Читать книгу "Русские буквы. Стихи"

Небожитель

 
Летела птица на закат,
И где-то в Лобне
Она попала невпопад
Едва не в лоб мне.
Пробил мне два стекла насквозь
Орел огромный,
И головой мотает гость
Совсем беззлобно.
Он спутал солнце на стекле
Видать, с закатом,
Наверно, птица в том грехе
Не виновата.
Хотя он ранен был стеклом,
И было больно,
Я птицу выгнал сквозь окно
Опять на волю.
Быть может, зря, быть может, нет,
Мне неизвестно,
Пришел мне через много лет
Ответ чудесный.
Однажды в южных отпусках
В Анапе где-то,
С орлом сниматься вместе стал
На пляже летом.
Узнал, мне показалось так,
Свою я птицу,
Попал орёл ли в зоопарк
Потом лечиться?
Меня он вспомнил или нет?
Хоть это вряд ли,
На голове моей сидел
Совсем обмякший,
Когда фотограф попросил
Убрать мой чубчик,
Орел мне клювом подсобил:
Узнал, голубчик…
Над «Шереметьево» гудят
И самолеты,
Быть может, тоже зарулят
Ко мне пилоты.
Ну кто же это прилетал,
Вы подскажите?
И часто ль окна разбивал
Вам небожитель?
 

Рыжий дворник

 
Рыжий дворник в расцветке лисьей
Рыжий дворик от листьев чистит.
Листья рыжие, как лисички,
Дворник гладит их по привычке:
– Ах вы маленькие лисята,
Полезайте-ка на лопату,
И костёр будет рыжий-рыжий,
А потом я вас не увижу!
Буду снег загребать лопатой,
Это будут уже зайчата…
Рыжий дворник, не выкинь номер,
Как узнаю о том, что помер,
Я куплю себе шапку лисью
И пойду выгребать те листья!
 

Осеннее настроение

 
Все окрашено краской – перила и ручки дверей,
А в автобусном парке ржавеет забытый кондуктор,
Карусель отпустила гулять всех педальных зверей,
У лошадки моей вместо сердца, наверно, редуктор.
Каждый год отражается осень в оконный витраж,
Обнажённая женщина смотрит с тоскою на тучи,
Сердце бьётся в груди и шунты открутилися аж,
Но признаемся ей, что весной она выглядит лучше.
Хорошо, хоть навоз из-под лошади не убирать —
Дворник машет метлой, по бульвару никак не проехать,
Я представил, какой бы из дворника вышел пират,
Сабля вместо метлы и тогда было б мне не до смеха!
Чайка будто «Пе-2» сковырнулась с орлиных высот,
И под воду ушла, как блесна перед носом у щуки,
А кондуктор-то был не кондуктор, а старый сексот,
В рукава погрузив без перчаток озябшие руки.
А надорванный тент, будто губы лошадки моей,
Я её пожалел – перестал колотить по педалям,
Карусель созывала обратно сбежавших зверей,
На сексота обрушились листья, как будто медали.
 

Грошик

 
Напишу я стишок хороший,
Заработаю медный грошик,
Только вряд ли заплатят денег
Вслед за Пасхою в понедельник.
И во вторник не будет тоже,
А, скорее, заедут в рожу!
Интересно, что будет в среду?
Скажут, деньги дадут к обеду?
Но не будет их даже в ужин…
Затяну я ремень потуже —
Загуляла моя копейка
По бушлатам и телогрейкам!
Неужели ни в дождь, ни в стужу
Мой стишок никому не нужен?
Все готовы послушать даром
Под гармошку и под гитару,
Почему же им жалко грошик,
За стишок мой такой хороший?
 

Давай дружить!

 
Давай дружить домами, —
Сказала тётя маме, —
И братьями, и сестрами,
И малыми и взрослыми!
А может, лучше странами,
Дорогами, вулканами,
Россией, Украиною,
Чтоб не стреляли в спину нам,
Европой и Америкой,
Без фальши и истерики,
Без брани с поножовщиной,
Без лишней безотцовщины,
С хорошими улыбками,
И золотыми рыбками,
С фатою обручальною,
И жизнью беспечальною?
Объеденим созвездья,
И точно будем вместе!
 

