Читать книгу "Как я училась быть любимой"

Теперь судьба мстит мне, за то, что не приняла тогда, не распознала любовь. И вот, вынуждена выслушивать сальности от нравственно нечистоплотных мужчин. Что ж поделом!

На полдороги, Казанова пришёл в себя.

– Рули направо! – распорядился пьянчуга.

Я послушно свернула. Углубившись немного в лес, приметила великолепную полянку. Остановив машину, велела Лёхе вытряхиваться из салона.

Алёша достал из багажника маленький раскладывающийся столик, такие же маленькие стульчики, и клеёнку. Быстрыми, заученными движениями, он сервировал стол. Следя за его манипуляциями, я поняла, что проделывает он всё это не впервые, каждое движение отработано до автоматизма. В мою задачу входило как можно больше накачать мужика водкой. Это не составило большого труда. Недотёпистый повеса, без церемоний, глотал, водку, и довольно крякал при этом. Он пытался философствовать, о смысле жизни, любви и предательстве. С его слов выходило, что он добрый нежный и пушистый, только вот на женщин не везёт, ну никак. Попадаются сплошные стервы, норовящие грязным сапогом, истоптать трепетную, и беззащитную душу. В конце концов, говорун, бессвязно бубня, смежил очи.

Так, пора действовать. Вначале убрала закуску, покидала назад в багажник стол и стульчики. Вслед за тем, раздела до трусов мирно дремавшего под берёзой, несостоявшегося любовника. Когда я стаскивала брюки с неподвижно покоящегося корпуса, Лёха, суливший феерические ощущения от секса с ним, промямлил:

– Милая, я твой!

– А я – твоя!

В машине в бардачке, обнаружила чёрный маркер, и на Лёхиной спине появилась надпись: «Я козёл вонючий!». Развеселившись неимоверно, запрыгнула в машину, и порулила на трассу, оставив бедолагу, дышать свежим воздухом.

Проехав с километр, вдруг ощутила укол совести. Пожалуй, очень жестоко был отомщён зарвавшийся мужик. И потом, если он заявится в таком виде домой, Лёля будет переживать несусветно. Жалея чувства подруги, я вернулась на полянку. Но под берёзой, тело обнаружено не было.

Обшарив все соседние кусты много раз, я остолбенело встала, не зная как поступить. В голову полезли самые невообразимые мысли. А что если его убили, тело отволокли куда-нибудь и зарыли? Ой, мамочки! Я стала пособницей в убийстве! Потеряв голову, носилась по прилегающей к полянке местности часа два. Умаявшись морально и физически, села в машину, и поехала в город. По дороге, мне попадались навстречу посты милиции, и чувствуя себя преступницей, я с содроганием сердца проезжала мимо, облегчённо вздыхала, лишь когда удавалось миновать их.

Подогнав машину к дому, где жила Лёля и Лёшка, побрела домой. При этом не воспользовавшись общественным транспортом. Мне просто необходимо было измаять себя, с тем, чтобы заглушить страх и смятение. Уже поздно вечером, грязная, злая и опустошённая, наконец, добралась до любимого дивана, и рухнула на него, не снимая обуви и одежды.

Вдруг вспомнилась вся моя жизнь, и почему-то самые неприятные её моменты. Порыскав в памяти, с ужасом осознала, насколько злосчастна и сиротлива. Начиная с самого детства. Я родилась, и до восьми лет жила в деревне, находившейся за сотни километров от областного центра. Детей в семье было двое: я и старший брат Петька. Отец, был не дурак выпить, залив в себя самогон, он устраивал любимую забаву всех деревенских мужиков: бил мать, и пытался воспитывать при помощи кулаков, детей.

