Читать книгу "Хранители. Собери письма. Найди свою любовь. Останься в живых"

***

Я открыла глаза. Единственным источником света служила лампа возле кушетки. Рядом никого. Проглотив ком в горле, вытерла набежавшие слезы. Посидев еще немного, вышла за дверь.

В соседней комнате Георгис и синьора Лоретти пили чай и разговаривали.

– Ну как? – спросил Георгис, оглядывая меня.

– Я рада, что пришла сюда. Надо будет поблагодарить Энцо и Лору… Грациэ милле5858
  Большое спасибо (итал.).


[Закрыть], синьора!

Она внимательно посмотрела на меня и перевела вопросительный взгляд на Георгиса. К моему изумлению, он встал и скрылся в комнате. Проводив его, кудесница заварила мне каких-то душистых трав и села вышивать мудреный узор. По-английски она не говорила.

Георгис вышел через полчаса. По его лицу, как я ни гадала, понять что-либо было невозможно. Поблагодарив Лоретти, он, несмотря на мои протесты, заплатил за нас обоих, и мы вышли на улицу.

– О чем она говорила, пока меня не было?

– Так… Рассказывала разные истории.

Содержательный ответ… Ладно.

– А что она говорит, когда уже лежишь на кушетке?

– Обычные вещи… Расслабься, закрой глаза, будь спокоен.

– Так это что, гипноз? Но вроде гипнотизер до конца остается со своей жертвой. В смысле с клиентом.

– Я не знаю.

Очевидно, на разговор Георгис был не настроен. Мы прыгнули в подъехавший автобус, и он увез нас обратно, за Аврелиановы стены.

Когда небо Рима пылало золотом и купола церквей проступали на нем темными силуэтами, самым высоким из которых был Сан-Пьетро, мы сидели в саду виллы Боргезе. В опавших листьях шныряли ящерицы. Верхушки пиний подпаливало уходящее солнце.

– Помните, вы говорили, что сами были когда-то похожи на Ивана? Что вас остановило?

Георгис откинулся на спинку скамейки, наблюдая за чайками, разносящими по городу весть о закате.

– Осознание того, что это затягивающее, тупое состояние. Оно питается исключительно тобой и не приближает к дорогим людям, за которых хочется отомстить… Вероятно, мне просто повезло больше, чем Ивану: я сумел до этого понимания дожить. Ну а во время службы в Косове решил, что в принципе завязываю с участием в политических играх. Тем более с автоматом в руках. Я готов защищать свою страну, но не готов наводить его на тех, кого завтра объявят друзьями. – Он усмехнулся. – Зато, когда помогал тем же мигрантам, впервые увидел мелькнувшее лицо матери.

– Вы поэтому хотели стать священником?

– Да… И благодарен митрополиту за совет не спешить.

– Что он вам сказал, если не секрет?

– Что в этом желании гораздо больше от раскаяния, чем от истинного призвания.

Мы смотрели на людей, идущих мимо, – гуляющих с собаками, спешащих с работы. И подобно тому, как от Рима отступал пылающий, душный день, уходило чувство брошенности, поселившееся во мне после смерти Ивана. Я видела перед собой его улыбку, золотой ялтинский свет. Девятый день без Вани заканчивался. Я медленно возвращалась к себе.

Глава 5. Читая Евангелие

На следующий день мы улетали в Ханью. Но прежде пришли на площадь Сан-Пьетро. Все пространство перед собором Святого Петра заполнили люди, ожидающие воскресную проповедь из уст папы.

Ближе к полудню занавесь в верхнем окне Апостольского дворца отъехала в сторону. Народ захлопал, и перед микрофоном предстал одетый в белое Франциск II. Он заговорил по-итальянски. Георгис, стоявший позади меня, негромко перевел:

– Братья и сестры, добрый день! Я рад приветствовать вас сегодня…

Певучий голос папы парил над площадью, отдаваясь эхом от колоннады. Ему вторил хрипловатый шепот возле моего уха, согревающий кожу.

За проповедью следовала молитва «Ангелус Домини», которую понтифик повторяет каждое воскресенье. Франциск II оставил прежнюю тягучесть речи. Сопровождаемый хором священнослужителей, он, как на четках, начал быстро отщелкивать латинский текст:

– Ангелус Домини нунти Авит Мария…

Под мои локти вошли крепкие руки, и Георгис мягко прижал меня к себе. Апостольский дворец качнулся и вывалился из фокуса.

