Читать книгу "Русские буквы. Стихи"

Большая игра

 
Когда все умрут и закончится эта игра.
Большая игра, что ведется и на Украине.
И даже в Шотландии, той, что случайно с утра
Чуть было не стала свободной страною отныне.
Но станет еще, ведь пока что не умерли все.
И на Украине пока что не слышно о штиле.
А Юнион-Джек – он по-прежнему в полной красе,
Андреевский флаг на «Авроре» пока не спустили…
И американцы – преемники этой игры.
Они – неофиты, и верят случайному фарту.
Но это закончится с определенной поры —
Готовы ли янки серьезно поставить на карту?
А карта английская бита, признаться, давно.
Шотландцы с волынками над королевой смеются,
И в Белфасте длится полвека немое кино,
Глаза у Дианы застыли, как синие блюдца.
Умрет королева, скажите, что будет потом?
Плюгавенький внук с черно-красной повязкой нациста?
Опять в Балаклаву поедет убойным скотом,
Где легкая конница сгинула во поле чистом?
Когда все умрут – это значит и ты ведь, и я.
Мы все игроки и, быть может, чрезмерно азартны.
А что, остановится разве старушка Земля,
Когда обнаружит в колоде крапленые карты?
 

Вновь семнадцатый год

 
Вновь семнадцатый год. Неужели семнадцатый год?
И по дате подходит, а главное по настроенью.
Как пришибленный ходит измученный русский народ,
Подбирается к горлу известная точка кипенья.
Не подходит опять этим русским общественный строй,
Ну и что с нами делать: глобально бомбить, не иначе?
А хохлам – тем попроще, у них генетический сбой,
И они на майдане любую войну перескачут.
И на лётчиков бабы опять необычно глядят,
И опять офицеры в чести и стоят, подбоченясь,
Вызывает, как в детстве, тревожные чувства звезда,
Проступает опять на груди в окровавленной пене.
Новый шанс доказать, то что русские есть на Земле,
Пусть и смотрят со страхом, но в этом – частица надежды,
Если кто-то начнёт ковырять во вчерашней золе,
Им никак не узнать, то что белыми были одежды.
Вновь семнадцатый год. Неужели семнадцатый год?
Я стою на «Авроре», она ещё не затонула,
Петербург захлестнуло обилие бед и невзгод,
И Нева будто кошка лицо на прощанье лизнула.
Всё ещё впереди, наступает семнадцатый год!
Неужели опять всё в России начнётся сначала?
Вы построили плот, ну а мы по старинке и вброд,
Ну а вам пожелаем спокойно доплыть до причала.
 

Древний миф

 
Уходим, как в последний путь —
Пиши, писец: «Пришли варяги…»,
Ведь это только на бумаге
Не жаль нам прошлого ничуть.
Не жаль нам Киев и Кавказ,
Не жаль Ферганскую долину,
Но кто-то нам глазеет в спину,
Кому бумага не указ.
Варягам этим не понять,
Что на Руси их карта бита,
Скулит гуцульская трембита
Как обезумевшая мать.
Варяги, немцы, татарва,
Хазары, греки, англичане,
Им часто здесь везло вначале,
Но это только лишь сперва.
Прилив чередовал отлив,
Луна как будто кругом ходит,
И возвращают все Володи
О Красном Солнце древний миф.
 

Товарищ Сталин был не театрал

 
Товарищ Сталин был не театрал,
Но пьеску выделял одну во МХАТе,
«Дни Турбиных» – так пьесу ту назвал
Из Киева приехавший писатель4242
  М. Булгаков


