Текст книги "Жизнь русского"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhizn-russkogo-200100.jpg)
Автор книги: Валентин Колесов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2. Мечта
Еще в юности он решил, что у него есть голос, и он может стать певцом. Мечта осталась, параллельно с учебой в вузе он пел в хоре Выборгского дворца культуры и в вокальной группе. Педагог – Петр Петрович Гусев, бывший солист императорского Мариинского театра. На фото в театре он князь Светозар в «Руслане и Людмиле». Теперь ему под шестьдесят, лицо и весь облик шаляпинские.
Таинства техники пения открывались перед ним. Пение как физический процесс – это непрерывная подача воздушного столба от диафрагмы на голосовые связки и наложение на это поток резонатора – полости рта, горла, губ. Слова надо произносить так, чтобы поток не прерывался. Прижимать согласные звуки к гласным, тогда достигается правильная постановка голоса. Бельканто, кантилена.
Самое же главное для правильного пения – снятие напряжения во всем теле: в ногах и руках, на лице и особенно в брюшном прессе. Это оказалось самым тяжелым для него: не умел расслабляться.
Трудно петь по два года одни и те же мелодии. Чувства проявились на любимом романсе «Мне грустно, потому, что я тебя люблю». Пел с выражением.
Петр Петрович изредка перемежает уроки занятными комментариями, рассказывал о Шаляпине, Ершове.
О своей работе в художественной самодеятельности:
– Наша задача здесь не в том, чтобы научить петь, а в том, чтобы нести в народ культуру, прививать любовь к настоящему искусству.
О способной и сексапильной ученице:
– Наверно, какой-нибудь свой парень уже просверлил ей дырку.
Как-то посоветовал:
– Голос береги.
– А что значит беречь?
– Е.. поменьше.
– Так вы говорили, что это только на мышцы живота влияет.
– А гормоны? Это все истощается.
– И это влияет на голос?
– Еще бы! Был у меня знакомый баритон, который перед выходом на сцену «делал» хористку. Сначала голос звучит хорошо, затем значительно ухудшается. И быстро снашивается. Этот баритон через несколько лет сошел со сцены, «Прое. я свой голос», – жаловался мне. Влияет не только на голос, на память, на все состояние человека. Умеренно нужно!
Петр Петрович дал ему арию Фигаро из оперы Моцарта «Свадьба Фигаро», вероятно, для обучения артикуляции. Для него это был праздник жизни: «Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»
– Певцу мало иметь голос, важен весь комплекс, – говорил Петр Петрович.
– В каком смысле?
– Кроме голоса нужно многое другое: ум, чувства, общая культура. Всё в комплексе.
– Подберу тебе неаполитанскую песню, – пообещал Петр Петрович.
Ах, как он хотел спеть неаполитанскую песню. Он бы всего себя вложил, весь восторг, всю душу. Может быть, даже отставил бы ногу, приложил руку к груди… Но – шел уже третий год вокальной учебы, последний. По окончании вуза предстоял отъезд из Ленинграда. До неаполитанской песни дело не дошло.
Фигаро отрезвил его, он уразумел – у него нет двух верхних нот!
Крах мечты. Катастрофа.
Диапазон вроде бы можно расширить. Но это уже был не киношный вариант «Музыкальной истории»: пришел, спел, победил. А если не удастся расширить? И как строить дальнейшую жизнь? Рисковать?
Через год он приехал в Ленинград в отпуск, зашел в дворец культуры. Встретили хорошо, Петр Петрович ласково улыбался, концертмейстерша сказала: «Я больше всего любила заниматься с ним».
.
Глава 3. Атомная бомба – это же очень просто
Колесова в числе двух десятков слушателей распределили на работу по анкетным данным. Незадолго до выпуска в академии появились таинственные офицеры из Москвы. Они покопались в личных делах, ни с кем не беседовали, составили списки и уехали. В списки попали лучшие – по отметкам и по поведению. «Лучшие» фантазировали. Володя Романов предположил:
– Наверно, что-нибудь из новенького, самолеты-перехватчики, управляемые по радио…
– Может быть, новейшие средства связи с автокодированием… – размышлял Рем.
В Москве «лучшие» ходили по инстанциям: из главного управления кадров минобороны в какое-то министерство среднего машиностроения в замызганном квартале за площадью трех вокзалов. Их прикомандировали к этому министерству. Будущее оставалось неизвестным.
