо, дан большой простор для самых разнообразных придумок.
У Колесова тоже проявилась склонность к вольнодумству. Уважая Маркса, он пытался одолеть его «Капитал», прочитывал первые главы и отключался. Успокоили его зарубежные авторы толстой книги «Современные экономические учения» – о двух десятках самых великих экономистов мира. В предисловии они высоко оценили заслуги Маркса и мимоходом отметили излишнюю усложненность текста. Он поблагодарил их и больше никогда не брался за «Капитал».
«Мы диалектику учили не по Гегелю». А по краткому курсу истории компартии, там про нее целая глава имеется. Изложено просто и четко. Наверно, Сталин сам написал, ученик духовной семинарии.
Идеи хороши в художественной обертке. Вышел фильм «Война и мир». Роман для него – учебник жизни. Бондарчук не подвел – всё по Наставнику, никаких отклонений. Плюс киноязык: переходы из света в темноту, двойные кадры, щедро – время на охоту, на русскую пляску у дяди, на хождения по дому… Вживую – самые лучшие и любимые люди.
Что дальше? Разработка проекта «Аметист» завершалась.
На пятом году работы в институте он перестал ездить в длительные командировки, мог заняться перспективой.
Напрашивалось очевидное: развивать проект, увеличить дальность полета ракеты вдвое – с 60 до 120 км.
Изучив теорию вероятности (в вузе ее не давали), он ознакомился с математическими расчетами вероятности попадания ракеты в цель. Он задумался: из расчетов следовало, что можно искать наилучшую траекторию полета. Решая несложную пространственную задачу, пришел к выводу: ракету можно пустить не по прямой линии, а по дуге. При этом вероятность захвата цели радиоголовкой повышается. Радиус дуги рассчитывается пропорционально угловой скорости цели.
При таком подходе существенно упрощается вся вычислительная корабельная аппаратура. Разумеется, одно требование остается: убедиться, что цель находится в пределах досягаемости ракеты. Уязвимое звено предложенного им метода.
Но когда он представил метод на обсуждение, на этот пунктик никто внимания не обратил. Наоборот, всё завертелось с большим возбуждением (энтузиазмом) среди комплексников и математиков. Появились модификации и варианты. Про него вскоре забыли, один товарищ даже подал заявку на изобретение с некоторым изменением его способа. Тут уж он запротестовал (слегка поскандалил).
Леня Друзь тоже изобрел ценную вещь: как проектировать схемы с помощью специального раздела алгебры логики. Показал Колесову, старшему товарищу по комплексным испытаниям. Тот воспользовался своим служебным положением, запустил схему в производство. Практика подтвердила теорию: прибор Друзя выполнял все функции при сокращении числа деталей на треть.
Да, инженеры творили. Коля Федоров разобрался в сбоях, возникающих при проверках радиоголовки на подлодке. Виноват был имитатор цели, установленный в контейнере. Коля доказал схемами и формулами почему и как исправить. С блеском доложился на научно-технический совете.
В своих занятиях по развитию системы он невзначай пересекся с Арефьевым, главным конструктором системы управления для межконтинентальных ракет Янгеля, лауреатом Ленинской премии. Очень интересный человек.
Колесов участвовал в оформлении заявки на изобретение по системе «Аметист». Он хранит свидетельство и гордится авторством (в составе тридцати человек) в изобретении выдающейся системы.
Главный конструктор Зайцев и его заместитель Камаевский стали лауреатами Ленинской премии вместе с Челомеем и другими создателями «Аметиста».
Дела по развитию системы шли неспешно. А в нем вдруг заговорила совесть. Четкого представления о необходимости новой системы не было. Тем не менее он и другие уже доказывали ее чрезвычайную полезность. На самом деле они старались прежде всего найти работу для себя, для своего коллектива. Поэтому закрывали глаза на некоторые неясности и просили у государства огромные деньги. В итоге получалось, что он, Колесов, не кто иной, как зачинщик гонки вооружений, поджигатель войны, милитарист. Нехорошо.
Он стал задумываться. Вообще-то так обычно говорят о людях со странностями. Он задумывался: почему многие люди работают мало, хотя живут небогато. Они попросту не заняты на работе. Опять его беспокоили отдельные недостатки:
Надуманная арифметика планирования в НИИ, которая, как ему казалось, прикрывает безделье сотрудников. «Подснежники» – общественники – партийные, профсоюзные, комсомольские, числящиеся по штату инженерами. Отправка специалистов на сельскохозяйственные работы. И другое.
Был опасный момент – по поводу сельхозработ. Почитал закон, там столько ограничений – если придерживаться закона, то принуждать людей ехать в колхоз нельзя. Поделился с Борей Степановым, тот ответил беззаботно:
– Если начальство дало указание, надо просто исполнять.
Именно так и оправдывались на Нюрнбергском процессе.
Он пошел к юристке института. Красивая, серьезная женщина не стала копаться в законах, а посоветовала:
– Надо убеждать, напоминать людям о премиях, аттестациях.
То есть запугивать, понял он и непроизвольно произнес:
– Так ведь это же фашизм!
Юристка посмотрела на него мертвым взглядом. Слава богу, обошлось без последствий.
Он всё чаще задумывался, отмечая все эти отдельные недостатки, которые, как правило, называли родимыми пятнами капитализма.
После Сталина партия боролась за восстановление ленинских норм жизни. И он тоже так хотел: бороться за справедливость. Сотрудница лаборатории, кандидат наук, бывшая ранее секретарем комсомольской организации института, как-то сказала ему:
– Валентин Иванович, я преклоняюсь перед вашей принципиальностью.
Звучало лестно, но и заставляло задуматься – как бы не переусердствовать.
А случилась такая история. В командировке на юге одну лаборантку уличили в краже вещей у сотрудниц. Лаборантка – самая красивая женщина в институте. Очевидно, и это тоже подхлестнуло негодование общественности: готовилась разборка. К Михееву пришел начальник соседней лаборатории – отчим лаборантки – и со слезами на глазах просил не доводить дело до всеобщего позора. Взволнованный Михеев обещал помочь. Колесов насторожился: на его глазах происходил сговор начальства – номенклатуры. Михеев провел совещание в узком кругу, предлагал ограничиться строгим внушением. Доводы его выглядели слабо, люди были возбуждены. Колесов выступил вместе со всеми (о «сговоре» умолчал). Общее собрание лаборатории резко осудило, потребовало заклеймить на институтской доске объявлений: «Позор лаборантке (имя рек)!» Лаборантка вскоре уволилась.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?