Читать книгу "Русские буквы. Стихи"

Будь героем!

 
«Будь героем!» – русское заклятье,
Слова два, что оберега вроде,
Например, тебе сказала мать их —
Значит, обойдут тебя невзгоды!
Если же сказала: «Будь героем!»,
А взамен прислали похоронку, —
Никому не выказала горя,
Так как больше горя смерть ребёнка!
Знаю, трусы погибают тоже —
Чаще-реже – вряд ли скажет кто-то,
Почему же стоя, а не лёжа
Умирала русская пехота?
– Будь героем! – На врага проклятье,
Монумент Мамаева кургана!
Прибавляет мужества и стати,
Не страшны тогда ни смерть, ни рана!
…Так же умирают сами мамы —
Мужественно, без одной слезинки,
– Будь героем! – скажешь ей упрямо, —
Победи со смертью в поединке!
 

Паруса каравелл

 
Паруса каравелл! Вами бредит огромное море,
Вы синоним свободы и воли на все времена,
И пусть в трюмах в цепях появились невольники вскоре,
Это так получилось и в этом не ваша вина!
Паруса каравелл! Вы как белые крылья у чаек,
Вас полощут шторма, оттого белоснежно чисты,
Вы как будто упряжки красивых, породистых лаек,
Улетаете ввысь, обгоняя любые мечты.
Паруса каравелл! Что вам гимны и клятвы до гроба!
Вы такое видали, что стыла и кровь моряков,
Магеллан и Колумб, что на это вы скажете оба?
Впрочем, ваши слова не погасят огни маяков.
Паруса каравелл с моряками из кованой стали!
Им солёные брызги лечили тоску и хандру,
Только вряд ли узнаешь, о чём эти люди мечтали,
Если вахту стояли свою на знобящем ветру.
Паруса каравелл неужели запомнили гены,
Как запомнили рай и змею на запретном плоду?
Если только почувствую вкус обжигающей пены,
Значит больше назад я уже никогда не приду.
 

Смешная песня

 
Смешная песня о кораблике бумажном,
Который сделан из вчерашней был газеты,
А в ней написано о чём-то очень важном,
Но не узнать уже давнишние секреты.
Я вместе с песенкой мечтала о кораллах,
Хотела супа из какой-то черепахи,
И громко чайка изумлённая кричала,
Когда я в море заходила без рубахи.
Мне часто в спину и сейчас глядят мужчины,
Но я им в жизни видно, крепко насолила,
Бывало, просто уплывала без причины,
Об этом знает только мой кораблик милый.
Об этом знает только солнечный мой зайчик,
Который бликами рассыпался по морю,
Он столько лет уже один по волнам скачет,
И никогда и ни о чём со мной не спорит.
Мне стало имя черепахи той известно,
Она Тортилла из другой хорошей сказки,
Но лучше б этого не знала, если честно,
Тогда не плакала бы лишний раз напрасно.
 

Песня космодесантника

 
На космодроме тихо и свежо.
Стоят ракеты в ожиданье старта,
И мы секунду эту стережём,
Исполнены отваги и азарта.
И вот на старт. Ракета в облака.
Космодесант во всём великолепье.
Меня держали вы за дурака,
Но нынче ваши все слова нелепы.
Вот так Гагарин тоже стартовал
И сверху плюнул всем на лысый череп,
Глядел в иллюминатора овал
На тушки беззащитные Америк.
Космодесант – прыжок через века
Из тошноты земного притяженья,
И знаю я одно наверняка,
Что нет прекрасней этого мгновенья!
И, может быть, в космическом бою
Я пожалею о родимых соснах,
Я ностальгии этой не боюсь,
Да и жалеть о чём-то будет поздно.
Меня заела сущность бытия,
И космос мне – последние ворота,
Иначе это был бы и не я —
Кому же не собою быть охота!
Вот перегрузки отпустили нас,
И звезд полночных толстые медузы
На получивших пялятся приказ
Закончить жизнь, как Робинзоны Крузо.
Звезда моя! Я руку протяну
И выпростаю из скафандра пальцы.
Готов всю жизнь искать тебя одну
И стать навек космическим скитальцем!
Межзвёздное пространство. Пустота.
Но не слыхать космического звона —
С Землею не забита частота,
И слушаем мы записи Кобзона.
 

