Читать книгу "Русские буквы. Стихи"

Рунный ход

 
Поэзия – широкая река,
Поэты дружно в ней спешат на нерест,
Способны подтолкнуть тебя слегка
И вытеснить соперника на берег.
Икру лососем мечут в рунный ход,
Чужую выгребая плавниками,
За что как шельму метит их Господь
Зубами и горбом – не понимают.
…И вот уже плывут вверх брюхом вниз,
И пахнут от исполненного долга,
Малёк покатит к морю, будто приз
Им утешительный: не зря издохли!
Лососи, если в рыбные года
Такой покажут нерест запредельный,
То после не приходят в невода:
Друг друга подавили или съели.
Писал нам Лермонтов: таков поэт,
Прольёт пером – лишь мысль блеснёт! Поэту
Четырнадцать от роду было лет,
И вскоре, как лосось, он канул в Лету…
 

Сердце, будто разрывная пуля

 
Сердце, будто разрывная пуля
Или бомба с трубками шипит,
Пять минут назад сидел на стуле,
А уже уехал инвалид!
Только сердце свой полёт продолжит,
И взорвётся в толще бытия:
Если кто-то это сделать должен,
Почему же кто-то, а не я?
Сердце как эквивалент тротила,
Мизерный, но всё же будет взрыв,
Может, этой силы не хватило
Чтобы вскрыть нарыв земной коры?
Йолунстоун, может быть, взорвётся —
Детонатор сердца заведён!
Пусть бизоны пялятся на солнце,
Ну а лучше убегают вон…
Пулю принимаем близко к сердцу
Как прерогативу бытия,
От неё не можем отвертеться,
Почему же кто-то, а не я?
Реанимобиль во двор въезжает,
Я от койки напишу отказ,
На девятое отпустят мая,
И опять: а кто же, кроме нас?
 

ГТО

 
Я в стойбище дальнем глазам не поверил:
Старик не кухлянке носил «ГТО»,
Куницу добудет и крупного зверя,
Здоровье – в порядке, не пропил его.
Пропили медалей коряки немало,
Но эту – нельзя, почему – не пойму,
Ровесников рядом немного осталось,
Не знаю уже обратиться к кому.
Наверное, пил – но значок-то на месте!
Старинный, под дырку тяжелый значок,
Хотел поменять его я – честь по чести,
Старик ни в какую – мол, не дурачок!
Я цену винчу, как закрутку из меди,
Старик упирается, хоть ты умри,
Купить предлагает живого медведя,
Скорее отстану, медведь задери!
А что за значок он уже и не знает,
Из юности ранней – он помнит одно,
Значок для него, как бы ключик от рая,
А он и готовится вроде в него.
Отправится к верхним загадочным людям —
Я в этих поверьях не очень силён,
Значок отгоняет болезнь и простуду —
И зоркость глазам, ну а как без неё!
Отстал я от деда, да в общем и понял:
Охотник значок не отдаст никому,
К труду он готов и готов к обороне,
А знать посторонним о том ни к чему!
 

А в ведомости не было Рубцова

«Где-то в полях, среди лета,

Бродит какой-то поэт.

– «Вот тунеядец отпетый,

В ведомостях его нет!»

Евгений Клюзов.

 
…А в ведомости не было Рубцова.
Ту фотку, что давно известна всем,
Повесили на стенд колхозный новый:
Не проходите мимо острых тем!
Поэт писал: он среди них хороший
И даже добрый где-то человек,
Они ему за то в лицо калошей,
Чтоб не обманывал себя и век.
Про Бродского я ничего не знаю,
(Не умер ведь он там, где обещал?)
Его ведь тоже тунеядцем звали,
А премию зачем-то кто-то дал!
Я тоже тунеядец, раз хотите,
И нас таких тут – целый океан,
Совет даю: стихиру запретите,
А на поэтов опустите план.
Готов я за любого отбатрачить,
Пусть за меня напишет он стихи,
Пока поэты ничего не значат,
Тем больше, значит, значат дураки.
И я хотел бы стать на миг Рубцовым,
Чтоб перед аппаратом постоять,
И на колхозном стенде образцовом
Великим тунеядцем воссиять!
 