Рем возмущался:
– Ребята, смотрите, что насочинял автор в романе об офицерах: они, мол, входили в грандиозное здание управления кадров, где мы только что были, с восторженной готовностью самоотверженно служить в любых трудных условиях, в самых глухих местах…
Друзья поддержали: да, мы готовы служить Отечеству, но лучше с удобствами. Жилье, быт, зарплата, отдых. В хорошем городе или вблизи него. А таких, которые в романе, мы не знаем.
Они решили кутнуть. Рестораны, музеи, Сандуновские бани, Всесоюзная выставка народного хозяйства, Новодевичье кладбище…
В ресторане Слава говорил:
– Валя, собери деньги, будешь расплачиваться, у тебя хорошо получается.
Ребятам понравилось, как он небрежно бросал официанту веер ассигнаций – легко и скромно: сдачи не надо.
В туалете им чистили щеткой спины, недовольный Рем ерзал плечами, не имея возможности оторваться от писсуара.
На Новодевичьем кладбище набрели на похороны.
– Смотри, Козловский! – воскликнул Романов и без стеснения пробрался поближе. Хоронили музыкального деятеля.
– И что Козловский говорил?
– Что-то непонятное, замысловатое, мы уже с тобой, ты с нами…
Лучший бас страны Пирогов скорбно молчал.
Так они ничего и не знали о своей будущей работе, даже когда уже приехали в степной Крым (в Багерово) на курсы. Уже замелькало слово «изделие», с которым они будут работать, но что это за «изделие» – никто не говорил. И вот наконец их повели в ангар, где находилось это самое таинственное изделие. Они увидели его висящим на цепи над их головами.
Это была… обыкновенная атомная бомба.
Такого они не ожидали. Как говорится, ларчик просто открывался. Потом, после ангара Романов и Колесов переглянулись и грустно усмехнулись. Стало ясно: им предстоит обслуживать ответственную, но не очень сложную технику и притом именно обслуживать: ничего не изобретать и не придумывать.
Это был 1955 год, шесть лет назад было создано советское атомное оружие. Теперь бомбы поступали на аэродромы дальней авиации, а для работы с ними Минсредмаш создавал свои команды. Брали всех: радиоинженеров, электриков, химиков и даже метеорологов, поскольку на бомбе имелись бародатчики.
Атомная бомба, метра три в длину, полтора-два в диаметре – это очень простая штука, даже непонятно, почему столько страстей было вокруг ее создания. Внутри внешнего корпуса есть шар полтора метра диаметром, наполненный взрывчатым веществом – толом. Внутрь этого шара вставляется через радиусную выемку центральная часть сантиметров тридцать в диаметре – ядерный заряд. На поверхности большого шара устанавливаются 32 инициирующих взрывателя, которые взрываются при подаче на них электрического напряжения, они взрывают тол большого шара, от этого взрыва сжимается ядерный заряд, и, как говорится, пожалте бриться – вот вам Хиросима и вот вам Нагасаки.
В системе управления бомбой есть пара десятков реле, несложная электрическая схема. Бомбу выгоднее взрывать над землей, на высоте нескольких сот метров, поэтому на ней устанавливаются два бародатчика и радиодатчик.
Организаторы новой службы, созданной еще Берией, действовали быстро и энергично. Так, например, радиоинженеров они поставили на зарядку бомбы инициирующими взрывателями. Не говоря уж об отдаленности радиотехники от взрывчатых веществ, было еще одно интересное обстоятельство. Эти маленькие устройства – размером с пол-стакана – имеют свойство взрываться прямо в руках от того электростатического напряжения, которое, оказывается, накапливается в человеческом теле в количестве, вполне достаточном для того, чтобы остаться без кистей рук.
– Это впервые обнаружилось на заводе, – объяснил инструктор, – нескольким молодым работницам оторвало пальцы. У них накапливается большая электростатика – длинные волосы, физиология…
Выработали технологию безопасной работы: нужно обуться в кожаные тапочки, на голову одеть шапочку, встать на заземленный металлический лист, руки положить на такой же лист на столе, спустить тем самым с себя электричество и уж только тогда хвататься за взрыватели.