Пусть будут водка, сыр и колбаса

 
Пусть будут водка, сыр и колбаса,
Пусть будет «Беломор» в коробке мятой,
Пусть будут голубыми небеса,
В преддверии тринадцатой зарплаты.
Пусть будут СЭВ и СССР,
И пиво подогретое на Невском,
И милое «товарищ», а не «сэр»,
И Ленинград без Питера с довеском.
Пусть будут санаторий и профком,
И пионеры пусть пройдутся строем,
И пусть не буду здесь я дураком,
А буду я в стране своей героем!
 

Чудный вечер

 
Что за чудный вечер – так какого черта
Рим уже не Третий, но и не четвертый!
Отчего я ною – дал же Бог пол-века,
Не полезу к Ною – буду человеком!
Как собаки пьяны, оттого бессмертны,
И среди бурьяна нас целуют ветры.
И среди крапивы, и среди полыни
Если были живы, будем жить и ныне!
Может нам и рано выпало родиться —
Нам на дне стакана видится жар-птица!
Что несет по свету этот русский ветер —
Рима эстафету или миру сети?
Что там за дорога в бездну убегает?
Велики от Бога – без конца и края!
Мне не слишком больно уходить до срока —
По первопрестольной разнесет сорока!
Ветер правит миром, вечный русский ветер,
Пусть чужая лира нам поёт о смерти!
 

Перспектива для Шарика

 
Ушли из колхоза однажды коровы,
За ними и овцы отправились в путь,
Последним наладился мерин здоровый,
Хоть старый уже, но дойдёт как-нибудь.
 
 
Понурый, он мимо бредёт сельсовета,
Лежит там у будки ободранный пес.
Спросил: «Ну а ты-то чьего ждешь совета?
Давно б свои ноги отсюда унес!»
 
 
Но пёс почесал задней лапой за ухом:
«Открылся вдруг ряд перспектив у меня!»
Здесь о перспективах ни сном и ни духом —
Последняя с голоду сдохла свинья.
 
 
Но пёсик подслушал: бухгалтер колхозный
Сказал председателю что-то про мать,
А после добавил на полном серьезе:
«У Шарика скоро мы будем сосать!»
 
 
Мораль здесь простая, как та перспектива
Колхозной собаке открылась что вдруг:
Не стоит нам в рынок настолько ретиво
Стремиться загнать всё живое вокруг.
 

Здравствуй зона, Новый год!

 
Кум на зоне ходит тучей:
От хозяина приказ,
Пусть в ГУИНе самый лучший
Будет Новый Год у нас!
Со Снегурочкой понятно —
Петухов у нас комплект,
С Дед Морозом аккуратно:
Должен быть авторитет.
Есть смотрящий, сам не молод,
Но уж больно он худой,
Двадцать ходок в лютый холод
Не прикроешь бородой!
Есть потолще вор в законе —
С погонялом Богомол,
Но чурек, а в русской зоне
Прокатил бы лишь хохол…
Остальные – доходяги,
Ну какой тут Дед Мороз!
Вот хозяину б отваги:
Без балды – его вопрос!
Он один на зоне толстый,
Сразу видно – жрет за всех,
А у нас и праздник постный,
Зекам ведь не до утех!
Уболтали – вышел Дедом
Вместе с тощим петухом,
Тот за лишних два обеда
Бил высоким каблуком.
Громко хлопала босота
В нашей хате, но не вся:
Не у всех было охота
Лапы бить за порося!
А наутро, кто не хлопал
Час промёрзли на плацу,
Кум орал – порвет им что-то
И оставит по яйцу!
Петуха отжарим дружно,
Что нам кум, пошёл он на…
Новый год прошёл, как нужно,
А беда – на всех одна!
 

Имбецилы

 
Меж Харибдою и Сциллой
Проплывают имбецилы,
Новый пролетариат,
Каждый счастлив и богат!
Экономика остыла
И позвали имбецила,
Он и будет потреблять
Всё вокруг, едрёна мать!
Не страшны ему напасти
В интернете копипастит,
И к тому же он поэт
В довершенье прочих бед!
Нынче делают погоду
Эти самые уроды,
Имбецилы – сильный тренд
На сегодняшний момент!
А война когда-то будет —
Без неё не могут люди —
Отползёт наш имбецил
Со своею справкой в тыл.
В первые ряды пехоты
Встанут только идиоты,
Кто не пойман, тот не вор —
Весь естественный отбор!
 

Хватит, перестраиваться, братцы!