Виктория

 
Поколение пепси, хип-хопа, попкорна,
И чего прицепились все к ним – не пойму,
Почему ж поколение тех беспризорных
Пережило такую большую войну?
Ведь у нас поколение новое хуже
Предыдущего, это какой-то закон,
Затянуть гимнастерку приходится туже —
Вот и вся привилегия с давних времён.
Поколение сникерса бросили в горы,
Защитили они Грозовой перевал,
Поколение пепси живет не за шторой:
За границею каждый второй побывал.
Вот фрегат под парами стоит в Сан-Франциско,
А в Египте несет пулемет моджахед,
Плюнут в морду тебе в государстве балтийском,
В Польше тоже ты ждешь провокаций и бед.
Поколение пепси ещё в детском саде,
Дрон с ракетой кружит над его головой,
Так ведь было однажды, мы помним, в Белграде,
И совсем не однажды со мной и тобой.
Обзывать если хочется вам поколенье,
Называйте их русскими, если на то,
Ведь когда нас ругают за пьянство, за лень ли —
Обращает внимание мало лишь кто.
Под татарами были, иль там – крепостными,
Не умели носить ли седых париков,
Почему же тогда вы всем миром вопили
Когда видели лаву лихих казаков?
Поколение пепси не знает про лошадь,
Но вот кто их учил разбирать автомат?
Как никто не учил на Сенатскую площадь
Крепостных за свободу идти умирать.
Вы, ребята, там с русскими всё же полегче,
Пусть он трескает в кинотеатре попкорн,
Он когда-то кому-нибудь так еще треснет,
Что над всею землёю послышится звон.
Вижу дочку свою я с большим автоматом:
В универе военном присяга у них,
Как вот так же отцом стал нежданно когда-то,
Так солдата отцом, вот о чем этот стих.
В поколение пепси я все-таки верю.
Вижу древнюю доблесть я в этих глазах.
Пусть хип-хоп их научит сражаться со зверем,
А попкорн как картечь побеждать учит страх.
Пусть компьютер поможет дружить и сражаться,
Я не против, большая ли разница – кто,
Человеком, наверное, важно остаться,
А иначе придет поколенье «никто».
 

Спасибо зашедшему

Ничто не стоит нам так дешево

и не ценится так дорого,

как вежливость

Мигель Сервантес

Спасибо зашедшему, спасибо

читавшему, спасибо откликнувшемуся

и промолчавшему, спасибо всем!

Аркадий А Эйдман

 
Спасибо умершему, как и ожившему,
Спасибо всему безнадежно отжившему,
И умному, и полудурку пропитому,
Плохому, хорошему, всеми забытому.
Спасибо мужчине, ребенку и женщине,
Спасибо Рязани, спасибо Смоленщине,
Спасибо врагу, что мне в сердце прицелился,
И другу, что мнётся, как красная девица,
Спасибо жене и спасибо хирургу,
И Ленинграду, и Санкт-Петербургу,
Спасибо и сытому, и не поевшему,
Откинулся кто и безвременно севшему,
И никогда ничего не читавшему,
Спасибо рубаху кому-то отдавшему,
Спасибо напившемуся и протрезвевшему,
Спасибо в психушке с ума не сошедшему,
Пропившему душу, и вовсе не пьющему,
Спасибо богатому и неимущему,
Целеустремленному и непутевому,
Забитому и похвалой окрыленному,
И режиссеру, Луной утомленному,
Ребенку потерянному и найденному,
Спасибо в свободе своей ущемленному,
Спасибо в сознании раскрепощенному.
Спасибо простому, спасибо и сложному,
И очевидному, и невозможному,
Спасибо без стёба, спасибо без позы,
Спасибо без страха и скрытой угрозы,
Без компромиссов и без оговорки,
Без всяких подглядываний из-за шторки,
Спасибо – как доллар, спасибо – как йена,
Как то, что сказала Парису Елена,
Как всё, что хотели сказать и смогли бы,
Ну и, наконец, за вниманье спасибо!..
 