Конечно, люди военные готовы к любым зигзагам дисциплины, но такого удаления от своей профессии радисты не ожидали. В конце учебы они устроили маленький бунт, и их оставили переучиваться на радиодатчик и электроавтоматику. (Антисоветчики много врут о советском прошлом: по их версии взбунтовавшихся радистов должны были тут же поставить к стенке или хотя бы сослать в лагерь).
После курсов и отпуска Колесову дали явку для прибытия к месту службы. Конспирация в своей стране: нужно приехать в управление КГБ в Феодосии, предъявить документы. Оттуда его отвезли в закрытый городок в крымских горах. Здесь десяток жилых домов, казармы, штаб, дом культуры, котельная и др. Главное же – сооруженный внутри гор комплекс хранилищ и тоннелей в несколько сот метров с рельсовой дорогой. В хранилищах находились атомные бомбы, которые офицеры ввозили и вывозили на тележках вручную. На пустых тележках они с большим удовольствием катались по тоннелям.
После многолетней нудной учебы военные инженеры получили увлекательную работу. На железнодорожных платформах близ Феодосии перегружали из вагонов в автомашины ящики и контейнеры, в которых находились несобранные части атомных бомб. Непонятно, почему они не были собраны на заводах. Делали сборку – внутри пустого корпуса устанавливали электрические кабели и детали, вставляли толовый шар, центральную часть, в общем – всю сборку от нуля. Колесов отметил, что болты и винты завинчивает вкривую – в вузе этому не учили. Как-то его сурово ругал старший – на погрузке он уронил ящик с центральной частью, проще говоря, с ядерным зарядом.
Собранные бомбы перевозили в хранилища. Когда в одном из хранилищ (внутри горы) просочилась вода, начальник объекта попросил офицеров произвести ремонт: по условиям режима рабочие сюда не допускались. Офицеры занялись мелиорацией – с интересом поработали отбойными молотками, копали траншеи, укладывали трубы. Наградой за эту работу стала поездка в Севастополь.
Выяснилось, что они, группа из 20 офицеров, находятся здесь временно, до окончания строительства своего объекта. Где он – пока они не должны знать.
Был первый личный трудовой успех. Романов и Колесов смонтировали в хранилищах дистанционные измерители влажности – самописцы с записью данных на бумажную ленту. А приборов для измерения температуры не прислали.
– Слушай, – сказал Колесов, – можно измерять температуру на этих же приборах, отключая влажный термометр.
– И мерить на сухом?
– Ну да, а вместо влажного подключать сопротивление.
Обсудили, сделали. Пустяк, а приятно. Оформили рацпредложение и получили вознаграждение.
Работы на временном месте службы было немного. Через полгода атомная команда выехала к постоянному месту работы – в Полтаву.
Им повезло – военный городок на окраине Полтавы, жилье в домах, специально для них построенных. Избежали обычной беды начинающих офицеров – снимать жилье. По условиям службы они должны сидеть дома после работы, быть готовыми выехать по тревоге. В город можно отлучиться три раза в неделю. За особый режим доплачивали 30 процентов. Режим тоскливый – это плохо, но деньги – это хорошо. У них и оклады были выше обычных армейских, итого выходило почти в два раза больше, чем у соседей – авиационных инженеров. Он отсылал матери четверть получки.
Дома для них построили быстро, дешево и сердито – тонкостенные двухэтажки, обложенные черепицей, с удобствами во дворе. Вода – из колонок на улице, уборные – очки на ямой. Как-то командир атомной команды предложил:
– Давайте разделим уборные на мужские и женские – неудобно шуметь в присутствии женщины за перегородкой.
Поздно предложил, уже привыкли.
Их атомная база – в десятке километров от аэродрома, проезд через поле Полтавской битвы по шведским позициям.
Два человека доказали опасность службы. Главный сборщик ядерного заряда Юра облучился законно – по должности. Автоматчик Витя с ядерным зарядом не работал, из любопытства полез смотреть загрузку его в бомбу, в это время оттуда идет самый мощный поток радиации.
Оба они по несколько месяцев лечились в Москве, вылечились.
Другие ничего в своих организмах не ощутили.
В полуподземных хранилищах находятся готовые к использованию бомбы. По тревоге оставалось только зарядить их теми самыми штуками, которые взрываются в руках. Затем бомбу везут на аэродром, подвешивают в бомболюк самолета, в кабине летчиков Колесов или его напарники делают последние контрольные проверки.