Новый год в море

 
Мы первыми встречаем Новый год!
В твиндеке2020
  Межпалубное пространство


[Закрыть] ёлка из морской капусты.
Бушует море, полное невзгод,
И в трюмах рыбы в общем-то негусто.
А в Беринговом кончился минтай,
На леерах2121
  Ограждение на палубе


[Закрыть] висит блюющий боцман,
Привет тебе, родной Камчатский край
И самый близкий в мире полуостров!
Привет тебе, Россия и Москва!
У вас, похоже, и за стол не сели,
И нарядили ёлочку едва,
Мечась в предновогодней карусели.
Потом Европа будет отмечать,
И ей привет, хоть не война – и ладно!
Который год лежит уже печать
На наших отношениях прохладных?
В Охотском море иностранцев нет2222
  решением ООН Охотское море
  стало закрытым морем России.


[Закрыть],
 
 
А раньше были разные поляки,
Передаём им пламенный привет
Оттуда, где у нас зимуют раки!
Наш Дед Мороз – с отличной бородой,
Стармеха попросили мы: не брейся!
Он оттого у нас такой седой,
Что вечно ходит в спаренные рейсы.
Снегурочка уже лежит пластом,
Не терпит качки Варька-ложкомойка,
За нею увивается хвостом
Из обработки трафаретчик бойкий.
Мы первые, а там – Владивосток,
Пошла по параллели эстафета!
Мы первыми включили этот ток,
И огоньки пустили по планете!
 

Хребты и гребни

 
А я бывал, ребята, в Магадане,
Точнее, ездил дальше – в Сусуман,
А выгребался я уже по пьяни,
Когда по полной выгребли карман.
Там золотое дно – на Сусумане,
Точнее даже – золотой олень2323
  По легенде туловище золотого оленя на Колыме, а голова – на Аляске


[Закрыть]
Воды горячей, правда, нету в бане,
И мойся в Берелёхе2424
  Один из двух составляющих Колыму притоков


[Закрыть], коль не лень.
Гребёт там землю грёбаная драга,
Перекопали Черского хребет2525
  Хребет Черского – назван именем русского учёного-геолога, открывшего Колымскую
  золотоносную провинцию


[Закрыть],
 
 
Замёрзших зеков целая ватага
Глазеет в небо, в довершенье бед.
А рядом с ними мамонтёнок Дима,
На Колыме попавший тоже в плен,
Хотя он просто шёл, наверно, мимо,
Зато ему теперь не страшен тлен.
Собаки только хобот надкусили —
Ведь мамонт – это родственник свиньи,
У зеков даже имя не спросили,
У края незамерзшей полыньи.
И я хочу на Колыме замерзнуть,
Пусть откопают лет так через сто,
Вы скажете, что это будет поздно,
И на Земле не выживет никто?
Здесь тишина, такая же, как вечность,
И летом нет ни уток, ни гусей,
И только мелкий бурундук беспечный
С полосками вдоль серой спинки всей.
И бегают облезлые собаки,
Такие же облезлые коты,
И трактора свои ломают траки
О гребни самой вечной мерзлоты.
 

Пескарик

Но ты плещись, души моей пескарик

Тамара Карякина

 
Чекисты расстреляли Гумилёва,
Не зная толком, что он за поэт,
А тот не сделал ничего такого,
За что потом пришлось держать ответ!
 
 
Но ты плещись, души моей пескарик,
И не спеши зарыться глубже в ил,
И знай, в наибезводнейшей Сахаре
Проистекает полноводный Нил!
 
 
Есенина повесили за шею,
Ну а могли, наверно, за ребро,
Как будто бы отпетого злодея,
Укравшего на рынке серебро.
 