Мать, сцапав меня и Петьку в охапку, неслась огородами и пряталась у соседей. Папа, с дикими криками, матерясь и угрожая, обыскивал близстоящие дома. Он был, одержим, в стремлении найти нас, и как следует проучить. Чаще всего, мы хоронились в подполье, я помню, как страшно было сидеть в темноте, ощущая запах мышей и квашеной капусты. Мать то и дело всхлипывала, проклиная судьбу, и мужа – алкоголика. При каждом шорохе, мы содрогались и обмирали в ожидании расправы. Наконец, соседка, приютившая нас на этот вечер, шла на разведку, и удовлетворённо сообщала, что хозяин спит, путь свободен, и мы спокойно можем вернуться в свой дом. Прокрадываясь, словно воры, страшились побеспокоить храпящего отца, и украдкой укладывались в постель. Ночь когда отец был пьян, как правило, имела продолжение. Он пробуждался, и требовал к себе повышенного внимания. Его тошнило, и содержимое желудка папа вытряхивал на пол, мочился родитель также где придётся, порой, не успевая снять штаны. Мать молча и терпеливо убирала за супружником. Бывали периоды, когда, оживши, папа ощущал укол совести и ненавидел себя. Тогда, он, вопя и матерясь, стремился свести счёты со своей по его выражению никчёмной жизнью. Хватая опасную бритву, папаша вскрывал себе вены на руках и ногах, истекая кровью, он, не слушая причитания матери, шёл к моей кровати – прощаться. Обезумевшая мать неслась за фельдшером. Папа никогда не противился, когда ему оказывали медицинскую помощь. Притихший, в бинтах он сидел на кухне, и, облапив голову руками, плакал, казнясь в содеянном. При этом ему также необходимы были зрители. Если мы, опустошённые и вымотанные силились заснуть, но он непременно будил всех, включая на полную мощность магнитофон, и слушал песни Высоцкого.

Утром следующего дня, отец, был угрюм и неразговорчив. Проспав до обеда, оживал, и лёжа в постели, остаток дня, требовал огуречный рассол.

Мать в любое время года, ходила в платке, прикрывая многочисленные синяки и ссадины. Папочка, норовил ударить женщину по лицу, в связи с этим мать моя к сорока годам, превратилась в старуху, с бесформенным, оплывшим лицом, желтовато – синего оттенка. Стоит ли говорить, что ей практически не было никакого дела до детей. Женщина, с атрофированными чувствами, уже не способна была никого любить.

Мы с Петькой, не очень то печалились по этому поводу. Родители других детей, уж очень рьяно оберегали своих чадушек, ограничивая свободу, мы же были предоставлены сами себе, и никого на свете не заботила наша судьба. Петька, очень рано стал курить, к десяти годам, уже прикладывался к вину. Ему не служило наукой пример отца – алкоголика, и стиль жизни родителя, был явно симпатичен недалёкому пацану. Петька, заставлял меня собирать сигаретные «бычки» у магазина, и я с радостью выполняла просьбу брата. Он и меня научил курить, и мы на парочку, спрятавшись подальше от любопытных глаз, смолили окурки. Мать не работала, отца то и дело выгоняли с работы, и в связи с этим мы носили обноски. Другие ребята, неохотно брали нас в свои компании, обзывая и дразня нищенками и голодранцами. Тогда мы перестали навязываться, ходили и играли исключительно вдвоём.

Когда мне исполнилось семь лет, отец сгорел от водки. Умер тихо, никого не тревожа. Мать, похоронив мужа, наконец, освободилась от многолетнего ига, но радостней от этого не стала. Теперь, её любимым занятием, стало жалиться соседкам на свою пропащую жизнь. Она получала неподдельное наслаждение, оттого, что ей сочувствовали. Готовая расплакаться в любую минуту, от распирающей жалости к себе, мать находилась в состоянии прострации, и решительно забыв про нас, смаковала своё горе, маленькими глоточками. Пришла пора отправляться в школу, но денег, на школьные принадлежности у матери не было, и тогда Петька вызвался решить проблему. Он ненадолго смотался в райцентр, и приволок всё необходимое. На вопросы матери: «Где взял?» – ответил: «Заработал». Я страшно благодарная ему за такое проявление внимания, отправилась первого сентября в нашу деревенскую начальную школу. Петька же, наоборот, с учением завязал, аргументируя это тем, что он и так умный, и мотаться за знаниями десять километров в район, он не намерен. Мать не возражала.

