Читать книгу "Хранители. Собери письма. Найди свою любовь. Останься в живых"

Глава 4. Последние письма. Беда

Георгис припарковался в центре Аликианоса, у заранее присмотренных апартаментов. Маши с Иваном еще не было.

Сняв два номера, мы отправились к развалинам замка Да Молинов.

Здешние городки вспенены рыже-зелеными кронами апельсиновых рощ. За городом плантации дисциплинированны – смирно стоят рядами вдоль дорог, но, проникая на улицы, хаотично мешают строй, подступают к домам и над оградами обнимаются с тянущимися к ним с участков лимонами. Цитрусовое буйство разбавлено вековыми платанами. Приземистые византийские церквушки укрылись под ними на обочинах, точно боровики.

Свернув с улочки в апельсиновый сад, мы вышли к лужайке, со всех сторон попираемой плодовыми деревьями. От замка остался маленький пятачок разрушенных стен с бурьяном внутри.

В своем нынешнем виде развалины замка Да Молинов отталкивали и пугали. С каменной кладки во все стороны топорщился косматый кустарник, навевая ассоциации с чем-то ведьминским, нечеловеческим. И в фантазии писателя, и в реальности, описанной Софией, это место служило ареной страшных событий. Правда и вымысел, прочно сросшиеся меж собой на Крите, иногда свидетельствуют об одном и том же. Предатель везде оказывается предателем. И кровь, пролившаяся из-за него, питает одну и ту же землю.

Георгис разобрал каменную пирамидку под проемом окна. На крышке железного пенала извивался червяк. Стряхнув его, он передал мне записку.

Я перевела:

«Дорогой Иван!

Тайник находится возле церкви Святого Антония в ущелье Агиофарагго. Если стоять лицом к дверям, по правую руку, у самого угла, увидишь белый камень. Возьми с собой небольшую лопату или кирку – поддень его. Под ним будет сложенный из камней саркофаг с углублением в виде креста посередине.

Церковь Святого Антония очень древняя. Когда-то на ее месте была скальная церквушка, где первые христиане острова тайно справляли обряды. Хотелось бы знать, кто и когда устроил этот тайник для Евангелия.

Однако уже темнеет… У меня дурные предчувствия здесь. Еще недавно я сидел на теплых камнях возрождающейся Арадены, вспоминал и улыбался. А теперь сердце сжимает тоска. Возможно, место такое. Страшное. Крит – это поцелуй прошлого и настоящего. Иногда он горький.

Обнимаю тебя, мой мальчик».

Пока мой мальчик не пришел, я позвонила из отеля брату и выяснила, что у них все в порядке.

На следующий день мы включили телефоны. И почти сразу у Георгиса зазвонил мобильный. Он слушал. Лицо его как-то затвердело. Нажал отбой. Взял меня за плечи. Сказал.

И я потеряла сознание.

Не знаю, сколько раз я приходила в себя и снова проваливалась в темноту. От мысли, что Ивана больше нет.

Из того дня помню только лицо Георгиса, врача, делающего мне укол в вену, и опять темноту.

Само сознание было болью.

Когда я очнулась, Георгис присел на кровать и, нагнувшись, сказал:

– Послушай. На похоронах может быть опасно. Их еще не поймали… Это даже лучше, ты будешь помнить его живым.

Я резко села, стало не хватать воздуха:

– Нет! Пожалуйста! Поедем, я должна!

И почти задохнулась, растопырив пальцы от недостатка кислорода на манер куриной лапы.

– Хорошо… хорошо. – Георгис уложил меня обратно, протянул таблетку, и, когда меня уже одолевало серое забытье, я слышала, как он о чем-то говорит по телефону.

Утром Георгис положил рядом мой рюкзак и мягко сказал:

– Переоденься. Пора…

Я чувствовала себя лягушкой, прыгающей в пасть удава.

Я должна была одеться в черное.

На самом дне рюкзака, под одеждой, пахнущей ветром и солью, притаились черные юбка и водолазка. Те, что я примеряла перед зеркалом, собираясь к митрополиту, и Ваня еще шутил. Нет. Стоп. Иначе начну визжать.