– Эт кончепит дэ Спириту Санкто!

– Ангел Господень возвестил Марии, и она зачала от Духа Святого, – прошептал Георгис, медленно разводя пальцы на моем животе, словно слушая ими, как от сбивающегося дыхания он напрягается и опадает.

– Аве Мариа, гратиа плена!

– Радуйся Мария, благодати полная, – тихо проговорил Георгис в уголок моего рта.

Я обняла его руки своими. Повернула голову и вплотную приблизила к его губам свои.

– Эт вэрбум каро фактум эст… – чеканили в вышине.

Близкий выдох Георгиса толкнул мне губы, раздвигая их, и я глубоко вдохнула фразу, согретую его нутром:

– И слово стало плотью… и обитало с нами.

Вскоре мы начали задыхаться. Наши рты ласкались, почти целуясь: его – произнося молитву, мой – принимая ее в себя. Георгиса теперь хватало только на первые буквы, конец предложений, теряя плоть, растворялся в его судорожном дыхании. Я глотала теплые обрывки слов, но воздух дальше горла не проникал. Кольцо рук сжимало меня все сильнее. Это было почти убийство. Площадь заволокло пеленой.

Глухо и торжественно Франциск II возвестил сверху:

– Амэн!

– Аминь! – беззвучно повторили мы и едва не потеряли сознание.

Слава сотворившему «Ангелус Домини»! Спасибо, что не сделал текст длиннее. Сами бы мы не остановились. Папа осенил нас крестным знамением, и площадь взорвалась аплодисментами. Меня пошатывало, перед глазами бегали черные точки. Тяжело дыша, мы выравнивали сердечный ритм, глядя стеклянными глазами на белоснежную фигуру в вышине.

– Buon pranzo e arrivederci!5959
  Хорошего обеда и до свидания! (итал.).


[Закрыть] – пожелал присутствующим папа.

Толпа стала медленно растекаться по окрестным тратториям и пиццериям.

По пути в отель, на мосту Святого Ангела, мы взялись за руки. И шли так, как ходят миллионы пар в мире. Но, кроме нас, в нем было только яркое небо Рима.

Такси подъехало почти сразу, едва мы подошли к отелю.

Спустя пять часов Георгис и я сидели в кафе аэропорта Афин.

Жужжала кофемашина в баре, за столиком по соседству спорили два араба, то и дело воздевая руки, словно призывая Аллаха в свидетели своего терпения и бестолковости оппонента. За огромными окнами стояли густые сумерки. По громкоговорителю объявляли рейсы, разлетающиеся по всему миру.

– У крестного есть домик рядом с бухтой Мениес… Поедем туда? – тихо спросил Георгис, глядя на меня.

– Внимание! Начинается посадка на рейс Афины – Осло.

Я беззвучно сказала одними губами:

– Поедем.

– Внимание! Продолжается посадка на рейс Афины – Абу-Даби.

– Это ведь над бухтой Мениес бывшее святилище Диктинны? На горе, кажется, – спросила я и осеклась, вспомнив женскую фигуру за столом посреди комнаты, залитой лунным светом.

– Да, поэтому чаще бухту называют Диктинна, а не Мениес… В тех местах крестный держал пасеку. Потом стало тяжело ездить. А недавно попросил меня закинуть туда кое-какие вещи. Так что я точно знаю: в баках есть вода, а в баллонах – газ. Ты была на Диктинне?

Арабы, подхватив свои вещи и не переставая спорить, побежали к выходу на посадку. Их место тут же заняла галдящая стайка американских подростков.

Я наклонилась через стол ближе к Георгису:

– Видела только на фото… Красиво. Ночью там, наверное, никого.

Он взял мою руку в свою:

– Проверим?

– Проверим.

Ладони от его бороды стало щекотно. Он по очереди целовал мои пальцы, и я как-то вся ужалась, умещаясь целиком в его губах и глазах. Вокруг была светлая пустота. Она ширилась, ширилась и взорвалась. Прошлое разметало по свету вместе с самолетами, стартующими со взлетной. Четвертый, сияющий ночной гость за круглым столом – тот, кого апостол называл главным проявлением Бога, – смотрел на меня из центра этой новорожденной вселенной.