Теперь, Петька исчезал всё чаще. В районном центре, у него появились дружки, и он возвращался в деревню, всякий раз при деньгах и страшно важный. Но вскоре, в нашем доме появился участковый, и увёл Петьку. Оказалось, что он с дружками, совершил серию краж, и теперь нескоро появится дома. Мать ездила на суд, в подробностях рассказывая о процессе, судье, прокуроре и адвокате. Петька же подвергался порицанию со стороны матери и не вызывал у неё сочувствия. Брата отправили в спецПТУ для трудновоспитуемых подростков. Потом шли слухи, что после неудавшегося побега, Петьку перевели на зону для несовершеннолетних. Писем мы от него не получали, передач мать ему не отправляла, и на свидания не ездила. Я потеряла брата из виду, и теперь не знаю, жив он или умер.

Мы с матушкой стали жить по-прежнему, только теперь я осталась без надёжного и нежно любившего меня человека.

Летом, после того как я успешно окончила первый класс, к нам приехала погостить материна младшая сестра Елизавета Ивановна. Сёстры, словно не родные, так они были непохожи друг на друга: вечно клянущая судьбу и рождающая жалость мать, и развесёлая, жизнерадостная и что немаловажно образованная тётка. Мать, по традиции, жалилась, называла меня обузой, и лишним ртом. Говорила, что одной ногой давно стоит в могиле, и ребёнок, вероятнее всего, в скором времени останется сиротой. Тётка прогостила недолго. Привела в порядок запущенную избу. Как могла, управлялась с полудохлой скотиной. Работала она всегда с радостью. Пришла пора, уезжать, и тогда тётка предложила:

– Люда, ты отдай мне Светочку. В городе станем жить. Детей у меня нет, мужа тоже. Обузой она никогда никому не будет. Да и потом, получаю достаточно, комната есть. Какие в деревне перспективы для ребёнка, окончит восемь классов и на ферму, коровам хвосты крутить, да навоз выгребать? У нас и техникумов, и институтов много. Авось выучиться, человеком станет.

Мать, упав на колени перед сестрой, стала целовать ей руки и называть благодетельницей. Я, сидя тихо на стуле, была безучастна. Тётка мне нравилась: вон гостинцев, каких навезла. Видно, не жадная. Да и весело с ней, не то что с матерью: охает, вздыхает, да новые болячки у себя находит, а потом, в упоении, вещает соседкам о симптомах. Тем более в городе я ни разу ещё не была, и мне жутко хотелось поесть мороженое, невиданное на тот момент в наших краях лакомство. Ещё продвинутый Петька сказывал, что в городе люди все приличные, водку не пьют, и матом не ругаются. Последнее обстоятельство, и решило исход дела, я постановила, что следует ехать и не сокрушаться о деревне.

Так мы и стали жить с тёткой в её комнате, где сейчас проживаю одна. Странно, я никогда не тоскую о матери, а вот тётку, вспоминаю с теплотой, и благодарностью. Мне плохо без неё. Первое время, она страшно конфузилась, когда я, свободно владеющая ненормативной лексикой, могла громко употреблять слова, ничего общего не имеющие с литературным языком. Не понравившегося мне, даже взрослого человека, я отправляла очень далеко, и гражданин, остолбенев, от неожиданности никак не мог усвоить информацию и направится в нужном направлении. Живя с тёткой, поняла, что такое материнская любовь. С изумлением обнаружила, что могу стать объектом обожания. Оказывается, меня можно называть Светочка – конфеточка, и нежно гладя по голове, лучиться от счастья, от одного только моего присутствия. Я платила тем же: на первых порах, пришлось, правда, тяжко. Не умеющая являть свои чувства, я покрывалась липким потом, и угловато, откликалась на непривычные ласки. Тётка, определив меня в школу, накупила всяческих самых необыкновенных и распрекрасных вещей. Возможно, долгие годы, мечтая о ребёнке, теперь она воплощала в жизнь все свои фантазии, не скупердяйничая и не жалея сил.

Мать не писала, и приехала лишь один раз. Прошло два года после моего отъезда, и она, появившись на пороге нашей комнаты, не вызвала у меня никаких эмоций. Ненависти к ней, конечно, не испытывала, но и особой любви тоже. Завистливо оглядывая комнату, она с вздохом выговорила:

– Живут же люди! А мы вечно в дерьме копаемся. Ты вот Лизка, в больничке работаешь, чистота, красота. Укольчик воткнула – и все дела. А я на коровнике здоровье оставила, а таких доходов, как у тебя, сроду не имела.