Когда я вышла из ванной, Георгис протянул мне чашку с остро пахнущей жидкостью. Кажется, ее выписал врач.

И мы поехали.

Капли сильно затуманивали разум. Мелькали за окном расплывшиеся силуэты деревьев, а в памяти – обмылки фраз Георгиса, сказанные вчера. Что Иван с Машей узнали, кто стоит за убийством настоятеля, и Маша написала заявление в полицию. Что на двоих предполагаемых душегубов, виденных нами возле ущелья, составлены фотороботы. А после гибели Ивана их объявили в розыск на Крите.

Застрелили Ивана в сердце. Ночью возле его дома.

На этом месте все влитое-вколотое в меня дало сбой. Я завизжала. Или закричала. Помню только толчок от резко съехавшей на обочину машины. И что меня сильно сдавило. Ни плечами, ни подбородком пошевелить я не могла. Голос повторял слова, осознанные не сразу:

– Вера, смотри на меня!

Я посмотрела.

– Молодец. Открой рот.

Я открыла.

– Теперь глотай.

Я проглотила таблетку.

Через какое-то время я вздохнула. Руки перестали сдавливать меня, я откинулась на спинку сиденья, и за окном снова замелькали деревья.

– Зачем он поехал домой… вы же ему говорили. Не слушает… никогда не слушает! Это я сглазила, когда сказала Маркосу, что мы едем на похороны. Вот и едем, – бормотала я чуть онемевшими от лекарств губами, не сразу отдавая себе отчет, что говорю по-русски.

Еще один раз я упала в обморок в церкви – когда прощалась с Иваном. Он лежал в синей рубашке. Той, что была на нем, когда мы до полуночи стояли на террасе отеля «У самого моря», обмывая нашу воплощенную детскую мечту.

Милосердный инстинкт самосохранения почти начисто стер этот день из памяти. Помню только белое как мел лицо Розы Михайловны. Ей периодически становилось плохо. Кажется, о чем-то она меня спрашивала и что-то я ей отвечала. Помню плачущих Михалиса и Манолиса. Помню полицейских поблизости от нас с Георгисом, с которыми он часто переговаривался.

Пока не кончилась служба и потом на кладбище я сосредоточилась на одной мысли: больше в обморок падать нельзя. Неудобно перед собравшимися. Сколько им меня ловить? Потому ничего я не слушала и ни на что не смотрела. Просто старалась дышать.

В обратный путь тронулись, когда смеркалось. Припустился мелкий дождь.

– Куда едем? – бездумно спросила я. В общем-то мне было все равно.

– В отель. Тут недалеко, – Георгис глянул в зеркало и осекся.

Сзади была только одна легковушка. Подрагивающий в мутной измороси свет фар быстро приближался. По корпусу нашей машины словно чиркнул камень. Шины взвизгнули, пикап прыгнул вперед, одновременно Георгис резко и больно рванул меня к своим коленям так, что лбом я стукнулась о приборную доску. Сам откинулся и сполз по сиденью. Затормозив, скомандовал:

– Катись в кусты! Лежи!

Поскольку я не двигалась, он щелкнул фиксатором ремня безопасности и вытолкнул меня из машины. И я покатилась. Хотя откоса, как и кустов, не было. Что-то низкорослое обдирало и перекатывало тело меж колючих ладоней.

Кое-как раздвинув саднящими руками ветки, обнаружила метрах в пяти от себя наш пикап. Передними колесами он съехал на обочину, правая задняя шина расплющилась по асфальту. Двери распахнуты. Рявкнуло вспышкой, и дорожный фонарь между ним и мной посыпался стеклом. Стало темно.

Машина, преследовавшая нас, резко затормозила, завиляв на мокром шоссе. Из дверей выпрыгнул человек и перекатился за пикап. Пригибаясь, вынырнул и второй. Выстрел с темной обочины опрокинул его на асфальт. Первый высунулся из-за капота и открыл огонь, проводя дулом смертельную линию чуть правее меня.

Я не двигалась и не думала. Точно ящерица, впавшая в анабиоз.