 
Но ты плещись, души моей пескарик,
И не спеши зарыться глубже в ил,
И знай, в наибезводнейшей Сахаре
Проистекает полноводный Нил!
 
 
Рубцова задушила дура-баба,
А может быть, и вовсе не она,
Да мало ли на жизненных ухабах
Какого не хватает нам звена!
 
 
Но ты плещись, души моей пескарик,
И не спеши зарыться глубже в ил,
И знай, в наибезводнейшей Сахаре
Проистекает полноводный Нил!
 
 
А Бродского назвали тунеядцем,
И умер после он незнамо где,
Запутавшись в тенетах эмиграций,
Не верящий единственной звезде.
 
 
Но ты плещись, души моей пескарик,
И не спеши зарыться глубже в ил,
И знай, в наибезводнейшей Сахаре
Проистекает полноводный Нил!
 

Антифлибустьерская

 
А я люблю усталые глаза!
Мне их любить ничуть не надоело,
В них расплескалась море бирюза,
В котором утонула каравелла.
И капитан в ней не обветрен был,
Дождался дня, но в море он не вышел,
И молодого он вина не пил,
Сойдя на берег, чтоб никто не слышал!
И капитан был вовсе и не Флинт,
И моряки не кованы из стали,
Не совершали непокорный финт,
И песенок они не распевали.
И экипаж не поднял чёрный флаг,
Не помышлял презреть уют грошовый,
И череп в перекрещенных костях
Так и пылился грузом бестолковым.
Без горя, но не радуясь судьбе,
Не щуря глаз, я проходил под Богом,
От всей души завидуя тебе
С твоею «Бригантиной», Павел Коган!
 

Добровольцам 2014 года

 
Еще совсем вас не убили,
Луганск и доблестный Донецк,
Бредёте вы в крови и пыли,
Неся терновый свой венец.
Но есть же сердце у России,
И до сих пор стучит оно,
А значит, верую, мессия
Пребудет с вами всё равно.
Да, здесь хоронят поколенье,
Рожденное в СССР,
И отмечают День рожденья,
Гранату бросив в БТР.
Здесь выжег душу фосфор белый,
Всем тем, кто грудью за страну,
И никому давно нет дела,
Что вам не выдюжить войну.
Ну а пока приклад холодный
Царапает щетина щёк,
Пройдёте вы огни и воды,
Не оглянувшись на восток,
Пусть лучше братская могила
И безымянные кресты,
Но чтобы память не забыла
Что были помыслы чисты.
И чьи-то кости лягут в травы,
С костями из другой войны,
Когда стекались не для славы,
На Дон российские сыны,
Тогда их так же вот убили
И позабыли имена,
Не наступило изобилье
И не закончилась война.
 

Тихая гавань

 
Над Авачинскою бухтою
Разгулялся ветерок,
Я не понял только, друг он мне,
Или просто одинок.
Над забытыми причалами
Только ветер верховой,
Чайки выглядят усталыми
В битве с ветром вековой.
Отродясь здесь шторма не было,
Гавань тихая, как мышь,
Что же я от ветра требую
Потревожить эту тишь?
Чтобы било в душу брызгами,
Как в дырявую шинель,
Проносились волны с визгами,
Как свинцовая шрапнель.
Ведь когда-нибудь устану я,
Как обветренный утёс,
И на фото тихой гавани
Не смогу глядеть без слёз.
 

Сопка Любви

 
За сопкою укрылся рыбный порт:
«Любви» – так величают эту сопку,
Наш сейнер бело-чаячий эскорт
К обоям неба приколол на кнопках.
 
 
Авачинский над городом дымит,
Как старый боцман с маленькою трубкой,
Солёный пес по кличке Динамит
Опять пометил ходовую рубку.
 
 
У траловой лебёдки перекур,
Там рыбаки в уме считают мили,
Кок судовой им варит суп из кур,
А города огни уже остыли.
 
 
На Южные Курилы держим нос,
Ловить там будем иваси и сайру,
В кают-компании идет кино,
Из кубриков несётся Магомаев.
 
