Автор книги: Вера Миносская
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: 18+
сообщить о неприемлемом содержимом
***
Мы поселились в отельчике близ Кампо-деи-Фьори5050
Кампо-деи-Фьори – название площади в центре Рима.
[Закрыть]. Вечером наш переулок был полон рычания «весп»5151
Vespa – марка итальянских мотороллеров.
[Закрыть].
Поужинали на маленькой пьяцце5252
Пьяцца (итал. piazza) – площадь.
[Закрыть] по соседству. Как обычно в Риме, все вокруг смеялось, сигналило, лаяло. Звенели бокалы, аккордеонист ходил меж столов. С первых минут город опустил на меня мягкое анестезирующее облако.
После еды, накинув на плечи ветровки, мы спустились к Тибру и взошли на мост Систо. Свет от фонарей поплавками лежал в темной воде. По ту сторону реки нас затянули в свое чрево пахнущие прелой листвой улочки с провисшим меж домами плющом, шумными тратториями и сохнущим под окнами бельем.
Свернув в узкий переулок, мы остались одни. На углу Георгис неожиданно потянул меня за руку к стене дома. Едва я открыла рот, он прижал палец к моим губам и прошептал:
– Тссс!
По соседней улице, пересекающей нашу наподобие верхней перекладины буквы «Т», шел человек. Довольно грузный, с надвинутым на лицо капюшоном. Вот он миновал фонарь и стал едва различим во мраке средневековой стены. Я с недоумением посмотрела на своего спутника.
– Он не отбрасывает тени, – едва слышно прошептал тот.
В темноте-то тени, ясно, нет, а вот была ли она пару секунд назад под фонарем, я не помнила.
– Вы меня разыгрываете?
Он не отвечал – покусывая губу и хмуря брови, глядел на прохожего.
Человек немного хромал. Присмотревшись и прислушавшись, я различила какое-то бормотание.
– Что он говорит?
– Кажется, это латынь…
Я пугливо заозиралась и придвинулась к Георгису.
– Тссс, – еще раз прошептал он и мягко скользнул на противоположную сторону нашего переулка. Я метнулась за ним. Последовав его примеру, прижалась спиной к каменному боку дома. Вдруг вечерний прохожий сделал нечто, заставившее меня раскрыть рот. Вошел в стену и исчез. Георгис удивленно присвистнул.
Я прижала ладони к щекам:
– Куда он делся?!
Поскольку Георгис не двигался, я, желая немедля разрешить загадку, перебежала улицу. По стене, поглотившей незнакомца, спускался плющ. За ним обнаружились ворота, свободно ходящие взад-вперед на хорошо смазанных петлях. Там, внутри, был обычный римский двор, пересеченный бельевыми веревками. В низком проеме дверей дома я успела разглядеть мелькнувшую куртку с капюшоном. Клацнул замок, мяукнул кот. В тусклом свете фонаря в окне угадывались округлые силуэты то ли скрипок, то ли гитар. Я быстро закрыла ворота и пошла к нашему переулку. Меня душил смех. Щелкнула зажигалка. В ее огоньке я видела, как смеется Георгис.
Глядя на него, я тоже расхохоталась.
– Это был Марко, скрипичных дел мастер, – выпуская дым в ночное небо сказал Георгис. – Известная личность в Трастевере5353
Трастевере – район средневековых улиц на западном берегу реки Тибр.
[Закрыть]. Помимо скрипок, делает почти любые струнные инструменты. А вход в его двор – предмет постоянных розыгрышей. Вот как раз с места, где мы стоим, иллюзия полнее всего…
При этих словах я легко стукнула его по руке и снова засмеялась:
– Бормотал-то он что?
– Напевал какую-нибудь неаполитанскую песенку. Что-нибудь из Пино Даниэле обычно.
Глядя в его веселые глаза, спросила:
– Признавайтесь: это был спонтанный розыгрыш или вы заранее плели интригу, за ужином например?