[Закрыть].
Ходил на эту пьесу много раз,
Хотел понять её товарищ Сталин,
Он по национальностям горазд,
Но от хохлов особенно устал он.
И слово тут не про голодомор,
А про всеукраинскую идею,
Её им кто-то с Запада припёр,
Товарищ Сталин выявил злодея.
Всё после подтвердилось много раз —
Украинцы Союз наш развалили,
Но сталинский не обманулся глаз,
Вопрос поставлен прямо: «Или – или».
И тост подняв «За русский наш народ!»,
За нас товарищ Сталин выбор сделал,
А всё могло пойти наоборот,
Прям как сейчас, но только в сорок первом!
Есть вещего Олега в пьесе песнь,
И есть язык украинский «великий»,
И киевская есть там евроспесь,
И русские растерянные лики.
Товарищ Сталин это рассмотрел,
Шестнадцать раз сходив на эту пьесу!
И начался великий передел
Как раз после семнадцатого съезда.
И дело даже вовсе не в хохлах,
А дело то как раз – в самой России!
И в том, что мы как будто впопыхах
Отдали бренд свой – нас и не просили.
Нет, не обманешь, русский МЫ народ!
Украинцы вы? Ну – и ради бога,
Но мы не пустим никого вперед,
Возвыситься над нами – цель убога.
Союз собрала нерушимый Русь,
Не Киевская – попрошу заметить!
Москва – Россия! За неё борюсь,
А Киев – он всего лишь город третий.
Хохол учён был к времени тому,
Интеллигенция российская – тем паче,
А Гитлер думал, как и почему
Давать славяне научились сдачи?
Не отколол он русских от хохлов,
Хотя, признаемся, попытки были,
Но не нашёл тогда он нужных слов,
Чтоб разделить нас чисто в римском стиле.
Сейчас – нашли. И кто? Ты посмотри!
Не Гитлер с Геббельсом, а… Дженни Псаки!
И подвывают Дженни изнутри
Различные продажные писаки!
Я тоже песню пел из «Турбиных»
О том, как были мы тогда наивны,
Что генералам пусть придёт во сны
Заместо сводок их оперативных.
Пока мы не проспали всё вокруг,
И идентифицируют Россию,
Мы скажем Киеву: «Ты успокойся, друг,
Пока мы Сталина в театр не пригласили!»
 

Рюрик

 
Они не были прямей и строже,
И волос был их не цвета стали:
Устали бить мы друг другу рожи
И третью силу к себе позвали.
Быть может, русы – кто их там знает,
Для нас – варяги да иноземцы,
И пусть они управляют нами,
Хотя, конечно, что взять с них – немцы!
А нас – два племени разной крови,
И примирить нас никто не в силах,
А этот третий – пусть хмурит брови,
Но пусть запомнит, что третий – лишний!
С тех пор в России такой порядок,
Но помнят все, что бывали были,
Когда, устав от чужих нападок,
Мы поднимались и немцы выли!
Но было всем нам при том удобно
Из двух листков составлять соцветье,
А на престоле как месте лобном
Всегда болтался какой-то третий.
Тогда не знали бинарных газов,
Сильнее штука, чем «Фауст» Гёте,
Смешаешь если, взорвутся сразу,
…И снова бьем мы друг другу рожи!
 

День гражданской обороны

4 октября, в день расстрела Белого дома, был праздник – День Гражданской обороны СССР

 
Сегодня день Гражданской обороны,
И танки бьют по гражданам в упор.
Над всей Москвой раскаркались вороны
И крик стоит, и плач, и стон и ор.
И черный дым стоит над Белым домом,
Останки из Останкина везут,
А с танка Зевс, в удобном, мягком шлеме,
В Москву швыряет динамит, как в пруд.
А завтра день Гражданской панихиды
И будет Русь звонить в колокола
И снова всем она простит обиды,
Как снимут в этот раз ее с кола.
Она поднимет сломаные руки
И всех простит, и всех перекрестит,
Но только сыновья ее и внуки
Вновь не услышат тех ее молитв.
 

1993 г.

Может, русским был Иисус Христос?

В подмосковном посёлке появился

снеговик, у которого в

сердце торчал хвост трески

 
За что же многие Христа не любят?
Быть может, русским был Иисус Христос?
Подкинули предателя Иуду,
Как снежной бабе в сердце – рыбий хвост…
 
 
Ну, снеговик, конечно, не икона,
Но древнее земное божество,
И мало на башке ведра со звоном,
Так и ещё пронзённым стой хвостом!
 
 
Христос жил с рыбаками, что известно,
И нам намёк понятен на него,
На юге снега нету повсеместно —
Всё ясно, из России паренёк…
 
 
А может, намекают на поэта?
С Камчатки, мол, отсюда рыбий хвост,
Я благодарен вам, друзья, за это,
Я по рождению почти Иисус Христос.
 
 
Родился одновременно с Иисусом,
В Христовое, поправлюсь, Рождество,
А то, что на Камчатке нужно русским,
Кому-то не понять, что из того?
 
