Читать книгу "Русские буквы. Стихи"

Все начинается с любви

 
Все начинается с любви,
И всё закончится любовью,
Ты просто поутру явись
И молча встань у изголовья.
К тебе я руки протяну,
И всё закончится на этом,
Про мир забуду и войну,
И то, что был вчера поэтом.
Не говори любви прощай,
Она так просто не уходит,
Пусть для неё закрыли рай,
Быть может ад сегодня в моде.
Люби меня и всё на том,
И тем же я тебе отвечу,
Уйдём в сияньи золотом,
Ты – в белом платье подвенечном!
 

Письмо Кате Лебедевой

Мне как-то позвонила знакомая художница Катя Лебедева и на вопрос: «Что делаешь?» ответила, что ест кашу и плачет. Я ей перезвонил через некоторое время и прочитал вот этот стих:

 
Ну чего ты нахмурилась, Катенька?
И чего ж мне тебе пожелать?
А пошли их всех к чертовой матери
И попробуй-ка порисовать.
Набери ты зеленой и розовой,
Нарисуй ими небо и снег.
За боярыней как, за Морозовой
Пусть бежит за тобой человек.
В снег он пусть упадет, как юродивый,
Поднимая свой каменный крест,
Пусть сравнит он любимую с Родиной,
Целовать будет в тысячу мест.
Ну а ты там рыдаешь, безликая,
Вместе с кашей глотая слезу,
Ты же – Екатерина Великая,
Перестань ковыряться в носу!
Как Потемкин скажу основательно:
Понимаю, вам Крым надоел —
И его пошли к чертовой матери,
Кроме Крыма есть тысяча дел.
Вон, Камчатка пока что не продана,
Прокатиться мы можем туда —
Там когда-то была моя родина,
Там со мною случилась беда…
Надоели нам Сходня и Ховрино,
Все пройдет, как есенинский дым,
Мы с тобою, я думаю, добрые,
И простим и Камчатку, и Крым.
 

Что такое любовь

 
Захочешь жизнь свою прожить спокойно
В любви не признавайся никому,
И будешь вечно сытым и довольным,
Не попадешь ни в плен и ни в тюрьму.
Все ужаснутся трудовому стажу,
Воспламенятся пламенным стихом,
Детьми твоими восхитятся даже,
Подозревая: ты здесь ни при чем!
Обзаведешься складками на брюхе,
А вместе с ними – дачею в Крыму,
И никакие дьявольские муки
Не повредят здоровью твоему.
Слегка привстанешь молча на диване,
Рукой махнешь: идите с Богом, мол,
И все увидят в этом великане
Гиганта духа из пучины волн…
А ты всего лишь мелкий оборванец,
Укравший трёшку у своей любви,
И словно заигравшийся засранец
Всю жизнь разводишь руки: се ля ви!
Тогда, быть может, лучше быть калекой
И ползать по перрону без ноги,
Но чтобы узнавали человека,
Прошедшего сквозь тёрн и батоги?
Те люди, что не знают и не знали
Секретных элементов бытия,
И ни в каком их не найдут астрале,
Придут – к тебе и спросят – у тебя!
Тогда тебя враги навек запомнят,
И после жизни будут чтить друзья,
А что тебе сегодня очень больно,
Ты стерпишь, ненавидя и любя!
Ты волен выбирать судьбу любую,
Советовать не буду ничего,
Но только думай перед поцелуем:
А так ли нужно наносить его?
 