И я скорее умру, чем когда-либо покину ее пределы.

– Внимание! Начинается посадка на рейс Афины – Ханья…

Лететь было всего ничего. Сбоку от Георгиса, третьим в нашем ряду, сидел грузный грек с Пелопоннеса, проговоривший до самой посадки, не смущаясь скупыми ответами собеседника. В аэропорту мы отпустили его вперед подальше от себя. Нашли на стоянке «вранглер» и покатили на запад. По пути завернули в мини-маркет, бестолково покидав в корзину продукты, с трудом сосредотачиваясь на этикетках. Единственное, что Георгис искал целенаправленно, – это пляжный коврик.

Ехали с опущенными стеклами – на Крит в конце октября пришла жара. Когда свернули с Национального шоссе на полуостров Родопос, уходящий на север, машины попадаться перестали, и мы помчались еще быстрее. За крупным поселком освещение закончилось, колеса пикапа встали на грунтовку. В дальнем свете фар мелькали чахлые кусты да рыжеватая земля. Жилья тут не было – лишь камни.

Луна взошла над крайней точкой полуострова – мысом Спата, очертаниями похожего на женскую грудь. Свернув, мы заскользили по серпантину, и море неожиданно появилось из-за скалы, раскинув морщинистую гладь с темной полосой у горизонта. На подъезде к бухте мы миновали небольшую постройку. Георгис притормозил – убедиться, что в ней никого. Наконец под шинами захрустела прибрежная галька, и «вранглер» остановился.

Два пологих рыжеватых мыса стерегли залив. На правом холме, я знала, лежали развалины античного храма Диктинны, невидимые от воды.

Луна висела ровно посреди бухты, пуская до берега широкую полосу. Коротко глянув на Георгиса, я открыла дверцу и пошла к берегу, чувствуя на себе его взгляд. На ходу расстегнула пояс, стянула блузку и за ней – бюстгальтер, кидая их на землю. Сзади хлопнула дверь и заскрипела галька под ногами. Не останавливаясь, я расстегнула юбку. Шаги ускорились, и почти у самой воды Георгис резко развернул меня к себе. Он уже успел снять рубашку. Уперевшись лбами друг в друга, мы переплели пальцы рук, тяжело дыша. Точно теперь, когда вокруг никого не было, собирали силы перед последним рывком.

Наши губы слились, языки встретились. Запустив пальцы в волосы Георгиса, я скользнула горошинами сосков по его груди. Он с силой прижался ко мне животом. Секунду назад я думала, что могу целоваться с ним вечно, но предательское дыхание снова сбилось. В ушах бесновалась кровь. Ненадолго оторвавшись от меня, Георгис стянул упаковочное кольцо с коврика, и мягкая подстилка сама развернулась, шлепнув концом по воде. На крупной прибрежной гальке без нее было бы непросто. Хорошо, что Георгис помнил об этом.

Потянув его за руку, я ступила на пружинистую материю. Дальний ее конец уходил в подступившую к берегу лунную дорожку.

Георгис обошел меня. Его тело было сильное, с вьющимися черными волосками. Не удержавшись, провела пальцем по темной полоске от середины груди к животу. Он потянул меня вниз, опустил на спину, развел ноги коленями и лег сверху. Чувствуя его тяжесть и тепло, сходя с ума от желания между бедрами, я обвила его ногами. Обхватив запястья, Георгис завел мне руки за голову. Прелюдии мы оставили на Сан-Пьетро в Риме.

Он вошел в меня сильно. Двигался глубоко и жадно, точно не мог насытиться. Я выгибалась, поднимала лицо к серебряному кругу, задыхалась – он стонал. Я кричала – он покрывал мой рот поцелуями. Мы терлись горячими лбами и щеками. Сознание уходило от меня. Когда в конвульсиях тела сдавило друг с другом, он выпустил мои руки, прижал к себе и с хриплым протяжным стоном закинул голову вверх.

Несколько минут мы лежали переплетясь, чуть подрагивая.

Почувствовав его ладонь на свой щеке, я открыла глаза. Голубые радужки тонкими нитками охватывали расширившиеся зрачки. Я подняла взгляд чуть выше. Небо напоминало дисплей авиадиспетчера. Контуры созвездий мигали яркими точками, некоторые из них двигались. Это самолеты разлетались во все концы света.