Курьёз

 
Луну как будто посадили на кол,
И ночь глядит на нас глазами звёзд,
«Поплачь по мне, по мне никто не плакал!», —
Я не шучу, прошу тебя всерьёз.
Везут меня в фургоне автозака
Куда-то далеко, за дальний плёс,
«Поплачь по мне, по мне никто не плакал!»,
Я не могу сказать: «Не нужно слёз»!
Охранник видно обкурился мака,
Через решётку чушь дорогой нёс,
«Поплачь по мне, по мне никто не плакал!»,
Мне очень долго жить в дурмане грёз.
Пусть слёзы каплют будто бы в клоаку,
Я выбрал крест и сам его понёс,
«Поплачь по мне, по мне никто не плакал!»,
Забудешь после, будто бы курьёз.
 

Несвоевременные стихи

 
У меня здоровье очень странное,
Стих мне укорачивает жизнь,
Что остаться может безымянною,
Ну а хочешь – с книгой в гроб ложись!
Что же раньше не писались вирши те?
Жизнь ушла в проклятый репортаж.
Вовремя стихи коль не напишете,
Их на жизнь меняйте – баш на баш.
Говорит поэт об эвтаназии —
В том, скажу, нужды особой нет,
Не пишу стихи в таком экстазе я,
Чтобы после лечь на пистолет.
Словно жизнь кромсаю я кусочками,
И частями отрубаю хвост,
Быстро или нет дойду до точки я,
Не особо важен мне вопрос!
Спросите, а как я это чувствую?
Ну а как почувствовал Рубцов?
Конвертирую я долю русскую
В томик непрочитанных стихов…
 

Страшные слова

 
Мама упала и больше не встала,
Рядом девчушка стояла малая,
Может быть мама от жизни устала,
Падаем так мы, порой, уставая.
 
 
Слышала площадь, что между вокзалов,
Слышал Царь-колокол вместе с Царь-пушкой,
Памятник со своего пьдестала,
Башни кремля со звездой на макушках.
 
 
Только как этого всё-таки мало:
Словно бы детские просто игрушки,
Только послушайте: «Мама упала!»
Схлопнулся мир перед взором девчушки.
 
 
Быстро, конечно, конфуз разрулили,
Прибыл из клиники детской психолог,
Мэр, не особенно загнанный в мыле,
Даже примчался с собакой кинолог.
 
 
Но над Москвой еще долго стояло,
Видел по взглядам смущенных прохожих
Это ужасное – «Мама упала!»
Люди шептали: «Спаси её, Боже!»
 

Если тебе поставят памятник

 
Не читать Борменталю сказали советских газеток,
А тебе я скажу, что поэтов не стоит читать,
Нужно вынуть шнуры телевизоров все из розеток,
Может быть, пронесёт, и в Россию не двинется тать.
И статистику, верно, совсем не читают поэты,
Вся статистика – ложь, а тебя она сводит с ума,
Написал ты стишок, и большое спасибо за это,
Над Россией поднялся немного повыше туман.
А Бояна не трогай, он воин от слова «бояться»,
Знал, за что умирал, и последним оплакивал смерть,
А сегодня в витии идут в основном тунеядцы,
Не способные видеть, к чему эта вся круговерть.
На просторах, тобою когда-то душевно воспетых,
Будут русские жить, пусть немного изменят прищур,
Ну а памятник если поставим тебе мы за это,
Обезьяны на нём дёргать волос не будут из шкур.
 

Читая: http://www.stihi.ru/2015/01/24/248

И если мы считаем, то от ста

«За жизнь мою…»

(Евгений Клюзов)

 
Все мы, конечно, счёт ведём от ста,
От тысячи и даже миллиона.
Придумали, что русская верста
В сто крат длинней английского канона.
Но стоит иногда по пятьдесят —
Когда с похмелья или на работе.
Когда нервишки без причин шалят
И все скрипят: «Нашёлся Аристотель!»
И в пятьдесят почти что не стоит,
Стихи не пишутся, а честно, так и проза,
Найти труднее там, где не болит,
Или не сводит, словно от мороза.
Заметил Достоевский, что широк
Наш русский человек, а мог быть уже.
Летал к звезде – не завязал шнурок
Гагарин, а не мог потуже?
Нет уж, давайте сокращать размер,
Не набирая лишний вес на пузе,
Без высших мер и не без полумер
До ста дотянем мы с тобою, Клюзов!
 