Любовь уходит не спеша

 
Любовь уходит не спеша,
Без всяких театральных жестов,
И прошлого не вороша,
Не просит придержать ей место.
Она уходит без причин,
Без объяснений у камина,
Без смеха и без кислых мин,
Плевков и даже взглядов в спину.
Она уходит без надежд,
Без клятв и ложных обещаний,
Приданого или одежд,
Такой, какой ее вы взяли.
Она уходит, как пришла,
Пусть говорят, что незаметно,
Но чувствует себя душа
Листком, оторванным от ветки.
Любовь, уйдя, теряет власть,
Сама становится причудой,
Она уходит умирать,
Куда-то в горы – к верхним людям1111
  у северных народов – души предков


[Закрыть],
Или, возможно, дальше жить,
Но жизнью, ей одной известной,
Тебе она оставит нить —
И ты повиснешь, как над бездной.
Она уходит навсегда,
Есть в этом таинство и тайна,
Как одинокая звезда
Над морем разочарований.
Ведь если и уйдет звезда
На время только с небосклона,
Ты знаешь: больше никогда
Не отличишь её от клонов.
Она уходит в никуда,
Ей не грозят уже измены,
Лишь только море иногда
Воссоздаёт её из пены.
 

Я тебя никому не отдам!

 
Я тебя никому не отдам —
В сериале звучало рефреном,
Сериал был, конечно, для дам,
Но смотрел я какого-то хрена.
Мне отмщение и аз воздам —
На молитву, наверно, похоже,
Я тебя никому не отдам,
Разорву, изобью, уничтожу!
По твоим проползу я следам,
И по следу от белого платья,
Я тебя никому не отдам,
Даже если прибьют на распятье.
Много в жизни трагедий и драм,
Я же на эксклюзив претендую,
Я тебя никому не отдам,
Никакую не нужно другую!
Если чувство знакомое вам,
То поймёте и может простите,
Я тебя никому не отдам,
Не смогу даже если увидеть…
 

Ваше величество женщина

Просто Вы дверь перепутали,

Улицу, город и век

Булат Окуджава

 
Женщин большое количество
Сердце вместило мое,
Женщина – ваше величество!
Жду я сегодня её.
 
 
Не на свидание праздное,
Едет с работы в мороз,
Мы пережили с ней разное,
Колкостей море и слез.
 
 
Тьмою окно занавешено —
Точно как бард предсказал,
Ваше величество женщина
Едет одна на вокзал.
 
 
Будет разлука уменьшена,
Перевезу я в Москву
Ваше величество женщину,
Только когда – не пойму.
 
 
Будь оно проклято, Крюково!
Жду я жену, как с войны,
Двери подъездные стукнули —
Ваше величество, Вы…
 

Один из чёрной сотни

Посвящается всем рыбакам, погибшим в море

 
Я СРТ1212
  Средний рыболовецкий траулер.


[Закрыть] – один из «чёрной сотни»1313
  Так рыбаки называли СРТ первых серий из-за их
  низких мореходных качеств.


[Закрыть]!
 
 
Нас на Камчатку гнали через льды.
Два метра у меня от края борта
До кромки неприветливой воды.
В голодный год Россию мы спасали,
Везли в сельпо загадочный минтай,
В страну, давно забывшую о сале
И видах на хороший урожай.
А мы тонули. Тупо и мгновенно.
Залиты рыбой выше всяких норм,
И северных надбавок внутривенно
Принять не успевали хлороформ.
РГ1414
  Радиограмма


[Закрыть] нас среди волн не находили,
Метеосводки – это не про нас,
Мы плавали, как будто крокодилы:
Лишь якорные клюзы вместо глаз.
А на Камчатке волны – выше крыши,
Как выше крыши там январский снег,
И СРТ, пугливые, как мыши,
На каждом – два десятка человек.
Я помню вкус олюторской селёдки:
Невиданный для вас деликатес,
Но кошелёк1515
  Вид трала для ловли сельди.


[Закрыть] схватил меня за глотку:
Я не осилил неподъемный вес.
И оверкиль: на дно со всем уловом…
И разбирая палтус за столом,
Ребят вы помяните добрым словом,
Что через волны плыли напролом.
 