Опустив глаза, снова нырнула в родное. Губы у него пересохли, и я мягко поцеловала их. Потом еще, задержавшись на нижней подольше. Мышцы внизу его живота подобрались и затвердели. Взгляд из расслабленного стал острым. Руки сдавили мои виски чуть сильнее, чем минуту назад. Я улыбнулась. Изогнувшись, выскользнула из-под него. Он повернулся так резко, что тут же вспомнился хищник, от лап которого уворачивается дичь.

По лунной дорожке я зашла в море и, обернувшись, поманила его. Йоргос шел медленно, не отрывая от меня глаз. Серебряная вода обжигала кожу. Я медленно отступала, пока сияние не обхватило нас кольцом по пояс.

Он подошел вплотную, положил руки на мои бедра и рывком прижал к себе. Голова закружилась.

– Над тобой нимб, как тогда, у водопада, – проговорил он, глядя на меня сверху вниз.

– Но заниматься любовью мы здесь не будем. Мы поедем туда, где есть твердый пол, – закончил Йоргос с улыбкой.

Засмеявшись, я ударила его кулаком в плечо. Он подхватил меня на руки, и я снова обвила его ногами. Как по команде мы повернули головы к холму с руинами храма Диктинны. Но все молчало. Вода была на удивление спокойна.

Запрокинув ко мне голову, он продекламировал:

– Бакко, тобакко э Вэнэрэ,

Ридукон ль’уомо ин чэнэрэ!

Обняв его за шею, я поразилась:

– Матерь Божья, Йоргос, ты выучил стихи на итальянском?! Ты же их не запоминаешь!

– Я сделал это ради тебя, родная моя.

Однако насмешка в глазах и предательски дрогнувшие губы заставили меня прищуриться и внимательнее взглянуть на него. Не выдержав, он расхохотался:

– Это не стихи, а любимая поговорка Энцо: «Вино, табак и женщины до добра не доведут!»

Смеясь, мы повалились в воду. И, выбравшись на берег, на ходу подбирая разбросанные вещи, устремились к машине, ибо закоченели. К счастью, на этот раз ехать было всего ничего. Взобравшись в гору, джип свернул с грунтовки и остановился у маленького дома.

За предбанником следовала единственная комната. Часть ее была отведена под кухонный уголок с газовой плиткой, часть – под закуток с кроватью. Центральное место занимал не то камин, не то печь.

– Это печь или камин?

– Как тебе сказать… – Георгис тут же присел разжигать внутри жерла огонь из газет и поленьев, лежащих в жестяном ведре. – Сейчас скорее камин, а раньше отец крестного делал здесь гравьеру. Ставил сюда ведро с молоком. За дверью есть полуземлянка-полуподвал, где головки сыра вызревали. Теперь ее используют как холодильник.

Кроме полуземлянки, другого холодильника тут не было. Как и электричества. Я сняла с себя влажную одежду, наспех натянутую на голое тело на пляже, и завернулась в плед, принесенный Йоргосом. Он остался в одних джинсах.

Рядом с камином стоял невысокий столик, заваленный всякой всячиной. Между ним, деревянной подпоркой до потолка и печкой-камином Георгис расстелил одеяло и кинул пару подушек.

Плечам, несмотря на плед, было зябко, и я опустилась на колени перед пылающими поленьями. Скоро тепло поднялось до локтей и охватило меня целиком. Воздух в комнате быстро прогревался, собственно, он и не успел как следует остыть после жаркого дня.

Йоргос сел сзади. Обнял, поцеловал в висок. Руки его забрались под плед. Проведя ладонью по животу, одна осторожно сжала грудь, другая проникла ниже, я застонала и откинулась в его объятия. Он целовал мою шею, борода колола кожу, и я чувствовала за нас обоих. За него: как мягкая женская плоть меж бедер раздвигается и напрягается при более сильном нажатии. И за себя: как твердый палец скользит вниз, сгибается и ласкает по кругу, едва касаясь. Оперевшись ладонями о его колени, я запрокинула затылок ему на плечо.

– Йорго!

– Да, девочка моя… ты… прекрасна!

От низкого голоса и движений, следующих за моими, разум отключался. Его палец был легок, нежен. Он ласкал влажный, набухший бугорок, превращая кровь в ток. Йоргос притянул к себе мой мечущийся подбородок, накрыл губами хнычущий рот, впитывая сочащееся из него исступление. Обладая мной полностью, он давал мне выбор дальнейших действий.