Снова визг шин. Из тумана выскочил третий автомобиль. Пара хлопков из окна – и стрелявший упал. Миг – и машина исчезла в чахоточном свете фонарей.

Я видела тень. Она скользнула по обочине и застыла над лежавшим у пикапа. Мыском ботинка Георгис откинул в сторону пистолет и, пока обхлопывал убитого, оглядел второго. Проверил пульс на шее у обоих.

– Вера! – крикнул он.

Подумав, что, наверное, это меня, кое-как выпуталась из кустов, зацепив и распоров чем-то острым рукав водолазки.

Он уже шел ко мне. Рубашка его тоже была разодрана, на щеке ссадина.

– Как вы? – спросил он, выводя меня на середину дороги, куда доставал свет от целого фонаря, и оглядывая.

Другой рукой набирал номер. Не в силах сосредоточиться на его разговоре, я обернулась. Никогда не видела убитых. Нет. Видела. Сегодня – Ваню.

От догадки я задохнулась. Вот же они – передо мной, с безвольно раскинутыми руками. Один – задравши черную бороду в темное, сочащееся влагой небо, второй – ничком. Я подошла к тому, что лежал на спине, и заглянула ему в лицо. Кожа смуглая, вся в мелких каплях дождя. На правой щеке бледный шрам.

Присев на корточки рядом со вторым, я оттянула за волосы его голову вверх и чуть повернула, чтобы рассмотреть лицо с расплющенным носом.

– Вера! – Георгис вздернул меня на ноги, от чего голова убитого клюнула вниз, ударившись с глухим звуком об асфальт.

Послышалось завывание приближающихся сирен.

Минут через пять стало светло и шумно. Вокруг Георгиса стояли полицейские. Один записывал, другой спрашивал, третий размахивал рукой, крича что-то в рацию.

Меня же пожилая женщина-врач мазала какой-то щипучей гадостью, трогала то за ногу, то за руку, то за лоб и спрашивала одно и то же:

– Здесь больно?

Потом взвыло еще раз, на шоссе вкатилась новая машина, из нее выскочил коренастый дядька и, расталкивая собравшихся, кинулся к Георгису.

Все вместе – коренастый (наверное, Ставрос, отстраненно подумала я), Георгис и полицейские – стали ходить вокруг машин.

Поздним вечером мы ехали темной дорогой, и Ставрос с Георгисом что-то обсуждали. Картинка перед глазами постепенно начала смазываться.

Последнее, что я помню из тех ненормально длинных двадцати четырех часов, – теплый свет ночника подле кровати. На которую я упала, не раздевшись.

На следующие сутки я просыпалась пару раз: днем и вечером. На мне был плед, рядом, на тумбе, – полотенце и записка: «Вера, я в полицейском участке. Георгис».

На этом я снова проваливалась туда, где не было ни мыслей, ни чувств.

Когда я в третий раз открыла глаза, за окном светило солнце. Прихватив полотенце и стоявший рядом с кроватью рюкзак, пошла в ванную рядом с комнатой.

Что водолазка, что юбка были безнадежно испорчены. Хотя почему безнадежно? Я бы выбросила их, даже будь они целы-невредимы.

Вытираясь перед зеркалом, я чувствовала себя зависшей в незнакомом пространстве. Ни здесь, ни там. Невозможно ни вернуться в Москву, ни остаться на Крите. Куда идти из душа, тоже не понятно – все вокруг незнакомое. Переступив порог, я остановилась в коридоре.

Из двери, за которой виднелся стол и большое зарешеченное окно, вышел Георгис.

– Добрый день, – поздоровался он, – идите сюда. Как вы себя чувствуете?

Я села за кухонный стол, огляделась.

– Где мы?

– У меня дома.

Помолчав, спросила, точно это было самое важное сейчас:

– А что пикап?

– В ремонте. Вчера я забрал «вранглер» из Спили. Нет, – ответил он на мой безмолвный вопрос, – маячка на нем уже нет. Но его все равно проверили в участке.

С этими словами Георгис поставил на стол чашку с дымящимся кофе, тушеное мясо и салат.