По ком звонит колокол

 
Я не сажусь спиной к окну
И не прикуриваю третьим,
Что делать, если мне пришлось
Родиться русским в лихолетье.
Нас не убьёшь по одному:
Не умираем в одиночку,
И если я иду ко дну,
Во сне кричит родная дочка.
Не разлучает никого
И смерть, что на миру другая,
Быть может только оттого
Она нас сильно не пугает.
Россия вся – как полк солдат,
Где цвет мундиров одинаков,
А им привычно умирать
В могилах без имен и знаков.
Мы все – за всех, умрем – так все,
Что там французик с мушкетоном!
И что там ваш Хемингуей
С известным поминальным звоном.
Да, личность ценят и у нас,
Но мы готовы к общей смерти,
И, умирая сотни раз,
Рождаемся опять, поверьте!
 

У беды глаза зеленые

 
Я помню эту девушку афганскую
С обложки «Нэшенэл джеографик»,
И глаз её зелёных – дулах танковых,
Взгляд, может, в душу каждого проник.
Воистину, тот взгляд – предупреждение,
Так смотрит на тебя одна беда,
Мы отмахнулись – что за наваждение,
Хоть эту песню слышали тогда.
Немало песен про Афган исполнили,
Не меньше схоронили мы друзей,
Но то, что у беды глаза зеленые,
Мы спели много нужного поздней.
От нас тогда немногое зависело —
В военкомат, на танки и – вперед!
Остался симпатичен независимый
Непокоренный нами тот народ.
Какого Александра Македонского,
Твои зеленые, красавица, глаза?
Каренина смотрела так на Вронского,
Когда над ней катились поезда.
И дева так смотрела Орлеанская,
Когда огонь вонзился в кудри ей,
И первая девица христианская,
Когда тащила Бога на себе.
…Я ужаснулся перед телевизором
Увидев из Донецка этот взгляд,
Но не оставил и надежды мизерной,
Открыв огонь, очередной солдат.
 

Мамонт

Ко Дню памяти жертв

политических репрессий

 
Прииск Мальдяк – нехорошее место,
Уток не слышно и пусто кругом,
Здесь заключенный лежит неизвестный,
Смотрит на небо из глыбы со льдом.
Мамонты больше известные в мире,
Только отрыли – привозят в музей,
Их эволюция глубже и шире,
Чем у носителя вредных идей.
Бивней и хобота нету у зека,
Из-за щетины не видно лица,
Это загадка двадцатого века —
Как заморозили здесь подлеца!
Может и вышло в дороге случайно —
Дёрнул винтовку сопляк-вертухай,
Так и останется вечною тайной,
Мало ли зеков – поди, угадай!
Если он член большевистского братства —
Ловкий придумал себе мавзолей:
С температурой всегда постоянство,
Ну и защита от разных зверей!
Лайки отгрызли у мамонта хобот,
Зек – несъедобный, как будто бы мел,
Будто нарочно придумали, чтобы
Тысячу лет он на небо глядел!
Ждал, когда сверху прибудет мессия
И коммунизм на себе принесёт,
Пусть не любил это слово – Россия,
Всё-таки внутренне был патриот…
 

А Беломору нет?

 
Мне дым отечества не до того приятен,
Чтоб я курил один лишь «Беломор»,
Но, может быть, какое-то проклятье
Меня сегодня выгнало во двор?
Я по ларькам хожу, как зачумлённый,
Вопрос один: «А „Беломору“ нет?»
Из каналармейцев предок возмущенный,
Как видно, изнемог без сигарет.
Одна старушка глянула сторожко:
Вот «Север» есть с бумажным мундштуком,
«Да нет, троим им накуриться сложно, —
Показываю: с темою знаком,
Внимает, тем не менее, старушка,
Сама тянула в «Каналстрое» срок?
«Курил тут у меня один братушка,
Початая… да ты бери, сынок!»
…Курю на пару я с каналармейцем,
В гармошку изминая мундштучок,
А предок издевается, смеётся:
«Что, непривычен русский табачок?»
Потом я засыпаю обреченно,
Проходят зэки длинной чередой,
Вопрос лишь в голове опустошенной:
«Забрал ли предок „Беломор“ с собой?»
 