Почти ослепнув, я развернулась к нему, помогла стянуть джинсы. Он откинулся на подпорку. Сжал руками бедра, опустил на себя, и горячие волны пошли по телу.

Проникая в меня, ему нравилось терзать мой рот: раздвигать распухшие губы языком, покусывать их. Казалось, еще чуть надавит – брызнет кровь. Ладонью он удерживал мою голову, но и без того оторваться от него я не могла. Лишь когда внутри скручивался сладкий жгут и я задирала подбородок, Йоргос ослаблял хватку на моем затылке. На секунду замирал во мне, давая пережить этот пик. Почти выскальзывал. И мы начинали по-новой. То, что он сдерживается, чтобы продлить мое наслаждение, возбуждало до пелены перед глазами. Но еще сильнее хотелось доставить мощь удовольствия и разрядки ему. Покачивая бедрами, я опускалась все глубже, с силой обхватывая его изнутри. Он застонал и задохнулся. Широко, будто удивленно, распахнул глаза. Запрокинул голову, зажмурился. И задвигался резкими, сильными толчками. Острая игла прошила мой живот, я вскрикнула. Нас почти подбросило и било как на барабане. Вцепившись друг в друга, ни он, ни я не могли даже кричать от судорог, беззвучно разевая рты. Внутренним стенкам стало горячо от его извержения.

В конце мы завалились на пол, и некоторое время я не соображала, где моя рука-нога, где его. Осознала себя лежащей на спине. Разлепив ресницы, встретила взгляд потемневших глаз. Казалось, он смотрит на меня из глубины океана или космоса. На лбу Йоргоса выступил пот. Все еще не отдышавшись, он сглотнул пересохшим горлом и выдохнул:

– Ты – моя.

– Да…

Позже мы, обнявшись, лежали на подушках, глядели на огонь и пили вино.

– У меня сегодня в бухте было четкое ощущение, что за нами наблюдают, – сказал Йоргос. – Не следят. А именно наблюдают и не понятно откуда.

Я потерлась о него головой.

– Это Диктинна.

– Кто-кто? – Он повернул меня к себе. – Древняя богиня? Ну, тогда мы ей вряд ли понравились, учитывая, что она была девственницей и упорно свое девство охраняла6060
  Влюбленный царь Минос девять месяцев преследовал Диктинну. Но желаемого не получил. Богиня бросилась в море, угодила в сети рыбаков, которые ее спасли и доставили на сушу. В греческой мифологии трансформировалась в нимфу, любимую спутницу богини Артемиды.


[Закрыть]. У меня же, напротив, никакой тревоги не было…

– Она покровительствует охотникам и рыболовам, далеко не все они девственники, так что, думаю, к чужой страсти Диктинна снисходительна. Знаешь… я ее видела.

– Когда?

Водя пальцем по его груди, я рассказала о четырех фигурах за круглым столом. Закончив, взглянула ему в глаза:

– Ты мне веришь?

Он кивнул.

– Ты говорила кому-нибудь?

– Нет… Иван поржал бы. Мария смеяться не стала бы. Но поверила бы?

Закинув руки за голову, он вытянулся, глядя на пляшущие по темному потолку тени. Наш пятачок перед камином был единственным освещенным местом в комнате. По углам расползалась тьма.

– Когда мне было лет десять, незадолго до отъезда в военное училище, нашего с Лукой друга послали в горы пасти овец. Под вечер он не вернулся, и мужчины отправились на поиски. Нашли сперва овец из разбредшейся отары, а потом и его самого – в пещере, к счастью, живого-невредимого, но насмерть перепуганного. Когда его привели домой, приятель рассказал, что уже вечером, недалеко от Хоры, сгоняя отару, увидел странного человека на дороге. Он был одет в военную форму. А когда повернулся, оказалось, что у него нет левой половины лица. А во всю правую щеку – родимое пятно. Испуганный мальчишка дал стрекоча и отсиживался в пещере, пока его не нашли. Мать ругалась, не верила ему. Переполох был большой. Уже потом, когда я приехал домой, Лукас рассказал, что одна из женщин приходила к родителям нашего друга. В начале Второй мировой из Сфакьи велась эвакуация союзников британским флотом после проигранной Битвы за Крит6161
  Битва за Крит – воздушно-десантная операция немецких войск 20—31 мая 1941 года, направленная на уничтожение британского гарнизона на острове. Цель была достигнута. С этого времени на Крите начинается фашистская оккупация и партизанское сопротивление.