Я покачала головой:

– Нет, спасибо, только кофе.

– Есть все равно придется. Вы четвертые сутки без еды.

– Ну и что…

– Скоро придет полицейский. Расскажите ему, что помните о нападении. Потом съездим к нотариусу… – Он закусил губу.

– Зачем?

– Иван упомянул вас в завещании.

Георгис пристально смотрел на меня. Опасался, что я снова начну кричать или падать в обморок.

– Когда, – протолкнув воздух через грудь, спросила я, – он успел его составить?

– В день, когда мы встретились у меня в отеле. Очевидно, тогда же, когда достал пистолет, – невесело усмехнулся он.

– Не хочу к нотариусу. И вообще никуда выходить и ни с кем говорить.

Он едва заметно кивнул:

– Это ненадолго… И, Вера, если вы не будете есть, я сдам вас в больницу. Там вам поставят капельницу.

Пришлось проглотить кусок мяса и оливку из салата. На этом желудок сжался, отказываясь принимать что-либо еще.

Однако сознание стало немного проясняться.

– А что это было – вчера… или позавчера? На нас напали?

– Позавчера. Нас пытались убить.

– Как вы и говорили!

Прозвучала эта фраза с каким-то слабоумным энтузиазмом. Судя по задумчивому взгляду Георгиса, действие скормленных мне лекарств оказалось сильнее, чем он предполагал.

– Хм… Мы опасались стрельбы скорее на похоронах, там есть где укрыться и потом исчезнуть. Но полиции было слишком много, они не стали рисковать. Во время похорон их нигде не обнаружили, и мы уж было решили, что они залегли на дно… Нам с вами совсем немного оставалось до отеля, где я думал остановиться, пока мы со Ставросом и его ребятами не поймаем эту парочку.

– Они следили за приехавшими на кладбище?

– Да… И машину сменили.

В дверь позвонили. Пришел полицейский. Устроившись здесь же, на кухне, он записал все, что я смогла вспомнить.

Когда он ушел, Георгис заставил меня доесть салат, и мы отправились к нотариусу.

На оглашении завещания не было Розы Михайловны. Она лежала под наблюдением мужа (отчима Ивана) и докторов. Приехала Ванина сестра. Ей и матери Иван оставлял дом и таверну. Свою долю в автопрокате – Михалису. Отель «У самого моря» – мне. Остальное я не запомнила.

В конце нотариус передал записку. Сразу читать ее я не смогла.

В холле ко мне подошел Михалис, одетый в темный костюм, сидевший на нем мешковато. Видно было, что носить такое он не привык.

– Не могу поверить, что его нет, – монотонно повторял он, глядя в пространство, – не могу. Заранее знал, что так может случиться, и все нам расписал…

Быстро взглянув на мое лицо, Георгис мягко отстранил Михалиса, оперевшись меж нами рукой на оконную раму, а другую опустив ему на плечо:

– Соболезную вам…

Я развернула записку:

«Вера!

Прости меня. Думаю, ты поймешь, что по-другому я не мог. Он был мне как отец.

Зато ты теперь – женщина с отелем. И видом на жительство4848
  Владельцы греческой недвижимости стоимостью от двухсот пятидесяти тысяч евро получают вид на жительство.


[Закрыть]. Все налоги за этот год уплачены. Также я оставил немного денег для зарплаты персоналу на первое время.

Удачи тебе, и пусть будет все, как мы хотели.

Обнимаю тебя, ты мой самый близкий друг.

Любящий тебя Иван».

Плечи свело, и опять стало не хватать воздуха. Вынув из моих пальцев записку, Георгис приблизился почти вплотную и тихо сказал:

– Все-все… Едем домой. Да?

Я кивнула. С такого расстояния я чувствовала тепло его тела.

Сбоку от нас вежливо кашлянули. Не отходя от Георгиса, я повернула голову.

Рядом стоял джентльмен в отлично сидящем сером костюме.

– Здравствуйте, – сказал он, – прошу извинить за беспокойство в такой момент. Примите мои соболезнования. Меня зовут Никос Метаксас. Я был консультантом Ивана по недвижимости. В частности, по отелю. Остались кое-какие вопросы – несложные, но хорошо бы решить их в течение двух недель. Вот моя визитка, позвоните мне, когда сможете, пожалуйста.