Звёзды листьев

 
Звёзды листьев ложатся на плечи,
Как последнее званье моё,
Но не слышно напутственной речи —
Осень в плен никого не берёт!
Я не маршал, увы, по погонам,
Но звезда, я скажу, велика!
Рядом женщины ходят со стоном,
Пусть и взял я звезду с потолка.
А вернее, из синего неба —
Фон отличный звезде золотой,
Если вспомнишь унылое «мне бы!» —
Так пойди, под звездою постой!
Станешь осенью ты генералом,
Ну а в снег – лейтенантом опять,
Всё же звёзды получше, чем шпалы,
Их приятней в стакан собирать.
Впрочем, шпалы мы тоже считали,
В бесконечных дорогах своих,
Нас когда-то напутствовал Сталин,
И таскали – одну на двоих.
И летели и шпалы, и ромбы,
И огромные звёзды с петлиц,
А потом полетели и бомбы,
И лицом мы попадали ниц.
Только звёзды, они ведь такие,
Возвращаются на небеса —
Если люди вернутся живые,
Полюбуются, что за краса!
А потом упадут на погоны,
С мягким шелестом дней золотых,
И забудутся шпалы, вагоны,
И солдаты, грузившие их.
 

Я – Миг-29!

 
Я – «Миг-29»! В прицеле – ИГИЛ!1616
  Организация, запрещённая в России


[Закрыть]
Ракеты и бомбы висят на подвеске,
Когда-то вот так же вёл дедушка «Ил»
Навстречу великим победам советским.
Ракета со стоном вонзилась в песок,
Из бункера духи взлетают к аллаху,
Команда из шлёма терзает висок:
Побольше нагнать на противника страху!
Пусть «Раптор» заходит ко мне со спины,
И пусть даже он поколением выше,
Мы не поколеньями теми сильны,
А плюсом к четвёрке, подаренном свыше.
Подвески пусты, я иду на таран,
Я помню Высоцкого песню про «Яки»,
И как покидали мы Афганистан,
Совсем не остыв после тамошней драки.
Я «Миг-29»! «Грачи»1717
  штурмовик Су-25


[Закрыть] подо мной
Уже завершают дневную работу,
Я их закрываю своею спиной,
У «Раптора», вижу, пропала охота.
Они невидимки, но чую я их,
Таких над Белградом ракеты сбивали,
Напишет их лётчик, что в «Миге» был псих,
И пусть, я воюю ведь не за медали!
Кружу над Латакией, нужно бы сесть,
На аэродроме сплошные разрывы,
Но русскому лётчику это за честь,
Садились не так и пока ещё живы!
Земля! Наконец-то! Ангар, телефон:
– Ну как ты, родная? Как дети и мама?
Да что у меня! Это магнитофон!
Какая стрельба? Ты как девочка, прямо…
 

Космодесант

 
Из нас марксисты, видно, никакие —
Нам не осилить толстый «Капитал»,
И ничего не сделали с Россией,
Что Карла бородатый обещал.
А кризис растоптал, как бык лягушку,
И снова Маркс – какой-то новый тренд!
В России, значит, будет заварушка,
А нам собраться нужен лишь момент.
Шойгу напрасно бегает с «Арматой» —
Не пригодятся танки на войне!
Но я уверен – русские солдаты
И в отдалённом будущем в цене.
Космодесант! Опять: «Спецназ, на выход!»
Пока компьютер слово подчеркнул,
Но мы и с танков спрыгивали лихо,
И с кораблей сигали в пасть акул!
«Спецназ, на выход!» – что же это значит?
Опять никто, выходит, кроме нас?
И пусть у кораблей другие мачты,
Уходит в вечность русский наш спецназ!
 