– Заранее, конечно. Когда брал билеты. Просто так удачно совпало, что появился Марко и вошел во двор. Не пришлось делать это самому.
Боясь выдать себя, я опустила глаза. Слишком прочно благодарность к нему за эти десять минут – первые в жизни без Ивана, когда я дышала без боли и смеялась, – была спаяна с чувством, осознанным мной в Сфакье. Чтобы не дать этому вареву эмоций выплеснуться, я поспешила нарушить молчание:
– С вас пицца на вынос!
– Не вопрос, – усмехнулся он.
Пицца на вынос обнаружилась через квартал. Разноцветные квадраты в освещенной витрине.
Была тут и одна из моих любимых, редко встречающаяся где-либо в Италии, кроме Рима (по крайней мере мне), – с креветками и картошкой. Себе Георгис взял кусок с прошутто. Свернув их, чтобы удобнее было есть, мы побрели куда глаза глядят. Мимо галдящей за столиками пиццерий молодежи, мимо шныряющих с дьявольской ловкостью по узким переулкам «весп», мимо темных, расклешенных кверху пиний.
В номере меня едва хватило на то, чтобы раздеться и принять душ. Ложась в кровать я, кажется, уже спала.
Утро было ярким, точно наступление праздника. Солнце било сквозь распахнутые ставни. На окне дома напротив плющ тянул вверх упругие листья и не думая сворачиваться по случаю октября. День обещал быть теплым, уже сейчас термометр показывал двадцать градусов.
«Если не встали – вставайте, если встали – спускайтесь. Я в кафе», – пришла эсэмэска от Георгиса.
Из одежды выбор у меня был небогат. Прилетела я с рюкзаком, который собирала уж и не упомнить когда в отеле «У самого моря». Подсчитывать не хотелось – такие мысли неизбежно вели к Ивану. Пусть пока существует только «сейчас».
На выход оставалось черное свободное платье. Джинсы и капри были уже не первой свежести. Синее платье исключалось, надевать такие вещи следовало только по случаю и нечасто. И случай уже был. Так что надо с оказией завернуть в магазин.
В маленьком кафе под козырьком Георгис пил кофе и читал новости.
– Доброе утро, как спалось? – поздоровался он.
– Здравствуйте, отлично, а вам?
– Тоже. Какие планы?
– Мне надо в магазин. Еще два с половиной дня в Риме в одном и том же платье – это жестоко. Ну и плюс весь Рим по пути.
– Ясно. Тогда, может, на Авентин5454
Авентин – один из холмов Рима.
[Закрыть]?
– Давайте! Тем более я так ни разу на него и не поднялась. А вы часто бывали в Риме?
Георгис кивнул:
– Да, когда жил на Сицилии. Ездил сюда по делам.
– Любите его?
– Естественно, – улыбнулся он.
Спустя час мы стояли в самом знаменитом апельсиновом саду Рима – парке Савелло на холме Авентин. Здесь кажется, будто попал на картину эпохи Возрождения: глядишь на пейзаж за высоким сводчатым окном и дышишь апельсиновым светом. Газоны парка были покрыты упавшими рыжими плодами. Взяв один из них, плотный и свежий, я сейчас же расковыряла его ароматную шкурку. То, что пахнет солнцем, разве может быть невкусным?
– Не надо! – предостерегающе протянул руку Георгис.
Я поглядела на него с мудрой, тонкой улыбкой: второй раз меня не проведешь. И положила в рот сладко пахнущую дольку.
Через секунду выронила апельсин, закрыла лицо руками, чтобы никто не видел моих гримас. Цитрус пришлось глотать – не плеваться же средь дивного сада.
Когда скулы немного отпустило и можно было не опасаться, что с зубов будет капать слюна, я сглотнула и развела руки.
Демон опять смеялся:
– Я же говорил – не ешьте! Это не совсем апельсины – это померанцы, они горькие.
– У настоящих джентльменов в таких случаях оказывается конфета. Или носовой платок. Ну, газировка…
– У меня ничего нет, придется вам как-то самостоятельно это пережить, – улыбаясь, ответил он.