Государственная задача – уложиться в шесть часов от выезда из дома до установки бомбы в самолет. Все старались. Небрежность, халатность недопустимы, постыдны. Значимость дела обязывала и воодушевляла. «Служу Советскому Союзу!»
Впрочем, работ по тревоге было немного, несколько раз в месяц. Обычная работа: проверка устройств, установка их в бомбу, контрольные прогоны с имитацией сброса бомбы, ее падения и подрыва.
Остальное – рутинная работа, которой занимались офицеры: в сверхсекретные помещения никто кроме них не допускался, поэтому всё делали сами: зарядка аккумуляторов, накачка шин бомбовых тележек до требуемого давления, уборка помещений, мытье полов, круглосуточное дежурство в хранилище.
Большое везение – отсутствие солдат в их атомной команде, то есть свобода от их воспитания, от их самоволок, пьянок, наказаний и т. п.
На дежурствах в хранилищах главная задача – поддерживать требуемые температуру и влажность. Замерить их внутри и на улице, включить вентиляцию – вытяжную или приточную. Что включать, на сколько часов – решали на уровне здравого смысла. Но вот интеллигентный Гриша-харьковчанин сделал методику: графики, диаграммы, зоны температуры и влажности, порядок действий…
Колесов внимал с восторгом, с белой завистью: ай да молодец Гриша – надо было всего лишь знать физику 10-го класса и уметь инженерно мыслить. А главное, загореться идеей.
Уже обозначился в целом ритм работы и службы в армии: большая занятость – по времени и большое безделье – по занятости. И только изредка, в авральном порядке – напряженная работа.
«И так все предстоящие двадцать пять лет», думал он, пока еще без отчаяния.
Много рабочего времени занимали спорт и политико-воспитательная работа – политзанятия, командирская учеба, художественная самодеятельность. Политзанятия ежегодно начинаются с освобождения крестьян в 1861 году и далее как успеется. Важное политическое мероприятие – праздники, готовятся к ним в рабочее время. Колесов на праздничных вечерах пел любимое французское: «Листья кружат, сад облетает…»
Командирская учеба – воинские уставы, техника, опять политика и т. п. Армейский анекдот: «Какое у вас образование? Пять лет академии минус двадцать пять лет командирской учебы».
Перечислено немало разных дел, но все-таки основное время уходило на важное и приятное – дружеские разговоры обо всем, на болтовню – так называемый треп. Или, по настроению, просто на молчание, ожидание конца рабочего дня. «А что? Нормально – армия для того и создана, чтобы сидеть и всматриваться вдаль – как там противник, не посягает ли».
Тематика трепа весьма устойчивая – пьянка и бабы. Впрочем, атомные офицеры, армейские интеллигенты, отдавали дань международному и внутреннему положению.
– Ребята, – рассказывал Романов, – побывал я на авиационной базе отдыха, там летчики гуляют и пьют по черному. Беспробудно.
Конечно, летчики имели право брать от жизни много и быстро. Примерно через каждые полгода по Полтаве проходила траурная колонна с останками летчиков (кладбище на другой стороне города). По рассказам авиаторов частой причиной аварий был слишком длинный нос бомбардировщика ТУ-16. Этот нос отваливался от удара при неаккуратной посадке. Один раз приезжал сам Туполев – укреплять нос.
На базе ТУ-16 впоследствии сделали пассажирский самолет ТУ-104. Колесов бравировал своей осведомленностью: летаю, мол, на нем без всякого удовольствия.
Глава 4. В войну за такие вещи ставили к стенке
– Я однажды чуть не взорвал всю Полтаву, – так он рассказывает истинную быль о коротком замыкании на бомбе.
В большом зале он делал свою обычную работу – проверку радиодатчика, установленного на бомбе. Нос бомбы – поворотная четверть сферы – был открыт. Толовый шар бомбы находится за носовой частью, то есть прямо перед ним. Он подвез аккумулятор и стал подключать к радиодатчику кабели. Один кабель упал на аккумулятор, его разъем попал прямо на плюсовую клемму. В этом месте возникла мощная искровая дуга. В долю секунды он ударил ногой по кабелю и прекратил разряд.
До сих пор он считает несовершенной, мягко говоря, электрическую схему контроля. Авторы – нестерпимые гении Харитон и другие – немножко недоработали. Короткое замыкание в цепи произошло через корпус бомбы, никаких предохранительных, защитных элементов в схеме нет.