Прощальное лето

 
Вот и август уходит и с нами прощается лето,
И в последнем припадке нещадное солнце палит.
И, наверное, должен я быть благодарен за это,
Как за жёлтый листок на граните кладбищенских плит.
Мы хороним героев и старых, а рядышком – новых,
Памятуя, кто в августе новое знамя поднял,
Но в груди застревает любое хорошее слово,
Будто снова не тех поднимаем мы на пьедестал.
Будто лето не то, и не те эти век и эпоха,
Всё опять не как надо, и зря мы живём на земле,
Потому умирать этим летом особенно плохо
И копаться в прошедшем, как будто в древесной золе.
Написал я немало торжественных стихотворений,
Почему же сейчас мне не хочется торжествовать,
Почему этот август, как будто припадочный гений,
Что-то силясь сказать, не разувшись, упал на кровать?
Почему под Донецком стреляют по шиферным крышам,
Почему пробивает глухую блокаду конвой,
Ну а что если вдруг журавлей никогда не услышать,
Как бы ты ни крутил неразумной своей головой?
 

Барсучий султан

 
Где барсучий султан и «недаром, недаром, недаром?»
Здесь уже не мундиры, машины колонной горят,
Это Афганистан, тут повсюду бушуют пожары,
И огромные дыры – следы реактивных гранат.
Это очень смешно, когда рослый амбал-пулемётчик
На броне запоёт, как он девушкой юною был,
Пулемёт между ног, а хозяин орёт, что есть мочи,
Упадёт пулемёт вместе с ним в придорожную пыль.
Роберт и Эдуард!1818
  Роберт Бёрнс и Эдуард Багрицкий – автор и переводчик слов песни «Я дочь
  молодого драгуна»


[Закрыть] Вам спасибо, за песню, конечно,
 
 
Потому что её мы несли через Афганистан,
Будто бы на парад мы сюда собирались беспечно,
Потому и поём до сих пор про барсучий султан.
 

Мёртвым больно!

 
Мёртвым – больно! Смутил я вас?
Может, сам я и не был мёртвым,
Только слышал я мёртвых глас:
Эй, живые, идите к чёрту!
Им не стыдно, им срама нет,
Только больно, я точно знаю!
Бесполезно кричать в ответ,
Под землёю ведь нету рая!
Рай на чьих-то лежит весах,
А быть может, и вовсе нету,
Да пока это в небесах
Мертвецов призовут к ответу!
Стон стоит над большой землёй,
Мёртвым больно, они страдают!
Мы сожжём их, но той золой
Удобрять бы не стал поля я.
Будет хлеб изо рта кричать:
Мёртвым больно! Живые – знайте!
И застынет в испуге мать,
Стон услышав из каравая.
Мы распяли Христа – понять,
Что за боли у смертной муки,
Но не поняли, и опять
Мертвецам пробиваем руки.
 

Я тоже возвращался в сорок пятом

 
Я тоже возвращался в сорок пятом,
Кругом цвела махровая сирень,
Я был простым и влюбчивым солдатом,
Один на шесть окрестных деревень.
А был ещё безногим инвалидом
И пел по электричкам за махру,
На Сталина я не таил обиду,
Плевать желая на его вохру.
Ещё я был карманник и разбойник,
И генерал, и даже космонавт,
Был звания Героя удостоен,
И плотогоном выходил на сплав.
Но в сорок первом чувствую измену:
Не помню, как шагали на восток!
Наверно, что-то стало с этим геном —
Не передал по нервам нужный ток!
 

Я не буду целовать холодных губ

Я уехал в Петербург,

А приехал – в Ленинград

песня

 
Я не буду целовать холодных губ
И не буду целовать холодных тел,
Отчего-то только снова Петербург
Ленинградом называть я захотел.
 
 
Что-то было в этой песенке не так…
Ну и что за песня эта про любовь,
Да какой же про любовь поет дурак,
Если миллион людей пролили кровь?
 
 
Не виню я реформатора Петра,
Реформатора другого – Собчака,
И, хотя был губернатор не дурак,
Я простить готов любого дурака.
 