Мать прогостила недолго. Тётка, было, напугалась, что сестрица заберёт меня назад в деревню, но мать ни словом об этом не обмолвилась. Я, хоть и была в возрасте, не предполагающем тонкие психологические наблюдения, тем не менее отметила, что мать расцвела, и стала смотреться намного лучше. Ещё сдавалось, что она не решается завести какой-то важный для неё разговор. Верно, и от тётки не ускользнули перемены, произошедшие с сестрицей, и она без обиняков осведомилась:

– Люда, ты поговорить хочешь?

– Даже не знаю, как сказать…

– Вот что, нам нечего кривить душой друг перед другом. Одно хочу сказать, если надумала Светку увозить, – зря. Я привязалась к ней, и считаю своей дочкой. А деревня наша гнилая совсем, подумай о ребёнке, какую жизнь ей готовишь?

Тётка была испугана, и потому изъяснялась длинно и бессвязно, увещевая мать не забирать меня. Но мать, ответила:

– Лиза, не бойся Светка с тобой останется. Я о другом речь веду. Понимаешь, замуж собралась. Ходит ко мне уже целый год ухажёр один местный. Овдовел в прошлом году, и один с тремя детьми остался. Правда, хозяйство у него крепкое, живёт прижимисто. Не пьёт, жену свою покойницу пальцем сроду не тронул. Вот я и подумала, что если замуж пойти? Как думаешь, не засмеют меня?

– Люда, ты достойна счастья! – обрадовано поддержала тётка мать. – Смело выходи, а на длинные языки, внимания не обращай. Люди ведь от зависти сплетни-то разводят. Чего тебе до них? Свою жизнь устраивать надо.

Мать послушно кивала, соглашаясь с доводами сестры. Я думаю, на самом деле ей не особенно был нужен совет просто для очистки совести, она решила проявить корректность. Теперь, вопрос, о моём переселении в деревню, был закрыт раз и навсегда. Мать фактически отреклась от меня, чему я была несказанно рада. Тётка в тот вечер, сбегав за бутылочкой, предложила матушке отметить радостное событие. Каждый был счастлив по-своему. Мать оттого что, наконец-то приобрела мужа, тётка, меня, а я тётку. Спустя год, Елизавета посетила мамашу, и с изумлением повествовала о теперешней жизни сестрицы:

– Дом – большой, хозяйство – позавидуешь. Людмила с утра до ночи в хлопотах. Прям не присядет всё на ней. Дом содержит исправно, скотина ухожена. А уж как детишек своих приёмных любит! Похорошела, расцвела, на человека стала похожа. Вот что значит, счастье бабское приобрела.

Обо мне, мать больше не вспоминала. Вероятно, я непроизвольно ассоциировалась в её сознании с той жизнью, когда она была глубоко несчастна. Воспоминания о детстве, ещё больше разбередили душу. Никому на белом свете я не нужна.

Я ощутила, как затрясся диван. Землетрясение! В наших краях случаются подобные катаклизмы природы, но, как правило, глобальных разрушений не приносят. Так потряхивает раз в год, и всё. Но, несмотря на то что я живу на первом этаже, и спокойно успею вырваться на улицу хотя бы через окно, всё равно жутко боюсь, когда мебель и люстра оживают, а в серванте начинает бренчать посуда. У меня мгновенно отказывают ноги, и тогда я практически не могу сдвинуться с места. Сердце, принимается неистово колотиться, дурнота подступает к горлу. Я была так расстроена, что не сразу повернулась на другой бок, когда толчки повторились, я сумела-таки сделать это. Но в следующее мгновение поняла, что явилось причиной толчков.

Явился мой персидский кот Стёпка. Он пропадал почти четыре дня, и теперь нагулявшись вволюшку, пришпёхал зализывать раны. Шерсть животного висела клочками, кое-где, виднелись ссадины. Стёпка был чумазым до безобразия, вдобавок истово чесался, силясь освободиться от бессчётного количества блох. Его почёсывания, и породили колебание дивана. Увидев родное существо, я обрадовалась, и, прижав грязного котяру к себе, разрыдалась с новой силой.