 
Плацдарм для освоенья мира,
А может, Новый Иерусалим!
Не слушают простуженную лиру,
Но я, как снеговик невозмутим…
 

Подкова

 
А меня поставили к стенке.
Расстреляли, за что – не знаю!
Поутру продираю зенки
И не вспомню никак со сна я.
Да так может оно и лучше,
Что тут думать, виновен нешто?
Ну какой закопёрщик путча,
Я простой обыватель здешний!
Офицера убить до сроку —
Не носить ему эполета,
Жаль убить работягу, доку,
А чего не убить поэта?
Да, поэта, наверно, можно,
Он ничто, он пустое место,
Не отправят и в край острожный,
Без поэтов в острогах тесно!
Вот же дрянь родила маманя,
Даже пулю им жалко тратить —
Только песни умел горланить,
Погорланил чуток и хватит!
Я подумал: убьют попутно,
И старания их впустую —
Мне у стенки стоять уютно,
Я вины за собой не чую!
Лишь однажды решают люди —
Если стал белый свет немилым,
Что у стенки им лучше будет —
Не заставят копать могилу.
Ну, убили, и что такого,
Для чего-то ведь это нужно?
Зря, наверно, прибил подкову
Я на двери своей наружной!
Но когда мне глаза закрыли,
Чтобы, значит, не видел смерти,
То почуял я – кони в мыле,
И не кони, скорей, а черти!
 

Черные розы

«Я буду долго гнать велосипед…»

Н. Рубцов

 
Вы слышали? Америке привет!
Европу тоже ждут метаморфозы,
Вчера я видел: русский президент
На рынке покупал четыре розы.
Все розы – чёрные, я разглядел,
Возможно – траур, а, скорей, со смыслом,
РВСН остались не у дел,
Как баба без ведра, но с коромыслом.
Ну, роза первая, понятно дядя Том,
Чью хижину достраивал наш Ленин,
А Маяковский русским языком
Его грозился отучить от лени.
Вторая роза – Мартин Лютер Кинг,
Его убили люди в капюшонах,
А тех, что танцевали блюз и свинг
Все принимали за умалишенных.
А третяя – папаша Дювалье,
При нем Гаити всех доела белых,
Читал, возможно, Шарля Монтескье,
Но девочек любил он загорелых.
И, наконец, последний президент,
Последним тот, что поцелует знамя,
В химической таблице элемент
Теперь, возможно, назовут Обамий.
Я буду долго гнать велосипед,
В честь завершенья ядерной угрозы…
Но я проснулся – кличут на обед,
А на окне стоят четыре розы.
 

Ночные волки в Польше

 
«Ночные волки» мы и едем на Берлин!
Европа в панике – чего же вы хотели?
Откуда-то из северных долин
Припрутся русские в семейные мотели.
Да байкеры ещё – сплошная вонь!
Мотоциклеты, как «тридцатьчетвёрки»,
Пусть местная гоняет шелупонь,
А этим – нефиг, да к тому же – волки!
Была разведка – «чёрные ножи»,
Что обгоняла танки Лелюшенко,
Вот и пристали: вынь и покажи,
Что в багаже и приперают к стенке.
И вывернули даже все носки,
Наверно, удивились: где портянки?
За пять часов подохнешь от тоски,
Жалея лишь о том, что не на танке!
На журналистов польских нам плевать,
Своих мы тоже не особо любим,
У этих же особенная стать:
Они считают, русские – не люди!
А мы не претендуем – волки мы!
И всем рекомендуем нас бояться —
Сбежали от тюрьмы и от сумы
На пламенных моторах тунеядцы!
Вы с русофобией достали всех уже,
Мы вам назло пересечём границы,
Не первый раз Европа в неглиже
Заглядывает в пасмурные лица!
«Ночные волки» – это навсегда,
Пора привыкнуть бюргерам и панам,
Что можно говорить лишь только «да»
В танкистских шлёмах сумрачным Иванам!
 

Человек прибрежный

 
Вы спросите, как он себе рай представляет, любого,
Он вам скажет про море, про солнце и желтый песок,
Если в Библии было какое-то первое слово,
То второе был «берег», человек его в сердце берёг.
 
 
Путь один остается – по берегу синего моря,
Огибая в пути оконечности материков,
Так и шёл человек, убегая от сильного горя,
Это был его путь в протяжении многих веков.
 
 
У любого из нас в сердце есть этот берег заветный,
Это берег мечты, или берег до боли родной,
Путеводная нить, что на суше едва ли заметна,
Но по берегу ты непременно вернешься домой.
 
 
Не подумайте, что презираю людей сухопутных,
Берег есть у реки, у журчащего даже ручья,
Берег есть у мечты, у счастливых и даже беспутных,
Берег – это твой дом, твой народ и, конечно, семья.
 