Взяв визитку, я кивнула, и он, снова выразив соболезнования, растворился. После него подошел Манолис и еще какой-то человек, как выяснилось, владелец здания, в котором у Ивана была таверна. Отец Маркоса, вспомнила я. А потом наконец Георгис и я уехали.

Вечером мы сидели на диване. Горел светильник. Плеснув в бокалы «Хеннеси», Георгис протянул один мне.

«Вот как изменить градиент, – думала я, – чтобы это янтарное озерцо стало шафрановым, точно одежда у буддистских монахов, что на Ивановых фотках из Тайланда? Или добавить мадженты?»

Я долго перебирала в уме варианты. С противоположного конца дивана донесся негромкий совет:

– На вкус коньяк еще лучше.

Сделав глоток, я проговорила:

– Помню Ивана столько же, сколько себя. С одной стороны, мы всегда жили вдали друг от друга. И могли не общаться долгое время. Но с другой… Я, например, всегда знала, что он скажет. Однажды увидела платье в магазине на Тверской. Дорогущее – жуть. И я все не могла понять, нравится оно мне или нет. Потом подумала, что Иван, глядя на него, наверняка заметит, что я в нем – как русская девушка из глубинки, впервые приехавшая за границу и вышедшая на променад. Не купила потому в итоге. Или вот Рим. Одна из излюбленных шуток Ивана. Он говорил, что я почти как Тургенев: тот чуть что сбегал в Баден-Баден4949
  Имеется в виду юмористическое произведение «Веселые ребята» (стилизация под литературные анекдоты Д. Хармса).


[Закрыть], а я – в Рим. В этом была доля правды. Рим люблю… Он для меня как панацея.

– С Иваном вы бывали в Риме?

– Нет… Он его не любил. Из всех европейских городов ему нравилась разве что Барселона. А вообще, фанател по Азии: Сингапур, Тай, Вьетнам…

Георгис сидел подвернув под себя одну ногу, на колене другой придерживал бокал с коньяком. Был он бос, в закатанных джинсах. Я, наоборот, куталась в плед, меня знобило.

– Вы когда-нибудь с Иваном были…

– Близки? Нет. Он был мне как брат. То старший, то младший… Мы всегда влюблялись в других. Не друг в друга.

Я невольно улыбнулась:

– Вы, наверное, в тот первый вечер, когда нас хотели брать с полицией, видели нашу ссору.

– Да. Забавно со стороны смотрелось. Какое-то время я не мог понять, в каких отношениях вы находитесь.

– Родственно-дружеских. Наверное, так точнее всего.

– Вера, вы привыкните. Со временем. Вы сами сказали, что никогда не жили рядом. Только теперь он будет еще дальше. Но все так же с вами. Это не просто слова, я тоже терял близких.

– Родителей?

Он покачал головой:

– Я сейчас не о них. Когда они погибли, я был слишком мал, чтобы… понимать.

Глядя на светильник, я тихо попросила:

– Расскажите, как это произошло. С Иваном.

Письмо, которое Ваня с Машей забрали у Костаса, содержало несложную инструкцию, как открыть тайник: вставить каменный крест сточенными концами в углубления на крышке саркофага и повернуть по часовой стрелке. А также код от контейнера: число, месяц и две последние цифры года рождения Ивана. Кроме того, иеромонах Тимофей сообщал, что, хотя и не знает фамилии Сандро, но видел в документах подпись человека, заключавшего контракты от его имени – Панаетис Аргиропулос. Маше это словосочетание оказалось известно. Да и с шефом господина Аргиропулоса она была близко знакома.