– Ты один, только ты один меня любишь! Стёпушка мой дорогой, любименький, единственный, киса моя дорогая. Как же мне плохо было без тебя!

От кота вдобавок жутко воняло, но, не обращая внимания на тошнотворный запах, я не выпускала бедное изголодавшееся животное из рук. Стёпка был, несомненно, озадачен, таким непривычным поведением хозяйки. Обычно, после его походов, я опрометью бросалась в ванную, и при помощи мыльно-керосиновой эмульсии избавлялась от блох, тщательно мыла проказника. Затем, следовал царский ужин, и Стёпка укладывался под мой бок дрыхнуть после трудов праведных. Теперь же хозяйка, явно, не собиралась кормить горемычного кота, а зачем-то орошала животное неприятной влагой. Осознав, что не найду у изголодавшегося животного сострадания я, как ни странно, поуспокоилась, и поволокла любимчика на водные процедуры. Кошки ненавидят воду. Но за долгие годы жизни со мной, Степан смирился со своей участью, и когда я обильно поливаю его из душа, не сопротивляется, а лишь протяжно воет, взывая к милосердию.

В коридоре столпились соседи. В центре как гора, возвышался Константин Иванович. Инга, вполголоса, о чём-то вещала участковому. Приметив меня, Инга затворила рот, а остальные, молча расступились, давая мне дорогу. По их напряжённому молчанию, поняла: говорили обо мне.

Этот негодный Константин Иванович, настраивает против меня соседей, а Инга не упустила возможности, наболтать про меня гнусностей. Хорошо, что вскоре, мы разъедимся по отдельным квартирам и, вероятнее всего, больше никогда не увидимся, а то нелегко бы мне пришлось жить с соседями, уверенными в том, что это я лишила жизни Матрёну Николаевну. Любопытно, отчего это участковый, взял, что это моих рук дело? Нет, у него определённо паранойя. Если он и дальше будет функционировать в этом направлении, пожалуюсь на него вышестоящему начальству. Но пока я не дошла до высоких полицейских чинов, нужно делать хорошую мину при плохой игре. Поприветствовав соседей, навесив на физиономию, самую сладенькую улыбочку, важно, словно на королевском приёме, продефилировала в ванную. На Костика, даже не взглянула. Он окликнул:

– Гражданка Ильина! Прошу, задержитесь ненадолго, мне необходимо уточнить кое-какие детали.

– Некогда, мне кота мыть надо. Позже поговорим.

– Я не тары-бары пришёл разводить, а по делу. При исполнении, между прочим, нахожусь! И вы просто обязаны остаться. В моём лице олицетворяется закон, налицо неподчинение вам порядку!

Соседи примолкли окончательно, пытаясь хоть как-то уяснить сказанное полицейским – интеллектуалом. Резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, я впритык подошла к стражу порядка, и, сунув ему в руки измождённого Стёпку, распорядилась:

– Пойдёмте со мной, поможете кота держать. Там и поговорим. Не хочу при всех сознаваться. У меня много эпизодов, обо всех расскажу. Я ведь не только на старушках специализируюсь, но и толстых женщин терпеть не могу. Ну, бесят они меня!

Бросила многозначительный взгляд на Ингу, и прошествовала в нужном направлении. Та, сравнявшись по цвету с давно не беленой стеной, зажав рот руками, издала звук похожий на стон смертельно раненного животного. Я была удовлетворена. Четно говоря, никак не рассчитывала, что участковый пойдёт за мной в ванную. Казалось, он швырнёт Стёпку, и отчитает меня. Но он покорно поплёлся, неся на вытянутых вперёд руках, моё блохастое сокровище.

Когда струя душа опустилась на голову горемычного животного, Константин Иванович с досадой промолвил:

– Любишь ты гусей дразнить. Заклюют же.

– Чёрт с ними. Всё равно ведь сплетничать будут, даже если ангелом окажусь. Им только повод дай. А вы уж постарались! Наговорили вчера при всех что ни попадя, а я страдай!