 
Надеюсь, что недолгой будет грусть,
Я ворочусь в пропахший рыбой город,
На сопке я когда-нибудь влюблюсь,
И надо поспешить, покуда молод!
 

Убили бродягу

 
Я слышал однажды старинную песню,
Про то, как в отверженной Богом стране
Какой-то бродяга погиб неизвестный,
Она почему-то запомнилась мне.
Бродяга понравился перед расстрелом,
Вся песня об этом: про суд и расстрел,
А в песне народной бродяга был смелым,
Конвойный крамольную песню допел.
Другого убили при мне на Камчатке,
Ему перед этим ботинки отдал,
Теперь не могу я ходить без оглядки,
Мне кажется, может, ботинок был мал?
Убили бродягу – за что, интересно?
Кровавый опять начинается век, —
Неужто опять нам становится тесно,
И Бог позабыл про тебя, человек?
Мне жалко бродягу в том тесном ботинке
И тех, что убили зачем-то его,
Мы песни со стоном поём по старинке,
Увы, не меняя вокруг ничего.
…Откуда-то снова доносятся вести:
Опять мы надолго погрязли во мгле,
И снова бродяге отказано в месте
На благословенной старушке Земле!
 

Какие наши годы!

 
Когда-то провожали пароходы,
Когда-то провожали поезда,
И думали: какие наши годы! —
Заведено так раз и навсегда!
Теперь друзей встречаем мы все реже,
А провожаем – так в последний путь,
И сами мы другие или те же,
Хотя «не жаль нам прошлого ничуть»?
Поуплывали наши пароходы,
Поубегали наши поезда,
Но слышать: А какие наши годы!
Желаю почему-то я всегда.
Я кофе выпью вместе с корвалолом,
Еще и сигарету закурю,
И снова стану юным балаболом,
Наперекор судьбе и декабрю.
Пускай на миг расступятся невзгоды —
Писать стихи полезно иногда,
Сказав себе: какие наши годы!
Услышу, как вернулись поезда.
Услышу, как вернулись пароходы,
И как пришли ушедшие друзья,
Всё ерунда, какие наши годы!
Неужто помечтать уже нельзя!
 

Сиреневый лёд

 
Синее небо и белый вулкан,
Солнце искрится на льдинах,
Этот пейзаж у меня навсегда
Видимо, в сердце застынет.
Лёд голубой и сиреневый лёд,
Лёд изумрудно-прозрачный,
Лёд в твоём сердце и дальний полёт,
Что очень многое значит.
Значит, вернее, но не для тебя,
Ты остаешься с Камчаткой,
Я на вокзале билет теребя,
Думал вернуться украдкой.
Лёд голубой и сиреневый лёд,
Лёд изумрудно-прозрачный,
Лёд в твоём сердце и дальний полёт,
Что очень многое значит.
Но не вернулся потом никогда,
Дело и не в километрах,
Видно Полярная тает звезда,
Южных не выдержав ветров.
Лёд голубой и сиреневый лёд,
Лёд изумрудно-прозрачный,
Лёд в твоём сердце и дальний полёт,
Что ничего и не значит.
 

В квартире не слышно ни звука

 
В квартире не слышно ни звука,
На стуле скучают очки,
Какая-то чёрная мука
Вползает в меня сквозь зрачки.
Из рук моих выпала книга, —
В который раз автор погиб,
На крылья подбитого «Мига»
Похож на странице загиб.
Не слышно ни тика, ни така,
Идут по душе босиком,
Все те, кто ходили в атаку,
Я их приглашаю в свой дом.
Раздастся когда-нибудь цокот
Российских высоких коней,
Заглушат которые клёкот,
Что слышен из царства теней.
 