С достоинством отвернувшись, пошла по аллее к парапету.
С противоположного берега Тибра на меня глядели пинии, кипарисы и дворцы другого холма – Яникула.
Если встать на любом холме Рима, взять рамку от картины, то можно просто медленно перемещать руки – все, оказавшееся внутри, будет представлять собой классический пейзаж, совершенно точно тебе знакомый. Ты уже все это видел: на картинах, на иллюстрациях в книгах и школьных учебниках… Чувство внезапного узнавания – твой неизменный спутник в этом городе. Поначалу его вспышки следуют так часто, что слегка дезориентируют.
Глядя на залитые светом купола и крыши, я пробормотала:
– Русские стихи о Риме? – спросил Георгис.
Он стоял позади, засунув руки в карманы, и глядел на Тибр.
Я кивнула.
– Пойдемте, покажу еще один апельсин. Он за стеной, так что съесть его вы не сможете.
Спустя минут десять мы по очереди заглянули в круглое отверстие в ограде базилики Санта-Сабина. За ним рос потомок прародителя всех римских апельсинов. По легенде, привезенный в город лично святым Домеником. У потомка был высокий гладкий ствол и тонкие вьющиеся ветви. Картинка за стеной напоминала гравюру.
В завершении темы отверстий мы поглядели в самую известную римскую дырку – замочную скважину в воротах монастыря Мальтийского ордена. За ней в конце монастырского сада виднелся купол собора Святого Петра, словно он стоял в конце аллеи. И не скажешь, что между ними лежала река и километры улиц.
– Это интересное место, – сказал Георгис, показывая интерактивную карту в своем телефоне, когда мы отошли от ворот. – Смотрите, вот очертания Авентина и на его краю – монастырь Мальтийского ордена. Раньше он принадлежал тамплиерам. А они верили, что холм – это замаскированный от непосвященных глаз корабль. Видите его нос, устремленный к Тибру? Однажды он снимется с якоря и отправится к Святой земле. Архитектор Пиранези, когда получил заказ на реставрацию монастыря и его территории, четко следовал этой легенде. Кстати, скважина в воротах с видом на сад и купол Сан-Пьетро тоже его рук дело. Так вот, по замыслу Пиранези, монастырская церковь, что стоит на краю обрыва, – это рубка корабля, сады – канаты на борту, ограда монастыря – фальшборты. А обелиски на площади, где мы с вами сейчас смотрим в мой планшет, – мачты.
– Cлышу, как они скрипят, – закрыв глаза, улыбнулась я.
Хорошо, что быстро открыла. Взрезая пространство ревом, промчался мимо парень на «веспе». Подол платья рванулся за ним по воздушной дорожке, а молодой гонщик уже несся по улице вниз – туда, где бурлил город, стояла очередь желающих вложить, наподобие Одри Хебперн, ладони в Уста истины, перекликивались, смеясь, официанты кафе перед Пантеоном. Темным сполохом метнулась с пинии стая ворон. Такая огромная, что солнце сквозь нее прорывалось вспышками. Замерев на секунду, неожиданно для самой себя я пробормотала по-русски:
– Кажется, я жива.
Днем мы сидели в пиццерии неподалеку от Испанской лестницы. Нас окружала пестрая толпа: японцы, молодые отцы со спящими в кенгурушках младенцами, одетые в футболки и затертые джинсы длинноволосые девушки модельной внешности, элегантные старушки с укладкой на голове и в туфлях на каблуках, болтающие по мобильному телефону монахини, какие-то люди с расписанными лицами и бритыми головами – словом, обычная римская публика.
Пиццерия принадлежала давнему другу Георгиса, служившему некогда в береговой охране на Сицилии.
– Он вылавливал мигрантов в море, а я обустраивал их на суше, – пояснил Георгис.
Потом Энцо (так звали друга) получил в наследство пиццерию, женился и осел в Риме. Он должен был подойти с минуты на минуту. Георгис, делая заказ, шутил с официантом. Их слов я не разбирала, видела только, что парень подыгрывает Георгису, улыбается, кивает, но при этом держится своего мнения.