Евгению Клюзову

«Книжное…»

(Евгений Клюзов)

 
Ну когда же ты книгу напишешь?
И в буфет отнесешь ЦДЛ,
А то голос твой тише и тише,
Да и я уж совсем не у дел.
Мы бы вместе ее полистали,
Помянули Камчатку, друзей.
Может, даже грустить перестали
О судьбе и моей, и твоей.
Впрочем, сам ведь я тоже без книги —
Никому не могу подарить,
Что поделаешь, нужно вериги
Лет пятнадцать еще поносить!
Заслужу, может быть, я рюмашку,
И горбушку на ней заслужу,
Может, книгу свою, как ромашку,
На могилу кому положу.
 

Совет ровеснику

 
Я дам тебе один совет, ровесник,
Не нужно пить и брось писать стихи!
От этого не станет мир чудесней,
Но меньше станет стыдно за грехи.
С ума сходить, быть может, перестанешь,
И по ночам спокойно будешь спать,
У друга, что погиб в Афганистане
Ты сможешь навестить больную мать…
Помиришься с заброшенным ребёнком,
И проредишь друзей никчемных ряд,
Да и перед любимою подонком
Не выглядеть ты тоже будешь рад!
Стихи приводят только на Голгофу,
Пусть даже скажут – это как писать! —
Что толку годы разменять на строфы,
Тем более, когда за пятьдесят?
Но если, впрочем, никому не нужен,
Дрянь-человек – тогда уже пиши…
Такие и востребованы души,
Чтобы из них строгать карандаши.
Но всё равно, подумай многократно,
Ты, может, не пропащий человек,
И сделаешь кому-нибудь приятно,
Ещё украсить сможешь чей-то век!
К другому на могилку виртуально
Ты как-нибудь случайно забредешь,
Совет его припомнишь гениальный
И душу, что погибла ни за грош…
 

http://www.stihi.ru/2014/06/16/6512

Осколками разбило деку

 
Осколками разбило деку,
А струны – те совсем плохи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
Прожил я половину века
Обычным парнем от сохи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
Я был в шинели, шкуре зека,
Деньки и нынче не тихи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
Вхожу в одну и ту же реку,
Водовороты в ней лихи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
И пусть подергивает веко,
В груди – дырявые мехи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
Купил домой билет узбеку,
У кассы девочки: хи-хи!
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
Узбек, когда поедет в Мекку,
Отмолит все мои грехи,
Чем хуже жизнь у человека,
Тем лучше у него стихи.
 

Завещание

 
Мне завещал Есенин поле,
Рубцов – заснувшие холмы,
А Пушкин – что любил до боли
И вместе с ним что любим мы —
Страну, которую немытой
Назвал не он, уже другой,
Но кто оставил мне с избытком
Кремнистый путь свой и покой.
А Блок – любовь к прекрасной даме,
А Тютчев – майскую грозу…
Они мне слишком много дали,
И столько я не унесу!
Мне сердце разорвут на части
Стихи, завещанные мне,
Но это ведь такое счастье
Сгореть на чистом их огне.
 

Ещё не вечер

 
Я сегодня встречать день рождения буду с женой —
Всё равно как один: ни друзей, ни детей, ни соседей!
Я один на один со своею большою страной,
Прирастает посредством которая Южных Осетий.
Суетится жена. Я ей тоже однажды прирос.
Ну а дальше – конец дням рождения и вечеринкам!
И некстати совсем в голове возникает вопрос,
Как Писарро запудрил мозги недоверчивым инкам?
Гумилёв – конкистАдор, но панцирь он свой потерял,
Да и сам, говорят, он погиб как последняя инка.
Я пытаюсь узнать, вслед за ним погружаясь в астрал,
У кого из прохожих в кармане окажется финка.
Я пытаюсь понять, что случилось с моею страной,
Почему у неё не бывает вообще дня рожденья?
Потому и сидит в одиночестве рядом со мной,
Будто место пустое на пару с испуганной тенью.
Ожидать бесполезно уже и семнадцатый год.
Юбилей, но чего – вакханалии и беспорядков?
Наливает жена мне какой-то невкусный компот,
Не могу я привыкнуть к тому, что он будет несладкий.
Не могу я привыкнуть, что больше не будет страны.
Ту, что есть, вы, пожалуйста, как-нибудь кушайте сами.
Я уже не дождусь оголтело счастливой весны,
Где девичии юбки надуются вновь парусами.
Впрочем, утро пока, и сегодня ещё не прошло,
И не вечер ещё, вот где смысл открывается фразы!
Мне всегда и во всём в этой жизни, признаться, везло
И не нужно спешить, говорят, выполняя приказы.
 