Читая: http://www.stihi.ru/2013/10/14/8990

Позвенел о бронзу головой

 
Он и сам не знал, куда поехать,
И рванул зачем-то на Алтай.
Так и стал по жизни важной вехой
Для Рубцова этот дивный край.
Про башмак скуластого Батыя
Он подумал, видимо, тогда,
На Катуни кони боевые
Рано намочили повода.
И, наверно, это всё непросто,
Нам по крайней мере не понять,
Как парнишка небольшого роста
Широко так землю мог обнять.
А вглядеться – Вологда, Алтай ли,
Та же грязь и те же петухи,
Так же бабы языком чесали,
И чесали спину мужики.
Но Катунь свирепая со свистом
Вдруг открылась светлому уму
И своим каким-то словом чистым
Что-то там поведала ему.
И узнал он про кресты, могилы
И откуда что произошло,
Мы не знаем, топчемся уныло
И считаем слово ремеслом.
Видим: не привязаны к России
Барнаульских жители дворцов,
Землю мы для Коли попросили.
Нас спросили: кто такой Рубцов?
Бог над ними подшутил немножко,
Чтобы воду выплеснуть из ступ,
И за всю комиссию сторожко
Подписался некто Недоступ2626
  «Отказать Алтайской писательской
  организации в установке памятника Н. М. Рубцову в
  г. Барнауле. …Секретарь Т. С. Недоступ.»


[Закрыть].
 

Русскому поэту

Владимиру Науменкову,

камчатскому поэту

 
Убили в Курске2727
  родом с курщины


[Закрыть] соловья,
Срубили в Питере2828
  учился в Ленинграде


[Закрыть] березку,
Сгорела старая Тарья2929
  Поселок, где служил


[Закрыть],
И умер тот, что свой был в доску.
Наследники сыграли пир, —
Худые мощи растащили,
Начальник бывший, как вампир
Уж присосался к тощей вые.
И хочет – кулаком об стол —
Музей мастрячить в грязной келье,
Где как тринитротолуол
Стоит недопитое зелье.
Как губы синие поджал
Российский флот стыдливо флаги3030
  служил во флоте, его оттуда уволили без
  выходного пособия.


[Закрыть]
 
 
Летят и ищут свой пожар,
Как чайки, белые бумаги.
Девчонка дочь летит к отцу
Двенадцать тысяч километров,
Урал с Москвой лицом к лицу
Гоняют смерчь зловонных ветров.
Россия – мертвая страна,
Паноптикум великих теней,
Сметет восточная волна
Труху и гниль твоих строений.
Москву не взял Наполеон,
Москва недавно лишь созрела, —
Посудной лавке нужен слон,
Когда посуда надоела…
 

Мезон-Лаффит

 
Мезон-Лаффит, Высоцкий тихо бродит
По комнатам её особняка,
И ничего не изменилось вроде:
Всё та же непроглядная тоска!
Пора в Париж! А он и не осудит,
А, может, даже сам и подсказал,
И наплевать ему, что скажут люди,
Он сам так жил: чуть что – и на вокзал!
И, может быть, на транспортном билете
Автограф написал на чёрный день:
– Продай, сказал, Марина, вирши эти,
И пусть судачат все, кому ни лень!
А я опять спою перед Всевышним
И снова оправдаюсь перед ним3131
  Слова из последнего стихотворения Высоцкого: ««Мне есть что спеть, представ перед
  Всевышним, Мне есть чем оправдаться перед
  Ним…»


[Закрыть],
 
 
Скажу, прости, Господь, но так уж вышло!
И мы на пару с ним тебя простим.
Продай и маску, этот жуткий слепок
С умершего, холодного лица,
Смотреть, наверно, лучше в лица деток,
Чем в чёрные глазницы мертвеца.
А маска, что ж, сгодится для театра!
И для музея – тоже ничего,
Меня в Россию повезут обратно:
Ещё словили, скажут, одного!3232
  Две маски уже находятся в России, а третью, последнюю, уже выразил желание купить для музея
  Высоцкого сын актёра.


[Закрыть]
 
 
Мне, в самом деле, муторно в Париже
И даже маске муторно моей,
Я эту маску, может, ненавижу,
Хотя и по природе лицедей.
Нет ничего страшней посмертных масок
И ничего страшнее мёртвых душ,
Беги, Марина, в мир прекрасных сказок,
Где твой Париж, Монмартр и Мулен Руж!
 