– Уверяет, что у них тут готовят лучшую во всем Риме пасту алламатричиана5656
Spaghetti alla matriciana (итал.) – традиционное римское блюдо. Спагетти с томатным соусом, грудинкой, сыром и жареным луком.
[Закрыть]. Советует попробовать…
– Ой, я пас! Ее никогда невозможно съесть, не заляпав себя и всех вокруг! Георгис, ничего, если я вас оставлю ненадолго? Пока вы с другом будете пить за встречу, я – в магазин. Присоединюсь попозже.
– Возвращайтесь до полуночи, – улыбнулся он.
Я не люблю римские торговые центры. Они не отличаются от московских или, скажем, афинских – те же марки по тем же ценам. Но мелкие римские лавчонки, каждая из которых имеет свой график работы, антураж и товар, который не встретишь больше нигде, – это да! Уже только за них можно обожать этот город. И улочка с пиццерией Энцо была щедро ими усеяна.
Мне нужно было нечто изящное, не парадное. В одном магазинчике я зарылась в ворох платьев и блузок, когда услышала с улицы возгласы. Встреча друзей состоялась. Они перекрывали даже обычный римский шум. Обернулась к окну. За ним Георгис и краснолицый толстый коротышка радостно сжимали друг друга в объятиях, хлопали по плечам, а коротышка Георгиса еще и шутливо по щекам. Даже не зная итальянского, я могла понять, что сицилиец кричит примерно следующее:
– Лора! Лора! Иди сюда, смотри, кто приехал! Лора, Йоргос приехал! Неси вино!
Когда я в следующий раз взглянула в окно, Георгис и Энцо сидели друг против друга, стол был уставлен всякой всячиной, посреди красовался внушительный кувшин с домашним вином. За плечи Энцо обнимала высокая черноволосая женщина, хохотала и время от времени давала ему подзатыльники. Я даже засомневалась, есть ли мне место в этом безудержном веселье друзей. А потом увидела его. В смысле костюм. С прямой длинной юбкой и блузой по фигуре. К ним прилагался широкий пояс с круглой пряжкой. Одежка была из мягкого коричневого материала вроде тонкой замши. Когда вышла из примерочной, две продавщицы заголосили-затараторили, из их жестов поняла: я – тонкая, а талия – еще тоньше. Костюм придавал мне вид немного хулиганский и в меру чувственный. Вырез был глубок, его темные края изгибались вокруг белых пухлых бугорков. Ваня точно сказал бы: «Если б это была не ты, я бы сделал тебе хорошо и приятно».
Улыбаясь этим мыслям, я отметила, что впервые со дня смерти Ивана воспоминания о нем не топят меня в отчаянии. Впервые я думаю о нем как о живом.
Расплатившись, вышла на улицу.
Энцо стал еще краснее, на лбу у него выступила испарина. Георгис сидел отодвинувшись от стола и положив щиколотку одной ноги на колено другой. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты. Два объекта из присутствовавших ранее отсутствовали: жена Энцо и большой кувшин. Наверное, она ушла за очередной порцией вина.
Увидев меня, Георгис перестал улыбаться словам Энцо. Медленно опустил глаза от моей груди к ногам и вернулся обратно, сосредоточившись на вырезе. Вместе с подбирающимися вслед за его взглядом мышцами и раскрывающимися губами во мне закипала свирепая радость от того, что вот я – не теряю сознание, не раздираю кожу при падении. А вызываю возбуждение в глядящем на меня мужчине. От бешеного желания почувствовать на себе его губы и руки – особенно там, куда он сейчас смотрел, – свело затылок.
Наше визуальное кружение не укрылось от Энцо. Он замолчал и тоже уставился на меня.
– Энцо… это – Вера.
Я видела, как под рубашкой поднимается грудь Георгиса. С трудом оторвавшись от этого зрелища, облизнув пересохшие губы, я улыбнулась толстому коротышке:
– Здравствуйте!