[Закрыть]. По пятам шли немецкие отряды. И многие жители Хоры прятали у себя в домах новозеландских и английских солдат. За это, когда в Хору вошли немцы, большую часть мужского населения расстреляли. В том числе мужа и двух сыновей той женщины. Она видела их палача. У него была особая примета – родимое пятно на правой щеке. И, встретив его спустя несколько дней, застрелила из мужниного ружья, снеся левую часть черепа. Труп она спрятала в кустах. А ночью на осле отвезла к берегу и, привязав к ногам камень, утопила в море. Никому прежде об этом она не рассказывала.

Потрескивали поленья.

– Помнишь, иеромонах Тимофей писал: естественное на острове переплетено со сверхестественным, – сказала я.

Он повернулся ко мне:

– И не всегда понятно, что есть что. Например, однажды в мой номер в Ханье вошли две девушки. У одной глаза были играющие. У другой – светлые.

Йоргос замолчал. Я спросила:

– И… что же?

– Та, вторая, поздоровалась. Улыбнулась. И… все.

Он улыбнулся и растрепал мои волосы:

– Я пока не знаю, к естественному это отнести или к сверхестественному.

Уснули мы на рассвете. Спать устроились у камина, кинув еще одно одеяло, а под него, для мягкости, пляжный коврик. На удивление полезная все же вещь!

Утром, выйдя из ванной, я встретила пристальный взгляд Йоргоса. Он стоял рядом с плиткой, контролируя процесс закипания кофе в турке. Света этому закутку не доставалось даже днем, на потолке трепыхались тени от газа.

– Знаешь, что самое красивое из того, что я видел? Твои губы. А когда ты возбуждена, они пунцовые. На белой коже… горят.

– Как сейчас? – тихо спросила я, закалывая пряди на затылке.

В один шаг он пересек расстояние между нами, провел пальцами по щеке, но я мягко отстранилась. Принесла из комнаты стул, поставив в узкое пространство между плиткой и дверью душа. Не совсем верно истолковав мои маневры, Йоргос потянул меня к себе, но я снова чуть отвела плечи. Он недоуменно посмотрел и засунул руки в карманы. Глядя ему в глаза, обвила одной рукой его поясницу. После душа он был в одних джинсах и на спине в ложбинке скопились капли. Помедлив, все еще не понимая, он осторожно обнял меня так же одной рукой. То ли детский, то ли иезуитский восторг начал забирать меня от вовлеченности в ситуацию «я знаю – ты нет». Не знаешь, что я собираюсь сделать. С тобой. Дала себе еще пару секунд поплавиться в этом самодовольном чувстве. И, не отрывая от него взгляда, расстегнула ширинку. Прижалась к мгновенно подобравшемуся телу и спустила джинсы долой. Он коротко вздохнул, проглотил комок в горле и плотно сжал губы. Но не шевелился. Чертовски заводила эта его готовность принимать мои действия! Осознала, что стою, уставившись в его зрачки, и дышу полураскрытыми пересохшими губами. Чувство власти над другим человеком возбуждает, не врут писатели.

Я ласково надавила Йоргосу на плечи, и, едва поколебавшись, он сел. Занятно, как мозг пытается найти ответы, даже когда уже решил подчиняться. Опустившись на колени меж напряженных ног, я обняла его бедра и, запрокинув голову, облизнула губы. Георгис жестко глянул на меня, желая убедиться, точно ли я собираюсь сделать то, о чем он думает. Крепкая рука взяла подбородок, большой палец провел по губам и, чуть раздвигая их, проник в рот.

В ответ я прикрыла веки, подтягивая языком горький от кофе палец к небу. Пососала как эскимо и, вытолкнув его, опустилась.

Щекой потерлась о мягкий пах. Это место, поросшее волосками, еще мокрыми после душа, было такое трогательное, незащищенное. Задыхаясь от нежности, я вдохнула его теплый запах и поцеловала пульсирующую под волосами плоть. Виски мне сжали две ладони.

«Значит, говоришь, губы пунцовые? Окей, смотри», – подумала я.