Колея

 
Никогда не писал о Высоцком,
Хоть и вырос, казалось, на нём,
А виной всему быт идиотский —
Как по минному полю идём!
Но дошли до Высоцкого руки,
Четверть века хотя не прошло!
Но зато и стихи не со скуки,
Может, так даже лучше дошло.
Ах, Владимир Семенович, милый!
Как тебя не хватает порой,
Я таганский театр постылый
С неких пор обхожу стороной.
Я купил всю коллекцию песен,
Только слушать не нужно мне их,
Ты мне заново неинтересен,
Ну, такой я законченный псих!
Ты вошел органичной основой,
Видно, в мир поэтический мой,
Оттого через каждое слово
В нём звучит от Высоцкого вой.
На стихире немало Высоцких,
А в России – и вовсе не счесть,
Что впитали Высоцкого с соски,
А другого не хочется есть.
И в Австралии, и в Вашингтоне —
Там Высоцкие тоже везде,
Даже где-то в парижском притоне
Подражают советской звезде.
Что мне памятник, что мне музеи,
Что мне фильмы, Высоцкий же – я!
Миллионы Высоцких глазеют,
И у всех нас одна колея.
 

Посмертный сборник

Владимиру Науменкову

 
Стоит на столе недопитое синее зелье,
Лекарства лежат, полотенцем прикрыты слегка,
Рубцов вот успел, несмотря на бабьё и похмелье,
Стихи в «Подорожники»3333
  Посмертное издание стихов Н.Рубцова


[Закрыть] хоть перед смертью сверстать.
А ты не успел, и остались две тонкие книжки,
Их в сборник сведёт после смерти какой-то поэт,
Чтоб сборнику этому не было дна и покрышки,
Ведь всё в нем не то, и, наверное, главного нет.
А нет в этом сборнике главного стихотворенья,
Такого, как вынес на первое место Рубцов,
Сидишь, ковыряешься в книге, как будто в варенье,
Запутаны карты, и в них не находишь концов.
И непосвящённый назвал эту книгу как будто,
«Вершиною вольности» – видно, на совесть и страх,
Ты, может, действительно был человек своевольный,
Но не своевольничал и не дерзил ты в стихах.
Твой сборник посмертный ведь должен быть не про Камчатку,
А может, про то, что как раз очумел от неё,
Заклятый твой друг, собирая все эти тетрадки,
Чуть-чуть передёрнул, и вот получилось враньё.
Доверил бы ты составлять кому вряд ли бы книгу,
Как Дербиной бы не доверил, наверно, Рубцов,
Она мне в газету прислала стихи, как интригу,
Но я никогда не читаю стихи наглецов.
А друг закадычный, ну что с него взять, недотёпы?
Перелицевать этот сборник найдётся кому,
А может быть, мне, но лежат на столе моём стопы,
Разложит их кто – я покуда и сам не пойму.
 

Корни и пни

 
Я не люблю в России немцев
Мне «град» по нраву, а не «бург»,
Как не любили иноземцев
За созидательный их труд.
Стихия наша – буря, Разин,
И казаки, и Пугачёв,
И что ж вы приуныли сразу,
Как горка срубленных голов?
Россия наша – в Сталинграде,
Шукшин недаром умер там,
На съёмках где-то, на ночь глядя,
Не сдавши родину врагам.
Ему про Разина не дали
Ни снять кино, ни дописать,
Его героя две медали,
Одна – за город Сталинград.
Есенин Стенькой тоже бредил,
Как Пугачёвым «наше всё»,
Но на чужом горбу к обедне
В российский рай других несёт.
У нас ведь тут не «це Европа»,
Отнюдь не Киев никакой,
Ограничители гоп-стопа
Стоят за каждою рекой.
За Эльбой, за Дунаем, Шпрее,
Мы тоже, в общем, не нужны,
И остаётся только верить,
Что в Волге тонут все княжны.
Мы – Сталинград, Царицын, Волга,
Алтай, Камчатка и Урал.
Зачем же русскому так долго
Твердят, что он и Крым украл?
У нас другое государство,
Но нам нужны, решили вы,
Варяги новые на царство,
Европы новые волхвы!
На автора других мистерий
Находится всегда Дантес
И генерация истерик
Влюбленных насмерть поэтесс.
И душный фильм в степи убитой,
Петля в гостиничном люксу,
А завтра и бейсбольной битой
Поучат тех, что чушь несут!
Но голова у нас квадратна,
Спина кругла – не для мешков,
Еще Россия многократно
Родит подобных дураков,
Что кровь попьют у «це Европы»,
И кто ещё там иже с ней,
И зря решили остолопы,
Что пни не чувствуют корней.
 