Конечно, насчет всей Полтавы можно еще подумать – дело в том, что центральная часть (ядерный заряд) в бомбе не стояла, это не допускается при проверках. Но если бы взорвался только шар с полтонной тола, то и это было бы интересно. На терактах от взрывчатки в 200 грамм погибают десятки людей. Его бомба уничтожила бы полностью здание, а также и соседние здания, начиненные заряженными бомбами… Да уж, атомную базу предусмотрительно разместили в десятке километров от города.
Маршал Судец, командующий дальней авиацией страны, приехал в часть очень удачно – на следующий же день (визит-эффект). Маленький, черненький, злобный, похожий на Гиммлера, он стоял перед шеренгой офицеров на месте происшествия. Слов было мало, врезалось только:
– В войну за такие вещи ставили к стенке.
Вечером он шел один по военному городку и переживал. «Происшедшее – случайность, не виноват я. За это лишать меня жизни?…» И в то же время было ясно, что в войну маршал сделал бы именно так. Таков порядок – наказать в острастку другим, если не виновного, то хотя бы причастного. Могильный ветерок, ужас неизбежности – мелькнуло и прошло. Осталось только гордиться быстрой реакцией – ударом ноги по аккумулятору.
Его вообще никак не наказали. Гауптвахта – слишком мягко. Депремировать – в армии нет премий. Начальству выгоднее было замолчать само событие – маршал знает, указаний не дал…
Когда же на коллективном выезде на речку утонул подвыпивший капитан, дело кончилось снятием с должности командира части. Утопленника не замолчишь, о принятых мерах доложили по команде. Естественно, в работе командира части обнаружились и другие упущения.
Министром обороны был маршал Жуков. Министр был суров, но справедлив. Каждую неделю зачитывались его приказы с неизменной жуковской тройчаткой СПУ – снять, понизить, уволить. Например, некий ретивый лейтенант приказал двум солдатам привязать швабру к рукам непослушного третьего и двигать его руками – мыть пол. Жуков уволил из армии лейтенанта, понизил в звании его прямого начальника и снял с должности командира части. Так на практике преодолевалась неопределенность (энтропия) – вину каждого из троих измерить трудно, но оставить без наказания нельзя. Язык жуковских приказов отличался суровостью и краткостью. Один из приказов обязал генералов столоваться вместе с офицерами – быть с народом. Отмечая излишнюю тучность генералов и офицеров, он ввел еженедельные спортивные занятия – на весь день. Славно поиграли молодые офицеры в футбол и другие игры… Сожалели: зря сняли Жукова, хороший был министр. После него играли только полдня.
Министерство атомных бомб (среднего машиностроения) решило создать собственные контрольно-измерительные лаборатории. Одну из них – в полтавской части, для работы по всем украинским атомным объектам.
Колесов попросился в эту лабораторию и был назначен начальником. Решение его было необычным (неординарным). В то время еще не было почина и линии партии о переходе на отстающие участки с понижением зарплаты. Он невольно опередил будущий почин Валентины Гагановой. Зарплата действительно понижалась на двадцать процентов. Наверно, никто из его товарищей не пошел бы на это. Кроме того, он выбывал из престижной атомной команды, где были виды на дальнейший служебный рост.
Один из сослуживцев снял подозрение в бескорыстии (альтруизме): «Хитер Колесов, на гражданку метит» И он был прав – там эта специальность широко распространена. Государство установило эталоны длины, веса и другие, с которыми должны сверяться все обмеривающие и обвешивающие. Созданы контрольно-измерительные лаборатории проверки точности гирь, весов, мер длины, часов, электроприборов и др.
Министерство решило иметь свои собственные лаборатории, очевидно, по соображениям секретности – как бы враг по набору сдаваемых на проверку вольтметров и амперметров не догадался о наличии на аэродромах атомных бомб. В результате возникла проблема – лаборатория из четырех человек должна охватить все виды проверок, которыми на гражданке занимается разные специалисты: механики, электрики, радисты и другие. Зато Колесов обрадовался возможности хорошенько разыграться, поработать серыми клеточками. Самостоятельно изучил техническую литературу, в вузе этих знаний он не получал.
Вскоре министерство направило его и еще трех начальников лабораторий на три месяца в свой главный атомный центр – Арзамас-16, ныне город Саров.