 
Пусть летают по небу большие красивые птицы,
А по морю плывут и пускают фонтаны киты,
А на суше пусть лев с молодую милуется львицей,
Человечеству всё ж, тем не менее, есть где пройти.
 

Динозавры улетели по воздуху

 
Я не знаю дорогу, которой бредут тараканы,
Мне неведом тот путь, по какому ушёл динозавр,
Только у петуха, что орёт где-то голосом пьяным,
Чешуёй динозавра как будто покрыта нога.
 
 
Тараканью тропу нам искать, я скажу, бесполезно,
А найдем – завалила, окажется, тропку труха!
Петушиному подвигу можно завидовать честно,
Только из динозавра не хочется мне в петуха!
 
 
Улетели, возможно, по воздуху все динозавры,
Превратились в пернатых и встали они на крыло,
А кому не достались ни птичии перья, ни лавры,
Тараканами стали, возможно, все до одного.
 
 
Или крысами – в сущности, выжили, всё-таки крысы,
Я скажу, что не вижу зазорного в том ничего,
Если только случатся опять на земле катаклизмы,
Превращаться не знаю нам лучше на свете в кого.
 
 
Не хочу быть орлом или даже морским альбатросом,
И орать, словно я – обойдённый кастрацией кот,
Мог бы морем уйти, только вот остается вопросом,
Почему сухопутным был кит, а не наоборот.
 

Семнадцатый год

Навстречу 100-летию обеих

революций 1917 года.

 
Все ругают семнадцатый год.
Я, представьте себе, не ругаю,
Мы по-прежнему русский народ,
Но Россия, наверно, другая.
Я рабочий в душе человек
И с презреньем гляжу на мажоров,
Не один будет нужен нам век,
Чтоб в дворян переделать майоров.
Я не левый, Христос упаси,
Не сочувствующий коммунистам,
Только вижу, мы сбились с пути,
Заплутали, как во поле чистом.
Наплодили бездельников тьму,
Дармоедов на шею сажаем,
И, признаюсь, никак не пойму,
Толку что нам от этого рая?
Пусть Америка так и живёт,
Ей конец предрекают кошмарный,
Но один хоть рабочий народ
Проживает на двуполушарной?
Я встречаю семнадцатый год
Только стоя и пью за Россию!
На экране твердит идиот
Про террор, но его не спросили!
Пусть Россия осудит сама
Террористов и коммунистов,
Мне покуда хватило ума,
И от крови остался я чистым.
Но раз нужен России террор,
Подружился бы тоже с чекистом.
Пусть поставит мне это в укор
Здесь какой-нибудь критик речистый.
– Где там, Блюмкин, наган твой, пошли,
Постреляем буржуйскую сволочь!
А потом пусть знакомое «Пли!»
Мне вернётся в расстрельную полночь.
 

Враг у ворот

Областные

Советы Восточной и Южной Украины

выбросили

призыв «Враг у ворот!»

 
Враг у ворот! Ничто так нас не сдружит,
Как этот древний праславянский код,
Теперь, наверное, любое сдюжит
Разъединенный было наш народ.
Да, Украина – русское подбрюшье,
Немножечко покрытое сальцой,
Но повод это со штыками ружья
Втыкать с одной войны и до другой?
Враг у ворот! Забыты разногласья,
Один язык, один пароль, один приказ,
И от Поморья и до Закавказья
Не надо обучать, что делать, нас.
Тут генами заложены повадки,
Все повторяется в который раз уже:
За саблю, за обрез, за автомат ли,
И на одном казачьем кураже!
Враг у ворот! Да нам какое дело,
Хороший Гитлер или же плохой,
Он прет вперёд напористо и смело,
И даром то, что в петлю головой!
Навальный поддержал майданных братьев —
Ну что еще могу сказать: дурак!
Конец приходит на Руси дебатам,
Когда на Киев нападает враг.
 

03.12.2013

Самостийный перепляс

 
Два прихлопа, три притопа —
Называется гопак!
Танцевали так с потопа,
Кто не пляшет – тот и враг!
Самостийной Украине
Нужен этот перепляс,
Чтоб быстрее от России
Отделил бы Запад нас.
Шаровары, чуб и сало —
Разве мало для того,
Доказать чтоб – не осталось
В нас от русских ничего!
Ну а русская присядка,
Это вовсе не гопак,
Два прихлопа, три притопа —
Москали не могут так!
Наши чубчики длинючи,
Широварчики пухлы,
Мы в отличие от русских
Настоящие хохлы!
 