 
Мне вчера сказали, что в России
Началась Гражданская война,
Вы чего опять наколбасили?
Передрались снова нахрена?
Хватит развращать туркмен, дээсы-
Нет братоубийственной войне,
Сонька Шпильман из второго ДЭЗа
Не дает уже неделю мне.
Хватит, перестраиваться, братцы!
Все прилавки водкою полны!
Что-то психи стали волноваться —
Не дошло бы вправду до войны…
 

1986

После двух перестроек

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, —

Воля улыбнется!

Полицейский! Будь покоен —

Старый гнет вернется…

Саша Чёрный,

1905 г.

 
Спокойно читаю, с терпением стоика
На каждом заборе девиз – перестроика,
Я даже встречал уже двух параноиков
Со сдвинутой крышей в связи с перестроикой.
Встречает страна краснозвездного воина
Одной газводой, до того перестроена,
И каждая бл@дь, проявляя идейность,
Включается в индивидуальную деятельность.
Седого полковника госбезопасности
Учат работать в условиях гласности,
На дачах министры и прочая братия
Нерусское слово твердят – демократия.
Но что за дедок там приткнулся у стоек:
Не тот, что сидел после двух перестроек?
 

1985 г.

Тяжело в деревне без нагана

 
Тяжело в деревне без нагана,
Как на ранчо тяжело без кольта,
Я шарахаюсь по жизни пьяным,
Потому что трезвым быть увольте.
От качалки детской до могилы
Расстоянье очень небольшое,
Мне на этом свете всё постыло,
Если я умру, то лучше стоя.
Я бронежилет подбил овчиной,
И маслят насыпал, будто стружек,
Если придерутся без причины,
Встречу я врага во всеоружье.
Пусть стреляют в сердце из обреза,
Или в ягодицу из берданки,
Я смогу их из нагана срезать
Выдам, сколько нужно, на баранки.
Ну а если в лоб меня приложат,
Упаду под ноги хулигана,
Только я его запомню рожу
На том свете всё равно достану!
Увязает мир наш в паутине,
От Камчатки и до Казахстана,
Скоро будет, как на Украине —
Никуда не выйти без нагана!
 

Читая: http://www.stihi.ru/2015/03/25/214

Я толстых книг давно уж не читаю

«Обременённое…", (Евгений Клюзов).

 
Я толстых книг давно уж не читаю
И тонких не читаю тоже я,
В метро не езжу – только на трамвае:
Съедает тошнотворность бытия.
 
 
В театрах – Марки, но не те, что с евро,
Хотя и корень, в общем-то, один,
Увидев бабу надрываю плевру,
Как Мао увидав Дэн Сяопин.
 
 
Мы ждали революции культурной,
Но нынче на культуру дефицит,
В театр леди прет с мускулатурой
Такой, что разлетается софит!
 
 
Хайтеки, гаджеты и греческие шубы,
Кассандры и болельщики Кремля,
Я как ребенок надуваю губы,
Но почему-то вертится Земля.
 
 
Младенцы во дворцах, как и на сцене…
Куплю я колы на последний грош,
Не сомневаясь ни одним мгновеньем,
Что голову ты ей не проведешь.
 
 
Я в лампочках растаю на бульваре,
Погода преподносит мне сюрприз,
И я готов без театральных арий
Всем показать своей души стриптиз.
 
 
Идет на слом привычная эпоха,
Вот Гоголь, Пушкин, посередке – я.
…Ну что рожу я на последнем вздохе?
Да не рожу, наверно, ни ху@!
 

Перестроечное

 
Бурлит нутро, болит печенка
И на работу не стоит,
И обижается девчонка…
Разут, раздет, избит, разбит.
Иду на дно вслед за Уль-Хаком*,
Лечу туда, где бьют ДС**,
А впереди – лишь фига с маком,
А позади – лишь фига без.
Но кто там на крыло мостится,
Не видно ли знакомых лиц?
Ба! Да любимая девица —
Зажав мотор меж ягодиц…
А это значит – шабаш будет,
На Лысой, дьявол, строй бардак:
В политбюро есть наши люди,
И скоро будет все не так…
 

1987 г.