 
Я и Сталина давно простить готов,
Чтоб вернули только имя Сталинград,
Он, конечно, наломал немало дров,
Только город в том совсем не виноват!
 
 
Не хочу винить певицу и певца,
Ни при чем здесь композитор и поэт,
Только знаю я – до самого конца
Городам других названий просто нет.
 

Мы были такие упёртые

 
Глаза голубые и мёртвые,
Застывшее синее небо,
Мы были такие упёртые,
Судьбу торопили: а мне бы!
«А мне бы» пришло неожиданно,
Сразив электрическим током,
Бедою такою невиданной,
И ставшею вмиг синеокой.
Как будто бы небо повыплакал —
Слиняла знакомая просинь,
Колышется марево зыбкое,
Июнь, а скорее бы осень!
Скорее бы грязь, гололедица,
И русские злые морозы,
И чтобы Большая медведица
Приехала на паровозе.
 

Первый после Бога

 
Я – пехотинец Путина, и что?
Не вижу здесь особого позора.
Пусть президентом будет конь в пальто
Во время всероссийского разора!
Я буду пехотинцем умирать,
Ефрейтора мне звания не нужно,
И нас таких тут наберётся рать,
Что в ополченье записались дружно.
Поэт и врач, профессор и бандит,
Стоим перед машиной с «калашами»,
Пусть будет кто-нибудь из нас убит,
И посмеётся кто-нибудь над нами!
У Чингисхана пехотинцем был,
Но только конным, мой далёкий предок,
И тот вождя за все грехи простил,
А имя хана крикнул напоследок.
За Сталина погибли все деды,
А прадеды – те, может быть, за веру
И за отечество, ну, это – полбеды,
А кто бы умирал за изувера?
Пехота Невского, Суворова, царя,
Очередного лидера России,
Он первый после Бога, говорят,
А почему – мы так и не спросили…
 

Мы люди сталинградского закала

 
Сначала было слово, будто сон мне,
И слово это было – Сталинград.
Другого, извините, мы не помним,
У нас отсюда начался парад.
Мы нацию тут заново создали,
Хотя себе отчета не даём,
Мы выковались из огня и стали,
На свет явились этим Божьим днем.
Мы племя сталинградского закала,
И пусть об этом знает мало кто,
Но наше имя тут уже звучало,
Хотя и имени не называл никто.
Мы не ушли, мы никуда не делись,
И дело мы доделаем своё,
Неужто вы решили в самом деле,
Что Сталинград ушёл в небытиё?
Однажды я почувствую откуда
Ракеты в космос полетели вдруг,
Союз Советский – разве же не чудо —
Империи поразвалил вокруг!
«Свободу» им французы подарили,
А родину спасли – мы из огня!
И пусть её в простой бетон отлили
Но нет дороже камня для меня.
 

Бессмертный полк

 
Бессмертный полк – не впадины от глаз,
Прошу не путать их с полком бессмертных,
А эти просто не дошли до нас,
Но мы не принимаем эти жертвы!
Мы встраиваем их в свои ряды,
Бессмертный полк отдавших Богу душу,
Как будто с нами в ряд идут деды,
И мы их строя не хотим нарушить!
 

Парад убитых

 
По площади шагают мертвецы.
Убитые – их девять миллионов.
Шагают чьи-то деды и отцы,
Сведенные в коробки батальонов.
Им долго, между прочем, здесь шагать:
Часов, наверно, этак девятнадцать,
Идёт в Москву загубленная рать,
Как будто больше некуда деваться.
И техника сожжённая пошла:
«Тридцатьчетверки», пушки и катюши,
А в них сидят сгоревшие дотла
Отдавшие когда-то Богу душу.
О, господи! Возьми еще мою!
Я не могу смотреть на мёртвых больше,
Мне, может, легче мертвецом в строю
Пойти, чем наблюдать за этим молча!
Но вслед за ними двинулись войска
Убитых даже прошлыми веками,
Кольнуло ниже левого соска,
Когда следил за мёртвыми полками.
И вот над ними в полной тишине
Повис вопрос, ужасен и назойлив:
Что, девять миллионов на войне —
Уже предел? Иль всё же можно боле?
 