– Пошутил ведь.

– Хороши шуточки. В убийцы меня записали. Да ещё оповестили милых соседей. Теперь проходу не дадут. Чураться станут. Держите крепче! Вырвется же!

Степка, почуяв, что его держит не хозяйка, а посторонний человек постарался вырваться на волю. Мы с горем пополам, в полном молчании завершили издевательства над котом, и я, завернув трясущееся животное в полотенце, поволокла его в комнату. Соседи, не расходились. Когда я поравнялась с Ингой, она процедила сквозь зубы:

– Ишь, удумала! Женщин она ненавидит! Шмакодявка! Да мой Виктор, тебя вмиг на куски порвёт, если хоть пальцем тронешь меня, – далее, немного покумекав, присовокупила, – Ещё кота своего мерзкого в общей ванной купает! Вот травану его, будешь знать, как места общего пользования загаживать!

Я оледенела. С Инги станется, и она вполне может воплотить свою угрозу. Вот вечно я заигрываюсь, а потом расплачиваюсь за свой длинный язык.

– Только тронь его!

– А вот и трону! Ничего ты мне не сделаешь. Нет такой статьи, чтобы за животных сажали. И мне ничегошеньки не будет. Даже не сомневайся, отравлю обязательно!

Я не нашлась что сказать, но на этот раз на выручку пришёл участковый.

– Инга Анатольевна, прекратите! Лично буду осведомляться о здоровье животного, и если что с ним случиться, то поверье, сумею найти статью, и привлечь вас к уголовной ответственности скажем за незаконную охоту.

Инга прихлопнула рот, и убралась в свою комнату. Другие соседи последовали её примеру. Константин Иванович неуверенно остановился на пороге моей комнаты.

– Пригласишь, или на кухне поговорим?

Я была благодарная ему за заступничество, и потому, пригласила полицейского к себе.

Сперва сушила кота феном, выстригла три колтуна, расчесала шерсть, накормила и уложила на диванчик. Всё это время, Костик стоял у порога, спохватившись, предложила ему пройти, но он отказался.

– Ботинки снимать неохота. У тебя палас натопчу ещё.

– Вам что, лень зашнуровать ботинки?

– Нет просто я ненадолго, чего туда-сюда… – неопределённо отозвался полицейский.

Я взялась истово уговаривать его разуться и попить со мной чаю. Наконец, оборона была сломлена, и, пыхтя, Константин Иванович, освободил ноги от ботинок. И тут я разгадала, отчего бедный участковый так ретиво отказывался снять обувь. Носки, у бравого стража порядка зияли дырками. На левой ноге – высовывался большой палец, на правой – незащищённой оставалась пятка. Перехватив мой взгляд, он пояснил:

– Один живу. Стирать умею, а вот штопать так и не научился.

– Новые купить не пробовали?

– Некогда мне по магазинам шляться, – пробухтел законник.

Мы пили чай, он, спрятав ноги под стулом, расспрашивал меня о вчерашнем происшествии. Я как на духу всё рассказала, и преданно глядя в глаза, спросила:

– Вы-то мне верите? Не убивала я бабулю правда!

– Да верю я, – отмахнулся Костя. – Дело в другом. Понимаешь никак не могу понять, кому понадобилось устранять божьего одуванчика?

– Так её и в самом деле убили? – хриплым от испуга голосом спросила я.

Константин Иванович, поняв, что сболтнул лишнее, принялся выкручиваться.

– В общем, то нет. Экспертиза показала, что следов насильственной смерти нет. Старуха умерла от сердечного приступа.

– Тогда в чём же дело?

– Понимаешь, тело пытались спрятать. Тащили волоком, потом бросили. Похоже, она кого-то увидала, и, испугавшись, умерла.

– Я думаю, что вы несколько преувеличиваете. Кому надо пугать Матрёну?

– Ну не знаю, может, случайно вышло.

Участковый, бесспорно, не желал распространяться дальше на эту тему, и потому, решил перевести разговор в другое русло.

– Тебе квартиру, в каком районе обещают?

– В Лесном микрорайоне.

– Далековато.