Песенка о голубом вагоне

 
Я не размножаюсь в интернете,
Не прошу, чтоб кто-нибудь читал,
А сижу спокойно на диете,
Пододвинув к компу пьедестал.
Прочитают, если будет нужно,
А не нужно – так спокойней мне!
И не нужно изрыгать натужно
Изнутри наружу и вовне.
Девочка одна тут расстаралась,
Задолбав собою целый свет,
Ну ещё совсем осталось малость
И отыщет правильный ответ.
Или нет, скорее не отыщет,
Технология совсем не та,
Дело тут не в посещений тыщах,
Где зияет только пустота.
Принимают деньги тут за клики,
Поэтесса, ясно, на коне,
Мог бы разыскать я все улики,
Но не интересно это мне.
Все скриншоты отдают доносом.
Неужели снова дело шить?
Всё равно тебя оставят с носом,
Не успеешь вдеть в иголку нить.
Я пишу стихи свои на выброс,
Интернет – как чёрная дыра,
Из штанишек детских вроде вырос,
Но обратно скоро в них пора.
Я умру, и слава не догонит,
Как бы этого я ни хотел,
Песенкой о голубом вагоне,
Где битком от посиневших тел.
 

Первый снег-2

 
Старый стал писать про первый снег,
Первый поцелуй и первый опыт.
Я уже отвык от сладких нег
И всё чаще слышу злобный ропот.
А писал ведь, снег ложился в масть,
Душу от ничтожных бед врачуя,
А сегодня можно и пропасть:
Помощь не окажут никакую!
Первый снег, холодная постель,
Изморозь с обратной крышки гроба…
Заметает жизнь мою метель,
И не скажешь даже жалко чтобы.
Чувства умерли и тонкий слой
Белым саваном укутал землю,
И не то, чтобы совсем я злой —
Радости земной уже не внемлю.
И не отзываюсь ей душой —
Нет души, она уже замёрзла,
Мне не плохо и не хорошо,
Что живу я без восторгов слёзных.
Старость это тоже – первый снег
На полях каких-то замогильных,
Прекратился прежней жизни бег,
Но расстраиваюсь я не сильно.
На ладони жив какой-то нерв,
И снежинки, гранями сверкая,
Обратятся чередою дев,
Сколько было их – не сосчитаю.
Сколько было выпито вина,
Сколько книжек и людей хороших,
Все пустоты заметёт сполна
Этой чистой, колющей порошей.
Но не замело бы первый лёд!
Я ещё коньки свои одену,
Ну а если даже заметёт,
Упаду лицом в хмельную пену.
 

Я устал быть мужчиной

 
Я устал быть мужчиной, смертельно, до жути!
Каждый день подниматься на вражеский дот!
Что в мужской этой нашей присутствует сути
Отчего расступается встречный народ?
 
 
Вроде немощный и никакой старикашка,
Посмотрел на кого – будто дырка во лбу,
Пошевелит плечами – становится страшно,
И в любой глухомани поставит избу!
 
 
Даже в людной Москве тяжело без мужчины,
Нужен, видно, жене направляющий взгляд,
Это кажется так, что без всякой причины
Так точнёхонько к цели ракеты летят.
 
 
И ребёнку расти много легче и проще
Если смотрит родителя пристальный глаз,
Ну а если мамане известные вожжи
Попадают под хвост, что бывало не раз —
 
 
В одиночку захочет влиять на ребенка —
Папа будет смотреть ведь и со стороны!
И убитые ведь не стояли в сторонке,
А смотрели со стен сразу после войны…
 
 
«Папа, папа!» – кричит годовалая дочка,
И усталость мужская уходит сама,
Ведь никто не поставит последнюю точку,
И не сможет дитё довести до ума.
 
 
И ещё, как учили в воздушном десанте —
У мужчины одна привилегия есть:
Если время придёт, вы, пожалуйста, встаньте,
Стоя легче всегда принимается смерть!
 