* Зия Уль-Хак, президент Пакистана, в 1987 году

разбился на самолете после того, как слетал в

Москву

** Демократический Союз Валерии Новодворской

На дворе трава

 
У меня сегодня юбилей.
В жизнь не догадаетесь – какой!
Ну-ка, минералочки налей
В рюмку недрожащею рукой!
Просто я три года, как не пью.
Для кого-то, может, ерунда:
Надо же, какому соловью
Кто-то наверху продлил года!
Только дело вовсе и не в том,
Сколько и чего не написал,
И чего не уложилось в том,
Где сырой и хлипкий матерьял.
Мне достаточно, что я могу
Быть хозяином в своем дому,
И прервать очередной загул,
Что так вреден сердцу и уму.
Я отчаяннейший из гуляк,
Подворотен и подъездов бог,
Легок на расправу и кулак,
И совсем при том не одинок.
Но всему, наверно, мера есть,
Хулиганству и дурной любви,
Пить уметь – заслуга ведь невесть,
Как и смысл фразы «се ля ви».
Жизнь она отнюдь не такова,
Нужно только просто бросить пить,
И увидишь: на дворе трава,
На траве дрова пора пилить…
 

Я бросил пить

 
Я бросил пить уже как больше года
Не потому, что выбился из сил:
Цистерну выпил я со спиртзавода,
А после просто взял и прекратил!
Я долго пил, со вкусом и сноровкой,
Смеялась мать: он пьет так лет с пяти!
Быть может я родился с пол-литровкой,
Но перестал: и с этим не шути!
И не вшивал я никуда торпеду,
И свечку не засовывал в анал,
И бросил пить я не назло соседу,
И в клубе анонимном не бывал.
Попробуйте-ка, тридцать лет попейте,
А лучше сорок или пятьдесят,
Потом бутылку об асфальт разбейте,
Потом в уме так целый год подряд.
Зачем, вы спросите? Так очень просто:
Хотел и бросил, честно говорю,
И ваши никудышние вопросы
Признаюсь сразу – мне по фонарю.
Я не хожу в театр или баню,
Не занимаюсь спортом никаким,
В безалкогольном не был ресторане,
Я бросил пить – о том поговорим!
Готов я говорить об этом всюду,
Хотите, слушайте, хотите – нет,
Для собутыльников я стал иудой,
Для них мой самый пламенный привет!
Жена меня не поняла сначала —
Подумала, что снова родилась,
Детей она, понятно, не рожала,
А тут гляжу, под старость собралась.
Не для того я бросил пить, признаюсь,
Что испугался: оборвётся нить,
Никем я в жизни быть не собираюсь,
А буду просто тем, кто бросил пить!
 

Коза на Арбате

И, у блудившей по Арбату,

картинка выбила слезу:

мужчинка, что бухал без даты,

вёл на верёвочке козу.

Евгений Клюзов

 
Мужчинка, что бухал без даты,
Стихи читает на Арбате.
Про Машеньку и про козу
И вышиб не одну слезу,
И не одну копейку тоже.
А пару раз набили рожу —
Так это, может быть, пиар,
Зато достойный гонорар:
Пошел за угол, вставил дудку
И будто бы сыграл побудку.
В глазах – родимая Рязань —
Недаром пил такую дрянь!
В стихах же рифма неизбита:
Брусчатка, козии копыта,
Верёвочка, мужчинка, скот —
Рыдает пьяный идиот!
А весь Арбат вокруг балдеет,
И не такую ахинею
Здесь продают за три рубля —
Свихнулась родина моя!
Когда мужик уйдет с Арбата
И из Москвы? Была бы хата,
Была бы Маша и коза,
Не стал бы заливать глаза.
 

Таракан в стакане

«Пропащее…", (Евгений Клюзов).

 
Я становлюсь на четвереньки,
Ну чем я вам не таракан?
Намедни, правда, что за бредни!
Натерли маслом мой стакан.
Туда я вполз, обратно – кукишь,
Недаром говорят, что знать
Всем нужно, перед тем как вступишь:
А как ты будешь выступать?
Вот два листа уже пропали,
Ну, не печатных, всё же вот…
Один, я помню под селёдку
Забрал какой-то обормот,
А может там «Мгновенья» были,
Ну, о которых свысока
Не нужно думать, чтоб не сплыли,
Когда секунда коротка.
С селедкой лист: с зарубкой мета,
Вообще, наверно, на века,
Что, обижаете поэта,
Кого кольчужка коротка?
А что стакан? Его держали
Брезгливо пальцами двумя,
Но только вот не замечали,
Сидящего на дне… меня.
Но я еще залезу в глотку!
Я напишу еще стихи!
Одну лишь только дёрну сотку
За прошлые свои грехи…
 

Синее

Синий вечер гуляет над лугом

Евгений Староверов

 
Женька Синий гуляет в деревне,
А названье деревни – Хмели,
Деревенской синюшной царевне
Всё отдал, а теперь на мели.
Целовал её в синие груди,
А потом и пониже ещё
И хотел утопиться в запруде,
Но в Хмелях суицид запрещён.
А наутро он розовым станет
Или чёрным – поди угадай,
И забудет вчерашнюю Маню
Деревенский хмельной негодяй.
И забудет про пьянку с наганом,
Будет тыкать перстом в интернет,
И в обнимку с похмельным стаканом
«Синий вечер» напишет сонет.
 