– А что сделаешь? Всех туда расселяют. В центре-то квартиры дороже.

Мы ещё поговорили о грядущем переселении, но я неотвязно думала о словах Константина Ивановича. С одной стороны, мужик, тоскуя по настоящей работе, мог выдавать желаемое за действительное. Потом, он всё же не гнушается кушать водочку. Но с другой – Константин Иванович – профессионал, и на подобные дела, у него глаз намётан. Меня разобрало любопытство. Хотелось всенепременно разнюхать у скрытного участкового информацию, и тогда я с самым невинным видом предложила:

– Выпить не желаете? У меня немного водочки осталось.

Было занятно наблюдать за тем, как от мыслительной деятельности видоизменяется лицо полицейского. Он вожделел прильнуть к бутылочке, но не считал приемлемым для себя, распивать в компании малознакомого человека. И потом, он на службе. Константин Иванович находился в твёрдой уверенности, что о его пристрастии к алкоголю, никто не знает. Наверняка так и было бы на самом деле, но участковый последнее время сильнее стал налегать на выпивку, и красные, глаза, дурное настроение по утрам, выдавали его с головой. Ещё, силясь скрыть неприятный похмельный дух, он постоянно сосал какие-нибудь конфетки, что несвойственно представителям мужского пола. Сомнения длились долго, за время принятия решения, он не проронил ни слова. Но попытался вяло сопротивляться:

– Нельзя мне – печень.

– Ну, как хотите, была бы честь предложена. А я вот выпью.

Выудив из холодильника бутылочку, которая, соприкоснувшись с тёплым комнатным воздухом, вмиг запотела, я с садистским наслаждением, налив стопарик, смачно клюкнула холодненькой водочки.

Тоска, и боль, отразились на лице пьяницы, но он силился по возможности не давать воли своим низменным желаниям. Я видала, с каким трудом, удаётся Константину Ивановичу держаться, и честно говоря, мне было стыдно, за свои манипуляции, но желание выведать побольше о вчерашнем происшествии, толкало меня на преступление против пьянствующей личности.

– И давно ты в одиночестве пьёшь? – стараясь не смотреть, и не вдыхать запах водки вяло поинтересовался Костик.

– Нет, сегодня начала, – хрустя огурцом, ответствовала я.

– Чего так? Знай – дело опасное. Стоит увлечься – пиши пропало. Женщины быстрей мужиков спиваются, да и вылечить бабу практически невозможно.

– Да, я только сегодня. Понимаете, с работы выгнали. Теперь вот дома буду сидеть, в окно глядеть.

– Вот оно что, – протянул Костик, – Тогда наливай! Вместе махнём!

– Так вы же при исполнении. Не влетит за нарушение полицейского устава?

– Рабочий день окончен, можно и расслабиться.

Я переоценила свои способности, рассчитывая выудить из мента, хоть какие-нибудь сведения. Всё же, по всей вероятности, не зря он работал столько времени в прокуратуре, как говорится, талант не пропьёшь. Бывший следак говорил о чём угодно, только не на интересующую меня тему. Я поскучнела, и, потеряв к Косте всякий интерес, уставилась в телевизор.

Выпуски новостей, с маниакальным упорством, пытались внушить гражданам страх, и панику. Молодой диктор, с каменным лицом, рассказывал жуткую историю, приведшую к большому количеству смертей. Я не поняла только, то ли там всех зарезали, то ли отравили а, может, люди, доведённые до отчаяния, сами решили свести счёты с жизнью. Боясь, что от всего услышанного, ночью меня будут мучить кошмары, переключила канал. Но и тут, транслировали аборигенную криминальную хронику. Рассказ о преступлениях на бытовой почве, сменялся, заказными убийствами, грабежами и насилием. Меня затошнило, и я, было, вознамерилась вновь щёлкнуть пультом, как внимание, приковал один сюжет.

– Сегодня, в половине шестого вечера, – вещал диктор, – на Закревском шоссе, сотрудниками милиции был задержан гражданин, направляющийся в сторону города. Из одежды, на нём имелись только трусы. Полицейские задержали странного пешехода, для выяснения личности. Как выяснилось позже, это очень известный в городе предприниматель, вот что он поведал, о произошедшем с ним инциденте:

На экране, появился человек, лицо которого, было размыто в целях безопасности, но я без труда узнала его по трусам. Это был Лёха.