Полгода назад в Афинах на закрытом ужине, завершавшем конференцию отельеров, Мария познакомилась с Алексом – владельцем крупного гостиничного бизнеса на территории Греции и Италии. Для него – плода слияния старинного венецианского рода и греческой династии судовладельцев – обе эти страны были родные. У Маши и великолепно образованного, вхожего в самые разнообразные круги Алекса нашлось много общих интересов: страсть к истории, альпинизму, верховой езде… Обычно Алекс жил на вилле под Афинами, но нередко бывал и на Крите. Вскоре у них завязались романтическо-деловые отношения. Одной из особенностей ведения бизнеса блестящим кавалером была привычка держаться в тени. Даже свое полное имя – Александр – он берег от чужих ушей, предпочитая сокращенные варианты. Его фотографии не появлялись ни на страницах газет, ни в интернете. Документы он также подписывал крайне редко. Как-то Александр обмолвился Марии, что сетью принадлежавших ему на Крите отелей управляет Панаетис Аргиропулос. Обнаружив эту фамилию в письме иеромонаха Тимофея, Маша с горькой ясностью осознала взаимосвязь имен и событий. Учитывая маниакальную скрытность Александра, неудивительно, что отцу Тихону он представился в свое время как Сандро… Также очевиден был ответ на вопрос, как бандиты обнаружили нас в Астерусии. Отправляясь на поиски, она, желая заинтриговать нового милого друга, намекнула, для чего едет сперва в Ханью, а затем в Астерусию…

Движимая яростью и раскаянием, Маша отправилась сперва к шефу полиции Ираклиона – писать заявление. К которому приложила фоторобот следящих за нами убийц отца Тихона. А потом улетела в Афины – договариваться на телевидении о съемке программы, посвященной гибели настоятеля критского монастыря – тема до сих пор была у всех на слуху. Александра вызвали для дачи показаний, пока как свидетеля. Все это подхлестнуло убийц действовать по своему разумению – убрать всех, кто мог опознать их лично, после чего исчезнуть с Крита.

Что привело Ивана в ту ночь к дверям его квартиры, теперь уже не узнать. Вероятно, он хотел взять кое-какие документы и фотографии – намеревался лететь в Афины к Маше на съемку.

Убийцами, как выяснилось при установлении их личности, оказались граждане Албании.

Часть из этого Георгису рассказала Маша, часть – Ставрос

– Все соглашения по сделке о продаже земель монастыря пока приостановлены, – закончил он свой рассказ.

– Хорошо… А кто это был в третьей машине, когда нас хотели убить?

– Скорее всего, люди Александра подчищают хвосты. Так мы со Ставросом думаем. Пока что предъявить Сандро-Алексу нечего. Машино заявление ему – досадная помеха, не более. С убийством настоятеля его связывали исключительно эти двое. После смерти Ивана их физиономии были во всех новостях и на всех столбах. Так что они стали ему опасны.

Поставив бокал на стол, я опустила лоб в ладони.

– Господи, ну почему я не пошла с ним? Почему не пошла в полицию?!

– Вера! – Георгис придвинулся и с силой развел мои руки. – Прекратите немедленно! Остановить Ивана было невозможно. Его мотивы были определены с самого начала. Вы же сами это поняли у заброшенного монастыря, когда он вытащил пистолет. Вы могли кричать на него, могли, я не знаю, привязать за ногу, но…

– Но?

– Свою пулю он бы получил, – тихо закончил Георгис.

Я сделала попытку вырваться, однако он не отпускал меня.

– Я знаю, о чем говорю, – продолжил Георгис, – я был почти таким же когда-то. В самом начале службы. Накрученный легендами моей деревни и патриотическими речами. Я жалел, что мы не воюем с Турцией. Мне хотелось мстить, убивать. Поверьте, остановить в таком состоянии человека может либо он сам, либо… пуля.

Он выпустил меня и чуть отодвинулся, покачав головой:

– И теперь, когда вы начинаете винить себя… Что бы вы сделали? Написали заявление в полицию, что два бородатых человека стреляли в горах Астерусии в вашего друга? А до того он стрелял в них? Это уберегло бы его?

Тут Георгис был прав.

– Помните мой кошмар в Хоре? – спросила я.

– Да, получается как раз в ночь убийства Ивана.