Нагнув голову, укусила себя несколько раз с внутренней и внешней сторон рта. Если опять же верить мировой литературе, этим способом пользовались дамы высшего света в те времена, когда помада была уделом шлюх. Мне достаточно было чуть придавить зубами губы, чтобы они покраснели и распухли. Папа, спасибо!

Взявшись пальцами у основания, я поцеловала гладкую, солоноватую головку. Обхватив ее губами, обнаружила у себя доселе неизвестную эрогенную зону. Весь организм сейчас плясал под дудку слизистой оболочки рта. Поводив губами по затвердевшей плоти, вскинула глаза.

Йоргос дышал сквозь зубы и не отрывал глаз от упругого полукружья возбужденных губ. Поймав мой взгляд, судорожно сглотнул. Я пошевелила языком – он вздрогнул и выпрямился, точно на него надели корсет. Виски сдавило сильнее.

Опустившись ниже, я захватила его целиком, до основания. С наслаждением почувствовала языком все вздувшиеся вены. Там, наверху, было движение. Чиркнув взглядом, увидела запрокинутый подбородок и взбухшие жилы на шее. Он старался сдерживаться: молчать и не двигаться.

Господи, был ли на свете кто-то, кого я любила сильнее?!

Плотно обхватывая, начала тереться языком и внутренней поверхностью щек о твердый, вздувшийся ствол. Он заполнял весь мой рот. Йоргос наконец задвинул на условности. Громко стонал, выгибался на стуле, реагируя на каждое мое сжатие или поглаживание. Если я замедляла темп – замирал, ожидая, и он. По телу его прокатывалась судорога: с разведенных в стороны ног перекидывалась на вздымающийся живот, заставляла белеть костяшки пальцев, вцепившихся в сиденье. Единственно, на что хватало его контроля, это не выбрасывать слишком сильно вперед бедра, чтобы не разнести мне изнутри горло.

На секунду отстранившись, я зачарованно залюбовалась головкой – она была тяжелая, раздавшаяся. Алая с синевой проступивших под кожей сосудов. Дышала мощью, с которой входила и будет входить в меня, раздвигая узкую ткань до своих размеров. Жадно опустившись на нее горячим ртом, я владела ею. Ласкала вокруг языком, с силой всасывала и водила вверх-вниз губами. Она упруго скользила кожицей и наливалась в ответ.

Там, наверху, кажется задыхались. И вскрикивали. Возможно, от боли. Не важно – сейчас я была нечеловеческим существом и мало соображала. Надевшись до основания, как змея на жертву, устроила вакханалию всему остальному.

Йоргос дернулся, застыл. Тяжело дыша, потянул мой затылок назад.

– Я – все, – сдавленно проговорил он.

Нетерпеливо скинув его ладони, я вдохнула и со всей силы – до точек перед глазами – сжала его ртом и задвигала головой.

Его крик перешел во что-то напоминающее рык, и в горле моем стало тепло. Чуть отодвинув назад голову, я всасывала его в себя. Когда поняла, что не справляюсь, обхватила пальцами, подставляя лицо под терпкую, густую жидкость. Он резко нагнулся, ухватив меня за волосы. Глядел, как я снимаю языком белые капли с его мокрой, малиновой, вздувшейся кожи. От спазма не мог произнести ни звука. Лоб у него покраснел, глаза казались черным стеклом. Кое-как втянул воздух и откинулся назад. Хорошо, я вцепилась в ножки стула, потому что на несколько секунд Йоргос, кажется, отключился.

Я улеглась лицом туда, откуда начала. Пах его теперь был расслабленный, нежный. Я поцеловала его и погладила, пугаясь обожания, захлестывающего меня от одного созерцания этого места. Йоргос немного включился в реальность и что-то полупростонал-полупромычал. Но шевелиться особо не мог. Нечеловеческое существо внутри меня втянуло свой хвост в самый темный угол сознания. И чтобы меня сейчас же не разорвало от нежности, я закрыла глаза, улыбаясь и вдыхая запах от его влажных теперь не от душа волос.

Кофе, конечно, давно убежал.

Весь день мы провели здесь, в доме. Думали съездить в бухту искупаться, но не сложилось. До позднего вечера разговаривали и занимались любовью. Когда поленьев в ведре почти не осталось, Йоргос сказал:

– Ну все, поехали утром домой. К электричеству и горячей воде.