– Сегодня, в тринадцать ноль-ноль, я садился в свой автомобиль. Неожиданно ко мне подлетели двое неизвестных в масках, и, заломив руки, впихнули в салон. Затем, на лицо накинули тряпку, и повезли в неизвестном направлении. Когда мы очутились в лесу, первым делом похитители, раздели меня, и связали. Далее, буквально накачав водкой, уехали на моей машине. От выпитого я потерял сознание, очнувшись, освободился от верёвок, и направился в город.

– Почему, вы сразу не обратились в полицию, а пробирались по кустам, словно прячась? – задал резонный вопрос молоденький корреспондент.

Повисла пауза а, затем, Лёшка, начал мямлить:

– Понимаете, стыдно стало. Думал, доберусь как-нибудь до дому, а там посмотрим.

– Как вы полагаете, над вами решили пошутить, или пытались угрожать?

– Да вероятнее всего, это предупреждение. В дальнейшем, эти люди, шутить не станут, а предпримут радикальные меры.

– Какие, например? – не утихомиривался телевизионщик.

– Ну, не знаю, вплоть до истребления.

– Что, так всё серьёзно?

– И я многим мешаю, работая честно и бескомпромиссно. Но поверьте, я сумею вычислить шутников, и предпринять все необходимые меры.

– Это что угроза? Вы устроите самосуд?

Лёшка спохватился, что сболтнул лишнее, и попытался, исправит положение:

– Ничего криминального. Безусловно, этим делом займётся полиция.

Интервью закончилось, и бедолага, повернувшись спиной к камере, сел в полицейский РАФик. Надпись на спине никто не стёр. Видимо, блюстители порядка решили тоже немного потешиться.

Однако смех смехом, а мне не жить. Лёха учинит надо мной расправу в ближайшие же дни. Но каков молодец – выкрутился, да ещё отважился назвать себя влиятельным предпринимателем. Одно утешало – его не убили, и не зарыли в лесу. Отец семейства благополучно вернётся домой.

– Ну, мне пора, – вывел меня из задумчивости Константин, – загляну, ещё как-нибудь. О коте не беспокойся, Инга баба пугливая, травить не станет.

Зашнуровав, ботинки, водрузив на голову фуражку, бравый мент, козырнул, и, слегка покачиваясь, ретировался.

Ночью не спалось. Вернее, вначале я благополучно заснула, а часа в три, встала – мучила жажда. Стоит выпить немного, обязательно проснусь от жажды. Голова болела непереносимо. Я практически весь день, провела под палящим солнцем, и ещё к тому же позволила себе выпить водки, и теперь, горько расплачивалась за свою недальновидность. Следует носить шляпу, и не пить на ночь некачественную водку. Сглотнув таблетку, всё же тщилась заснуть, но безуспешно, тогда стала думать над тем, что делать дальше, и где искать работу.

Я мыслю, что заведующая выполнит обещание, и непременно сообщит обо мне во все медицинские учреждения. Рука руку моет, и никто не захочет связываться с противной бабой. Скорей всего, мне вежливо будет отказано. Что же тогда делать? Другой профессии у меня нет, и не предвидеться.

Размышляя, всё же стала потихоньку погружаться в сон, но тут до меня, долетели странные звуки. Словно кто-то маленьким молоточком, методично, и размеренно колотил в стену. Я стряхнула сон, и прислушалась. Стук то прекращался, то возникал вновь. Меня бросило в жар, стало страшно. Взяв себя в руки, встала, и, подойдя к стене, прислушалась. Звуки доносились из комнаты Матрёны Николаевны. Боже! Да это душа её бродит. Ведь не похоронили же ещё, вот она и шатается. Юркнув под одеяло, я начала творить молитву. Прочитав раз двадцать «Отче наш», вновь напрягла слух. Стук не прекратился. Клятвенно посулив Мартёне заняться завтра же её погребением, сумела заснуть только под утро, когда стук, наконец, прекратился.