Махнем не глядя!

 
Ах, Лёня Быков, пережил тебя я,
Рвануть «Смуглянку», что ли у звезды?
Хотя, твою могилу закошмарят
Родные киевляне без узды.
Таких, как мы, немало по России,
И пусть слывем порой за чудаков,
Ни у кого мы денег не просили
И не хватали брошенных кусков.
И Титаренко лишнего не надо.
«Махнем не глядя!» – помнишь, молвил он?
И нам с тобой нужна одна награда,
Что много выше, чем медальный звон.
Я понимаю Гришу Перельмана,
Я тоже бы не принял миллион,
Ну, максимум налейте полстакана,
И то бюджету если не в урон.
У нас судьба – разменная монета,
Как будто мы в двадцатом родились —
Не веке, а году, и нас за это
Одной судьбою наградила жизнь.
Ну а награда – это же Победа!
Мы ждем Победу – не устанем ждать,
И песня фронтовая не допета,
Мы где-то тоже – фронтовая рать!
 

Обращение Маяковского по поводу явления Евтушенко

 
Да, был тут один, безъязык и гол,
Хотел всех взять на арапа,
И всё что узрел без очков и шор
Он начал на Западе хапать!
 
 
Нашел он свой корень и даже глагол,
Во тьму филологии влезь-ка!
Он самый большой был в Москве балобол,
А стал он пиндосовским Женькой.
 
 
Товарищи юноши, взгляд на Нью-Йорк,
Чтобы Евтушенко слушать!
А если проскочет тут злобы мазок
Нерусской: заткните уши!
 
 
И будь я Обамой в преклонных годах
И то, по примерным оценкам,
По-русски я стал говорить бы тогда,
Когда перестал Евтушенко!
 

Кончита Вурст

 
«Есть среди талибов педерасты,» —
Думал, Евровиденье смотря,
Был весь зал заполнен этой кастой —
Бородатых поддержать девчат.
Русских же, понятно, прокатили,
Двадцать стран поставили нули,
Уважать их выбор просит Филя,
Как же уважать, раз…?
Педерасты заняли Европу,
Украину захватить хотят,
Может, в Краснодонске скажут стоп им
Новые отряды дьяволят.
Вот не знал неуловимый мститель,
То, что педерастам будет мстить,
Ведь в Европу захотелось плыть им,
Чтобы через задницу любить!
Сделают сейчас братку правилку:
Трудно разродиться через зад,
А иначе бросит свою милку,
За Кончиту будет воевать.
А Кончиту Вурст побрить бы надо,
Конева же в Австрию вернуть,
Сами пусть гуляют с голым задом,
Но зачем братка хотят нагнуть?
 

Молитва

 
Кто сказал, что Россия погибла,
Хлопнув дружески вас по плечу?
– Челубеева пика не сшибла
Пересвета с коня, – я шепчу.
Я шепчу, становясь на колени:
– Ведь недаром же был Сталинград!
Наплевать, что какие-то тени
По оврагам российским лежат.
Эти тени лежали веками
И слежалися лишь в чернозем.
Эти тени у нас под ногами
В день, когда мы в атаку идем.
Эти тени у нас под глазами,
Оттеняя лишь их синеву.
Никогда вам не справиться с нами!
Я шепчу и крещусь, и живу.