Душ нам приходилось принимать под прохладными струями.

Я засмеялась:

– Видишь, какой ты. То тебе твердый пол подавай, теперь электричество и горячую воду. А как же твой тезка и земляк – Георгис Скордилис и София Да Молин? Они тут три дня прожили, имея из всех перечисленных тобой благ разве что твердый пол. Интересно, где их домик стоял…

– Ну да, видимо, старею. А ты, кстати, еще не видела дома комнату с тремя окнами, они все в сад выходят. Пойдет тебе такая мастерская?

– Пойдет, – улыбнулась я.

К этому времени мы решили, что дом мамы Йоргоса теперь наш общий.

– Только сперва заглянем в отель? Мне нужно забрать вещи. Это же подумать только – весь месяц я с одним рюкзаком! Честно говоря, со мной такое впервые.

Что за один октябрь со мной случилось больше, чем за всю жизнь, я говорить не стала, решив, что это можно расценить как свидетельство скудности событий в моем прошлом. Хотя во многом это было правдой.

– Конечно, заберем. Может, тебе еще что-то надо? Ну, возможно, не прямо сейчас, но в ближайшем будущем?

– Гончарный круг, – подумав, сказала я. – Очень хочу делать керамическую посуду и вазы. Только нужна печь…

– Печь не проблема, я тебе ее сам сделаю в саду.

Села к нему на колени, и он обвил руками мою талию. Мне нравилось это ощущение естественности, когда он обнимал меня – руки ложились так спокойно и уверенно, точно мое тело было вылеплено специально под них. Весь мир умещался в пределах этого кольца и сейчас же становился правильным, таким, каким должен быть.

Я сказала:

– Только знаешь… станок – стучит. А краски – пахнут.

– Да ты что? Сильно?

– Ну, иногда довольно ощутимо.

– Что ж делать-то?!

– Йорго, не смейся! И не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Отсмеявшись, он сказал:

– Стучи на здоровье. Давай еще завтра, пока ты будешь собирать вещи в отеле, я заберу рукопись из тайника. Хочу отдать ее митрополиту и поставить точку в этой истории.

Я кивнула. Он провел рукой по моим волосам:

– Тогда ложимся, ехать надо рано, пока в ущелье не набежали толпы.

– Постой, а как же ключ? Он же был у Ивана…

– Среди вещей, да. Ставрос мне его отдал. Он в курсе наших поисков.

Выехали мы около шести утра. По пути я зарядила в машине севший телефон, он отключился еще на вторые сутки в Риме. Обнаружив несколько звонков от Марии, перезвонила ей, помня ее привычку подниматься на рассвете. Она уже знала про Ивана. С Димитрисом они гостили сейчас у родни. Мы договорились встретиться и обсудить план дальнейших действий. Я хотела предложить им стать управляющими отеля, жить там в сезон. Сама планировала приезжать время от времени.

После того как мы миновали Спили, я вытащила из рюкзака картонный прямоугольник с телефонным номером.

– Господин Метаксас, доброе утро, – поздоровалась и представилась я.

– Добрый день! Прошу вас – Никос. Мы с Иваном были почти в дружеских отношениях, – сказал консультант.

С ним договорились встретиться через четыре часа в отеле. Он пообещал не отнять много времени, привезти все бумаги. Был вежлив и полон сдерживаемого, но явного сочувствия. Настоящий поверенный.

Когда мы спустились по серпантину к Агиосу Павлосу, у меня царапнуло в груди и я невольно поднесла руку к горлу.

– Может, заберем вещи в другой раз? – спросил Йоргос. – Ну проживешь ты без них. В Ханье полно магазинов.

Я покачала головой:

– Все в порядке. Просто… я давно здесь не была.

Отель стоял с закрытыми дверями. Инструменты Димитриса и Янниса, целое лето раскиданные по территории, теперь были убраны.

Строгим и замершим показалось мне все.

На пляже никого не было.

Георгис торопился в ущелье. И быстро уехал.

Проводив его до ворот, смотрела, как «вранглер» поднимается по серпантину и скрывается за горой. По нашим расчетам, вернуться Йоргос должен был часа через три. Я уже скучала по нему. В который раз поймав себя на мысли, что мне хочется бесконечно прикасаться к нему, хотя бы просто держать за руку.