Я опустила глаза. Не просто в ночь убийства. В тот момент, когда я не могла сделать вдох, Иван перестал дышать. Это его смерть приходила в угол моей комнаты. Явление четверых было именно что предзнаменованием. Как там у иеромонаха Тимофея, цитирующего слова апостола? «Проявления Бога могут быть непонятными, даже пугающими». Сил вдаваться в анализ мироустройства не было. Отгоняя эти мысли, я спросила:

– Где сейчас Маша?

– Возможно, уже на Крите, не знаю. После гибели Ивана мы все советовали ей остаться в Афинах, пока убийц не поймают.

– Мы все – это кто?

– Шеф ираклионской полиции, Ставрос, я. Все, с кем она общалась.

Я даже задохнулась от злости:

– А вы, если не секрет, о чем с ней общались?

Смотря мне в глаза, он спокойно ответил:

– Как раз об этом, чтобы сидела в Афинах. Она хотела прилететь на похороны, но понимала, что делать этого не стоит. Вряд ли она когда-нибудь себя простит, Вера. Спрашивала, можно ли поговорить с вами. Я сказал, что не сейчас… Возможно, со временем.

Ненависть моя как-то схлопнулась, уступив место усталости.

– Ну да, теперь она может безбоязненно возвращаться на Крит – жить и работать. Какая все же была плохая идея – пригласить ее. Почему так получилось: рассказала она, а лежит мертвый он? Лучше бы наоборот.

– Лучше не начинайте. Ни гадать, что было бы, ни желать Марии смерти. Ей и так теперь жить с этим. Неизвестно, справится ли.

– Да, пожалейте ее…

Отпив коньяка, Георгис взглянул на меня. Конечно, он ее жалел. Но не развивал эту тему, щадя меня.

– Мне тоже есть с чем теперь жить. Я слишком быстро сдалась тогда, в Спили. Все понимаю умом. Что вряд ли уберегла бы его. Но так же верно и то, что я никогда не забуду… Как быстро я сдалась.

«Во многом потому, что очень хотела пойти с тобой», – мысленно закончила я.

Георгис вздохнул:

– Думаю, сама лучшая идея сейчас – лечь спать, Вера.

Я поднялась. Но, прежде чем уйти в комнату, остановилась перед ним:

– Я бы не прожила без вас эти дни. Не только при нападении. Спасибо.

Засыпая, думала о том, что видела мертвые лица Ваниных убийц. И что страха при мысли о перестрелке не чувствую, словно и не со мной было.

Утром я включила телефон. Георгис, оказывается, отключал его на эти дни. Немного поговорила с сестрой Ивана. Роза Михайловна все еще лежала, но уже начала понемногу есть. Не зная, известно ли Марии и Димитрису о Ване, звонить им не решилась: если они не знают, сообщать весть я была не в силах. Умываясь и сооружая пучок на затылке, я думала о том, что теперь делать. Мир представлялся пустым и холодным. А я себе – бездомной. О возвращении в отель пока даже думать было страшно. Ехать в отдаленный край, где море да скалы, тоже не вариант. Наверное, самое правильное – снять жилье в городе: Рефимно или Ираклионе. Главное, не в Ханье – там все напоминало об Иване.

О финансах беспокоиться, к счастью, не приходилось. Деньги от сдачи квартиры так и лежали нетронутыми на моем счете. От Ваниных двух тысяч осталась большая часть, все эти месяцы мои расходы были существенно меньше доходов, поскольку тратилась я лишь на еду. Решая в уме эти нехитрые экономические задачи, я, конечно, просто оттягивала главный момент, когда надо было признаться себе: пора поблагодарить Георгиса и прекратить злоупотреблять его гостеприимством. У него наверняка дела. Где находится рукопись, мы выяснили. Дальше митрополит и Ко справятся сами. Больше нас ничто не связывает, путь мой свободен.

Георгис варил кофе. Все так же босиком, в закатанных джинсах и свободной футболке.

– Доброе утро, – приветствовал он меня, оглядываясь через плечо, – садитесь, будем завтракать.

– Спасибо, давайте я помогу.

– Садитесь-садитесь… У нас самолет через четыре часа.

За секунду до того, как он сказал, я уже знала ответ.

– Вы не против сгонять в Рим на три дня?