У меня есть маленькая тайна

 
У меня есть маленькая тайна
Я пишу стихи всего лишь год.
Что-то там в кафешке привокзальной
Раньше я читал, смешив народ.
А потом я бросил пить и – нате!
Стал почти взаправдашний поэт,
Поначалу было мат на мате —
Что-ни стих – шансоновый куплет.
Но потом я быстро оклемался,
Вспомнил Блока, Фета, то да сё,
Затянула эта кутерьма вся,
Стал в пруду маститым карасём.
Ну, до щуки плыть, конечно, долго,
Да и не хочу я щукой быть,
Мне плевать, скажу, на чувство долга,
Не засасывал бы только быт.
А еще работу я забросил,
Чтобы тунеядцем не прослыть,
Или избежать других вопросов,
Стал слова нанизывать на нить.
От меня все разом поотстали,
Чтоб в России человеком стать
Не нужны ни званья ни медали —
Тут поэт – особенная стать!
А непьющий – так почти что классик!
Интернет ещё ложится в масть,
Пусть поэты и бездарны в массе,
Что из нас получится, как знать?
Так что я пишу стихи в охотку,
Пусть мой номер в пять и боле цифр,
Я уже давно забыл про водку,
Не напоминайте, подлецы!
 

Для милых дам – у нас Агдам

 
«Солнцедар» и «Три семерки»
Пить уже не по годам,
Но всегда стоит за шторкой
У меня портвейн «Агдам».
 
 
Для милых дам —
У нас «Агдам»,
Вот скажешь: «Дам!»
Налью «Агдам»!
 
 
Я «Стрелецкую» и водку
Не беру четвёртый год,
Накачу «Агдама» сотку
Импотенция пройдет!
 
 
Для милых дам —
У нас «Агдам»,
Вот скажешь: «Дам!»
Налью «Агдам»!
 
 
Пьют все виски и текилу,
Ну а я один «Агдам»,
Украину захватили,
А Россию не отдам!
 
 
Для милых дам —
У нас «Агдам»,
Вот скажешь: «Дам!»
Налью «Агдам»!
 

Верхним транспортом

 
Не затянуть меня уже под землю спьяну,
Мне для чего-то очень нужен горизонт,
Свое на Пушкинской, наверно, отбуянил,
Мне поэтический давно не нужен понт.
 
 
Я верхним транспортом приеду на работу,
Слегка здоровье подлечу с утра пивком,
Поэтом быть уже пропала вся охота,
Чтоб всюду бегать, как Есенин босиком.
 
 
Хотя мы оба с ним с Тверского околотка,
Не опускался глубоко ещё Сергей,
Хоть в Елисеевский ходили мы за водкой,
Его в метро не зажимало меж дверей.
 
 
Сойти на Чеховской красавцем и поэтом?
Да вы смеетесь надо мною, господа!
Конечно, можно по Тверской кабриолетом,
Но чтоб в метро пойти с похмелья – никогда!
 