Сбитый лётчик

 
Я – сбитый лётчик. Я сижу за клавой,
«Пешу стехи» и не могу летать,
Пришлось проститься с преходящей славой,
Ей не понравилась моя земная стать.
Но я смотрю: все дружно зашипели —
Вдруг заложил я мёртвую петлю!
Нет сбитых, я скажу, на самом деле,
И пусть я в штопор даже зарулю!
И Пушкина, наверное, сбивали —
В Михайловском навёрстывал порой,
А после ни креста и ни медали
Уже не нужно – и без них – герой!
И не нужны уже перо и шпага,
Достаточно лишь одного пера,
Им тоже можно проявить отвагу
С любого постоялого двора.
Держитесь, гады! Я не сбитый лётчик,
А я по прежнему отменный ас!
И пусть меня поставили на счётчик,
Но я успею выжать полный газ!
На Чёрной речке или в Кандагаре
Пускай горит подбитый самолёт,
Но сбитый лётчик всё летит в угаре
И даже небо переходит вброд.
 

Вершина

 
Мои стихи никто читать не хочет,
Непопулярен, что поделать, я,
Тогда зачем же просыпаюсь ночью
Поразмышлять над сутью бытия?
Быть может, взвыла чья-нибудь машина
Или тревоги мучают жены?
Тогда при чём здесь снежная вершина,
Что по ночам ко мне приходит в сны?
Она парит торжественно и важно
Над всякой остальною суетой,
И рядом с ней нисколечко не страшно,
И все ответы на вершине той.
Ну как не встать и не включить компьютер,
Жена пусть покупает простамол,
А я хочу дотронуться до сути
И написать: всё очень просто, мол!
Какое дело мне до ваших песен?
Но я читаю, вглядываюсь в них,
И каждый человек мне интересен,
И каждый также интересен стих.
Всё, я устал, ползу к своей вершине,
Машина снова воет напослед,
Проваливаюсь, будто бы рейсшина,
И оставляю на вершине след.
 

Старая лира

 
Почему-то никто нам не хочет платить за стихи,
За здорово живёшь заставляя ходить на Голгофу.
Между тем мы давно уже брошенные старики,
Позабывшие вкус настоящего чёрного кофе.
Но мы пишем стихи, мы фанатики рифмы и строф,
И мы знаем – без нас вам не справиться с бедами мира,
В юном возрасте не постигается суть катастроф,
А постигшим годится для песен и старая лира.
Вряд ли кто-то из нас быть захочет сегодня вождём,
Но вождей-то не видно, всё больше – слепые котята,
Ну а нам не впервой поднимать батальон под огнём,
Мы не можем смотреть, когда гибнут бездарно солдаты.
И мы пишем стихи, от которых мурашки бегут
И по коже, и глубже – писать мы не можем иначе,
Если вы не хотите терпеть этот старческий зуд,
Нападайте на нас, только знайте: получите сдачи!
Ну а лучше не надо, мы брошенные старики,
И крапаем себе графоманские глупые вирши,
Пусть вам даже читать их как будто бы и не с руки,
Только Бог вам навряд ли другою рукою напишет.
 

Камчадал

 
Я человек недюжего замеса,
Такого в этой жизни повидал!
Но только вот не понял ни бельмеса,
Как самый настоящий камчадал.
А рядышком со мной живут другие,
Особо выделяю пермяков,
Мы с ними вместе как бы не такие —
Страна неблагозвучных чудаков.
И москвичей, конечно же, немало,
И даже есть в Израиле один,
И что его особенно достало,
Что не товарищ он, а господин!
Ну, с Францией уже сто лет понятно,
В Америке, Канаде – тот же смысл,
Они бы все хотели на попятный,
Но только все упёртые, как мы.
Случалось, что ходили в рукопашный,
Прошли и Украину, и Афган,
И молимся порой на день вчерашний,
Где были пролетарии всех стран.
Была страна такая, как Россия,
Империя, потом СССР,
И пусть на всех доносы настрочили,
Но не хватило всё же высших мер!
Поэтому верните, что забрали,
Попросим по-хорошему пока,
Судьба, она как гонка в авторалли,
Не очень-то сердите чудака!
Потом уже считайте, кем хотите:
Совками или русскими людьми,
Мы выползем из наших общежитий,
А вот тогда – попробуй-ка, уйми!