Чухлы

 
Есть на севере чухлы такие,
В пополаме чукчи и хохлы:
Украинцы ведь по всей России
Обживали дальние углы.
А сейчас они хотят в Европу,
Европейцы же – хотят в Нью-Йорк,
Никакому в Россию не охота,
Разве что узбекам – был бы толк…
Перебрали янки все лимиты
По цветным – им белых подавай,
А в Европе турок ставки биты,
Мусульман хватили через край.
Вот и началось кругом движенье,
Евроинтеграция, майдан,
Оттого в России напряженье,
Что никто на хочет в Магадан.
Я один хочу – но я камчатский,
Мне и к Колыме не привыкать,
А хохол, особенно карпатский
За Париж продаст родную мать.
Не хотят осваивать Чукотку
Вот и прут толпою на майдан,
Легче драть ведь за Европу глотку,
Чем на зверя выставлять капкан.
Чем в Сибири не житье, казаче?
Сало нерпы – сало ведь и есть,
Пахнет, может быть, оно иначе,
Но его ведь тоже можно есть!
А корячки – лучше парижанок,
Я тебе конкретно говорю,
Ну, не носят, может быть, пижамок,
Не идут пижамки к декабрю!
Лето там короткое бывает,
Но и малоснежное зато,
Водится лисица там и заяц —
Воротник хохлушке на пальто.
Прекращай, давай, хохол, майданить,
А не то займет места узбек,
Он, хотя, конечно, мусульманин,
Но, по-сути, русский человек.
Говорят, китайцы из Сибири,
Сами пусть того не признают,
Но глаза их местного не шире,
Чем тебе китаец не якут?
А вот ты пропасть в Европе можешь,
Европейка ведь тебе не даст,
Будешь со своей небритой рожей
Числиться как европедераст.
Снят запрет там с однополых браков,
Женит на себе тебя там негр,
Уж не лучше ль ездить на собаках,
Называясь гордо – «пионер»?
Был же пионером в русской школе,
И о них у Купера читал,
Лучшей доли ты, казак, достоин,
Европейский чем микроцефал.
 

Серел Майдан

 
Серел рассвет. Братки все посерели,
Серел Майдан от сырости седой,
В Европе тоже простыни сырели,
Так все страдали по стране чужой.
Россия собирала по копейке
Раз в миллионный уж, наверно, чтоб
Замену отсыревшей батарейке
Произвести, и брату вставить в лоб,
Которого слетели шаровары,
Но не слетает что-то евроспесь.
Мне странно, что на нашем сайте старом
Бендеровская… все же есть!
Я знаю, кто кричит «Героям слава!»,
Герои эти подожгли Хатынь,
Все думают, что не найдут управы
На них, так что, поэт, остынь!
И думай, как истратить миллиарды,
Что здесь мы оторвали от себя,
А мы посмотри, что еще за барды
Здесь Украины имя теребят!
 

Правый сектор гулага

 
У ГУЛАГа правый сектор —
– Это город Магадан,
Выбирает верный вектор
Для своих людей майдан.
Подрастают дружно всходы —
Опустели лагеря,
Одичали от свободы,
Но готовились не зря.
Ваши дедушки в Дальстрое
Поколымили всерьез,
Надо трассу ту достроить,
Без соплей и лишних слез.
Вы идейные бандиты,
Как и ваши праотцы,
Как Шухевич паразиты
Как Бандера подлецы.
Лагеря принять готовы
Вас сейчас, как и тогда,
Будете вы строить снова
На востоке города.
Пользы много принесете,
Помните, кто не дурак:
Лагерь где-то на болоте,
Правый сектор и ГУЛАГ.
 

Девчонка с глазами старухи

 
Старуху с глазами ребёнка
Жалеет в стихах поэтесса
И пишет задористо, звонко,
Мол, сын у старухи повеса.
Старушка залезла в помойку —
Покушать да и приодеться,
Тут критик не выдержит стойкий,
Не то что читателя сердце!
Но только же мне непонятны
Галоши на босые ноги,
Еще бы про трупные пятна
Сказала старухи убогой!
В помойках сегодняшних наших
Найти можно обувь почище,
Не то отношение к старшим,
Но нет же ножа в голенище?
А я про другую проблему
Совсем не в укор поэтессе,
Решаю Парижа дилемму:
А стоит ли город тот мессы?
Тревожное время разрухи!
Сегодня я видел в Донецке
Девчонку с глазами старухи,
Как в лагере где-то немецком.