Армагеддон

Я устал от двадцатого века,

От его окровавленных рек,

И зачем мне права человека,

Я давно уже не человек…

Владимир Соколов

Мне на плечи бросается век-волкодав…

Осип Мандельштам

 
То двадцатый век нам не по нраву,
То Армагеддон не по нутру,
То нас забирают не по праву,
То не похмеляют поутру…
Он не дьявол, не его апостол,
Он всего лишь наш двадцатый век!
Прошлого стыдиться очень просто,
Но не прошлым грешен человек.
Он не грешен даже Сталинградом
Или «Курском», что ушёл на дно,
Грешен только тем, что сделать надо
Будет, предстоит и суждено.
Суждено опять в крови по локоть?
Суждено опять на Колыму?
Будем или акать, или окать —
Кто из нас за что пойдет в тюрьму?
Двадцать первый век нам не подсказка,
И, тем более, он не судья,
Он совсем не ожившая сказка
И не ангел из небытия.
Целый век списавши на поруки
Будущим векам, мы уползли,
Завещая детям наши муки,
Только знаем мы про это ли?
Будет новый век страшнее прежних?
Снова прыгнет, будто волкодав?
Или будет шамкать, словно Брежнев,
Брови изумлённые подняв?
Кто там вместо Моники Левински,
Прищемившей зипером Белград?
Или в дикий ужас украинский
Мы пошли, как будто в детский сад?
Реки крови – вовсе не забава,
Колыма – совсем не ерунда,
Только это всё – одна оправа,
Линзы лишь не вставили туда.
И глаза не вставили живые,
Чтобы мы не ужаснулись враз,
Но просили ли полуслепые,
Чтобы их совсем лишили глаз?
Он не станет отвечать за брата —
Двадцать первый, вновь пришедший век,
А иначе точно без возврата
Ты пропал навеки, человек!
 

Великое переселение народов

 
Переселяются народы —
Бегут сирийцы и хохлы.
На берег их выносят воды,
На петлях вяжутся узлы.
Геополитика в угаре,
История в крутом пике,
И пятна красные на шаре,
И трупы синие в реке.
Высокоточные ракеты
Указывают нужный путь,
Бегут во все концы планеты,
Но только все ли добегут?
И лезут со своим уставом
И в динамитных поясах,
И вот уже тревожно стало
В спокойных ранее местах.
Переселение народов.
Великое? Да кто бы знал,
И в прежние бывало годы,
Бежал и римлянин, и галл.
И русские бежали тоже,
Хотим признаться или нет,
Потомки наши с новой кожей
Объехали весь белый свет.
И русских деток выносило
В Константинополе на пляж,
И мать по-русски голосила
Так, что в висках ломило аж.
На Колыму переселяли,
Держались дети за подол,
Их лица до сих пор сияют,
Промёрзший украшая дол.
Ну а Харбин? Ничем не лучше,
Там нынче русских вовсе нет,
Сперва казалось выпал случай,
И выигрышным был билет.
В Париже Мекка иностранцам!
И русские пошли туда,
Потом фашист явился с ранцем,
И закатилась их звезда.
Ах, русский мир! Скажите, где он?
Австралия и Парагвай?
Какое царство строит демон,
Вбивая русских вместо свай?
И вот сирийцы, украинцы,
Ливийцы, сербы, кто ещё?
Из мерзлоты сияют лица
Здесь у любого за плечом.
 

Нам во хмелю мерещится дракон

 
Мы дети перешедших Рубикон!
Те, кто остались, сгинули в столетьях,
А мы судьбу поставили на кон,
И не позволили ей кануть в нети!
И пусть у нас всего один закон,
И Рим один, хоть, может, он и третий,
Мы – дети перешедших Рубикон,
Пусть не одним земное солнце светит!
Нам во хмелю мерещится дракон,
Но мы идём на смерть не за чекушку,
Мы дети перешедших Рубикон,
На Колыме, Кавказе и на Кушке!
Из черепов в Донбассе террикон,
С него нам виден неприступный берег,
Мы дети перешедших Рубикон,
Мы сами – покорители Америк!
Одежды не из дорогих сукон,
И в дыры ветер океанский свищет,
Мы дети перешедших Рубикон
И доплывём с пробоиною в днище.
И пусть кладут в яичницу бекон,
А мы опять на ленинградской пайке,
Мы дети перешедших Рубикон
И мы закрутим на планете гайки!
 

Возвращение гиперборейцев

 
Гиперборейцы хлынули в Россию,
На родину – к знакомым берегам.
Конечно, президента попросили,
А, может, тот гипербореец сам.
Россия не умрёт от потепленья,
И Мурманск, и Архангельск не умрут,
И жители увидят с изумленьем
Что и купаться можно будет тут.
У нас с тюленем родственные души,
Нам без воды и рыбы невпротык,
И пусть у нас одна шестая суши
И самый крупный в мире материк.
Когда-то мы от холода бежали,
Кто в Индию, кто на Пелопоннес,
Но записали в сумрачных скрижалях,
Что возвратимся в свой любимый лес.
Вернёмся мы, красивые как боги,
И поцелуем гальку безо льда,
Какие больше могут быть тревоги,
Когда такая тёплая вода.
Мы подмигнём друзьям своим дельфинам,
А мишкам шкуры перекрасим вмиг,
И не боятся пусть соседи финны,
Когда услышат их свирепый рык.