Крюково

 
Я давно живу в деревне Крюково,
Где всё время погибает взвод,
Дом всегда мой полон теми звуками,
Будто бы меня кладут на дот.
Я стою у кассы в супермаркете,
А из кассы – вражий пулемет,
Хорошо хоть евро, а не марки те
Обменяла мне жена-завпрод.
До сих пор в Андреевке окопы есть,
Числится проект промзоны там,
Привидений – тех само собой ни счесть,
За тобою ходят по пятам.
Здесь, где Рокоссовский был с Панфиловым,
А потом где был Гудериан,
Захотели чистыми сортирами
Заманить приезжих разных стран.
Крюково к Москве пришили нитками,
Нитки эти белые совсем,
Там, где люди танки жгли зенитками,
Не наладить жизнь уже ничем.
Подо мною кости километрами,
А на них стоит мой белый дом,
Запад дует в душу всеми ветрами,
Мы отсюда тоже не уйдём!
 

Мужчины среди женщин

 
Дней засасывает сумрачная тина,
Быт заел, как никого и никогда,
Среди женщин, безусловно, есть мужчины,
Не такая это и беда!
Вот когда наоборот, так это плохо,
Мужику «ты что, как баба» говорят.
Ну, быть может, он где «ахнул» или «охнул»,
Иль совсем уже негодный был солдат…
А мужчины среди женщин, как быть с этим?
Эти вытащили на себе войну,
С трехлинейкой, в сапогах, смешном берете,
Как своё дитя спасли они страну.
Я пишу стихи, а под очками – слёзы:
«Зори тихие, – сказали им, – у нас!»,
А враги пальнули «шмайсером» в берёзы:
Звёзды брызнули осколками из глаз.
– «Зэня! Зэня!», – Остроумову1919
  Актриса Ольга Остроумова, сыгравшая Женю в
  фильме» А зори здесь тихие».


[Закрыть] в Китае
 
 
Миллиард (!) встречал восторженных людей,
И Гагарина здесь вряд ли б так встречали,
Привези его носители идей.
Я бываю иногда чрезмерно русским,
Но стараюсь не обидеть поэтесс,
И в поэзии на здешней тропке узкой
Я оказывать готов им политес!
 

Но мы ведь умирали за Россию

 
Быть русским – это приговор суровый,
Об этом знает стар у нас и млад,
У нас всегда последнюю корову
Меняли на винтовочный приклад.
За власть Советов умирать просили,
За Сталина и мировую блажь,
Но мы ведь умирали за Россию,
И это есть секрет извечный наш!
И не случайно в трудную годину
Кричит «Россия!» весь Юго-восток,
Кричит «Россия!» наша Украина,
Пошли четыре века, видно, впрок!
 

Не будите в генах боль

 
Я гимн пою на старый лад —
Союз вначале нерушимый,
Не потому, что ретроград,
А просто не меняют гимны.
 
 
Река Смородина у нас,
Мы с детства помним мост Калинов,
Ведь это – Стикс и мёртвых глас
Над ним звучит неистребимо.
 
 
И царство мёртвых – мавзолей,
И Ленинград со Сталинградом,
Там столько умерло людей,
Что их перенести бы надо.
 
 
Менять им имя – толку ноль,
Они попали генам в память,
И не будите в генах боль,
Сдвигая на могиле камень.
 
 
И Данте ведь чертил не зря
Свои круги в преддверье ада,
Когда кровавая заря —
Молиться поздно и не надо.
 
 
Я видел в Сусумане труп,
Что цел, как мамонтёнок Дима,
Весь в привиденьях Итуруп,
Живут что в дотах невредимых.
 
 
Наука ведь – одна тоска,
Прав иль не прав дружище Дарвин,
Но гробовая лишь доска
Откроет перед нами тайну.