Жизнь окрасилась яркой страницей – он побывал в центре создания атомного оружия. Город примерно на сто тысяч жителей находится в центре огороженной лесной зоны. При въезде-выезде – тщательная проверка документов. Внутри – обычная городская жизнь – магазины, кинотеатры, театр, заводы, институты и даже хулиганы. Романтический размах… В местной лаборатории он осваивал свою профессию. Ходил в театр, в кино, на каток.
Строгий режим и величие системы не исключали простейших сбоев. Начальники лабораторий приехали в центр с месячным запасом денег. О дальнейшем никто не позаботился. Им запретили какое-либо общение со своим начальством на местах и в Москве. Деньги кончались. Они пошли к начальнику центра Александрову. Нет, не академик, но тоже историческая личность. Энергичный, волевой, решительный, лет сорока – настоящий советский директор – он, во-первых, принял их (это тоже надо отметить), во-вторых, расспросил об их делах и обещал все решить. Кое-как они прожили еще пару недель, но деньги так и не пришли. Пошли снова. Начальник оправдал свой волевой образ – при виде их он разгневался:
– Что вы ходите, я все решил!
– Но мы ничего не получили, – робко сказал Колесов.
Александров осекся, замолчал – система оказалась сильнее его. Деньги пришли через день. Когда они возвращались через Москву, полковник из управления слегка укорил их:
– По таким вопросам не следовало обращаться на такой уровень.
Значит, хороший скандал (раздолбон) устроил Александров и этому полковнику, и всему их управлению.
С большим азартом он влез в новую работу. Освоил методики проверок и обучил техников. Изобретал способы проверок, иногда рисковал. Некоторые решения были простые как мычание. Так, например, секундомеры проверяли по радиосигналам точного времени. Кто мог возразить, что нельзя, что такой метод не утвержден? Ведь использовался самый точный эталон.
Обеспечил проверки на своих объектах – здесь в Полтаве, в Белой Церкви, в Стрые и еще трех городах – нет вопросов. Только радиоаппаратуру он проверял сам: проверка сложная, ездил в другие города на автомашине, иногда на самолете.
Ни командир местной части, ни окружное начальство в Виннице его не контролировали.
В подчинении три офицера – инженер и два техника. Техники пришли с аэродрома, из самолетной обслуги. Старше начальника на десяток лет, семейные, с детьми, с большим жизненным опытом и четкой установкой – дослужить до военной пенсии, для чего – не попасть под сокращение. Работали старательно. Жили спокойно, без конфликтов.
Старший лейтенант Селезнев раньше, до женитьбы – жизнерадостный красавец, любимец женщин, попоек, гулянок, но – чтущий устав. Теперь он примерный семьянин, побаивается своей красавицы-жены, никаких пьянок, обильная и жирная пища против подозреваемого туберкулеза легких. Сильно растолстел, но лицо оставалось мужественно красивым. Откровенно подобострастен к начальству – мелкие услуги для дома, лесть. При подаче с хорошим юмором это сходило за широту души. Последняя – широта души – тоже имелась. От него Колесов набрался рецептов солдатской мудрости типа: «Нас толкнули, мы упали, нас подняли, мы пошли», «Не предлагай ничего нового, сам будешь исполнять» и т. п.
В установке «выжить» он все-таки не перестарывался. Его история с майором КГБ стала для Колесова классикой на всю жизнь.
Майор – сотрудник КГБ в их части – пригласил Селезнева для беседы в первый же день его прихода. Долго говорил о бдительности, об особом режиме и уже подбирался к главному – к нашей общей задаче по сохранению гостайны, выявлению опасных настроений. Тут Селезнев прервал его:
– Товарищ майор, я не пью.
Майор опешил: – А при чем тут пью, не пью?
– Нет, серьезно, товарищ майор, не пью ни капли. Мне категорически нельзя пить.
Они покрутились несколько раз вокруг этих фраз, Селезнев однообразно повторял только то, что он не пьет. С этим майор и отпустил его.
Через некоторое время майор при встрече обиженно сказал Селезневу:
– Так ты считаешь, что в нашей работе нужно пить?
– Да нет, – обрадовался Селезнев, – я вам серьезно говорю, что я не пью, здоровье не позволяет. А когда люди секреты разбалтывают? По пьянке, когда выпьют. А я, товарищ майор, не пью, ни капли не употребляю.
Майор махнул рукой и отошел. Он все-таки завербовал кое-кого в сексоты. По глупости они проявлялись – вычислялись сослуживцами и высмеивались за глаза.
На должность инженера прислали москвича Одинцова. Человек живой, общительный, языкастый, из привычного круга молодых офицеров – свой парень. Он быстро сошелся с Колесовым и с его товарищами по атомной команде: спорт, отдых, развлечения. Одно было плохо – он не любил и не хотел работать. Техники его недолюбливали. Через полгода Одинцов, сын генерала, героя войны, перевелся в атомную группу другой части. Потребовалась характеристика. Проявив практичность, то есть некоторую беспринципность, Колесов составил ее обтекаемо положительной. Уже после отъезда Одинцова почему-то запросили повторно дать характеристику. Тут-то он и развлекся. К каждой фразе прежнего текста добавил «но» и «однако». Например, после слов «к работе относится ответственно» добавилось «однако порученные задания не доводит до завершения». Успокоил свою совесть. Известная схема – негодный работник отовсюду выталкивается и попадает наверх. С опозданием, но Колесов вышел из схемы.
Три года он работал начальником лаборатории. Эта первая самостоятельная работа оказалась опытно-показательной – в части плюсов и минусов. Присущее ему самолюбие (гордыня) настраивало на работу ради общего блага, а не для карьеры, не для угождения начальству. Поставил цель: охватить объекты всеми видами проверок, сэкономить на использовании гражданских лабораторий и увеличить тем самым общее благо.
Офицер из управления передал ему мнение окружного начальства: Колесов хорошо организовал работу, охватил объекты проверками. Он искренне удивился, более всего потому, что не предполагал внимания окружного начальства к работе, второстепенной по сравнению с работой атомных команд. Для опыта жизни важен был вывод: общее и личное благо могут не противоречить друг дугу. По делам их судите о них. На языке официоза: совпадение общественных и личных интересов.
Выявились и минусы. Интересно, что у них общий с плюсами источник – та же гордыня. Последствия – конфликты.
Пока он был сам по себе – рядовой работник без подчиненных – все шло спокойно. Сам он мало нарушал, попытка подрыва Полтавы промелькнула без последствий. Унижений от начальства он бы не потерпел, но пока как-то везло, или он поводов не давал. Военная служба хорошо приучает к уставным нормам – отдавать честь старшему, вставать при появлении командира и т. п. Соблюдение их превращается в лишенный унизительности ритуал.
Однако в должности начальника, хотя бы и совсем маленького, появились основания для обиды за подчиненных. Конфликт возник из-за дежурств по части, которыми стали перегружать его лабораторию, очевидно, как вспомогательное подразделение.
– Иваныч, все-таки не дело – по три раза в месяц дежурить по части. Другие по разу, – говорил Селезнев.
Подначка подействовала, он счел постыдным отмалчиваться.
Новый командир части Соколов – хороший человек. Разумный, демократичный – вместе с офицерами играл в футбол. Колесов тоже его уважал. Пришел к нему с намерением проявить принципиальность, то есть пришел со своим минусом. Выразил возмущение (?!) по поводу частых дежурств:
– Лаборатория работает не только для данной части, но и для других частей округа, и если положение не изменится, я вынужден буду обратиться к вышестоящему руководству.
Колесов стоял, полковник сидел.
– Пошел вон! – вдруг сказал он.
Колесов вышел и сразу же написал жалобу.
Жалоба имела некоторые последствия. Как сказал ему офицер из управления, командиру было указано, но и тон жалобы был признан неподобающим.
Нескоро он понял, что его минус не только прямота, принципиальность но и непрактичность, неумелость. Ему было 25 лет. Конечно, командир схамил, может быть, по причине своей же гордыни. Однако сам он проявил просто глупость. Нужно было поговорить спокойно, без вызова, расписать непомерный объем работ, поплакаться и, может быть, не раз. Во всяком случае, этого хватило бы и для отчета перед подчиненными.
Другие проявляют практичность и умелость почти от рождения.
Эта история имела еще одно последствие. Соколов задержал присвоение ему очередного звания – капитан. Просто не послал документы, хотя по правилам полагалось. Через полгода, когда его товарищи уже стали капитанами, Соколов зашел в лабораторию. Поговорили, старший лейтенант покаялся в своей горячности (искренне). И вскоре стал капитаном.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?