Ха-ха-ха! Это был итальянец, более того – сицилиец. Проворно вскочив, обежав стол, он практически упал мне на грудь. Обхватил руками, поглядел в глаза и заголосил по-английски:
– Мамма мия, Йоргос, где ты отхватил такую красотку!
Я смеялась, надеясь, что шлепать меня не будут. В это время послышались уже женские крики на итальянском. Оборачиваясь на голос, Энцо радостно прокричал, мешая итальянские слова с английским:
– Лора, радость моя, я люблю тебя сильнее всех женщин вместе взятых! И даже больше! Познакомься! Лора, это Вера! Вера, это Лора!
Мы с Лорой тоже обнялись. Смеясь, я наконец уселась за стол. С удовольствием съела кусок пиццы с грибами и, когда стали пить за встречу с новыми знакомыми, обернулась к Георгису. Он сидел все так же – боком к столу, лицом ко мне. Притянув его взгляд в глубину своих глаз, я промокнула пальцем нижнюю губу, влажную от вина.
Георгис кашлянул, вернул себе нормальное положение и повернулся за стол. На меня старался больше не смотреть. Удавалось ему это не всегда.
С моим появлением разговор пошел на английском. Энцо рассказывал про синьору Лоретти, жившую рядом с Аппиевой дорогой. К ней приходили за неким мистическим опытом, который сам Энцо определял как «совет о будущем». По его словам, люди видели разное: кто картинки из прошлого, кто – из альтернативного будущего, то есть которое могло бы случиться, но не факт, что случится. Цель всех этих видений была одна – помочь человеку сделать выбор, увидеть главное.
– А как, как она это делает? – спросила я.
– Непонятно! Просто приходишь к ней, ложишься на кушетку, и все! Через какое-то время начинаешь видеть, – сказала Лора.
– Мы с Лорой ходили, – вставил Энцо.
– Видишь – то есть с закрытыми глазами или с открытыми?
– Конечно, с закрытыми! Хочешь адрес? – спросила Лора и в ответ на мой кивок начала писать на салфетке.
– Только имей в виду – это не предсказание. Это такой способ заглянуть в себя, – сказала она.
– А вот что касается предсказаний, то у нас на Сицилии была одна старуха-ливийка… – начал Энцо, но Лора хлопнула его по голове (вообще, лупили они друг друга, хоть и в шутку, постоянно).
– Мадонна! Да сколько можно уже про эту вашу Сицилию и мигрантов!
– Э-э-э, сладкая моя, напрасно ты так. Те годы дали твоему мужу колоссальный опыт!
– Например?
– Например, рефлекс: глядеть в сторону, противоположную от тычка. Если тебя толкают справа, значит, тырят бумажник из левого кармана. Вот так. – С этими словами Энцо ущипнул Лору за правый бок и, когда она, ойкнув, повернулась, схватил ее за левую грудь.
В итоге мы засиделись до вечера и распрощались, когда зажглись фонари.
Медленно пошли к форумам и освещенному кругу Коллизея. Глядя на подсвеченные колонны античных храмов, я спросила:
– Георгис, вы не собираетесь возвращаться на Крит? Я имею в виду с Лесбоса.
Он помолчал.
– Почему вы спрашиваете?
– Когда мы ехали в Аликианос, я думала, что ваш брат, призывающий вернуться в Сфакью, и прав, и не прав. С одной стороны, вы плоть от плоти Крита. С другой – в маленькой деревушке вам будет тесно. У вас столь же деятельная натура, как у вашего духовного отца митрополита. Мне кажется, вам необходимы перелеты, необходим весь мир. Но также нужно место, куда вы будете возвращаться.
Пока я говорила, он смотрел на меня. В конце моей речи улыбнулся:
– Вы хорошо все это описали. Да, такие мысли меня посещают.
– Знаете что? Давайте завтра сходим к этой… как ее… Лоретти.
– Мне кажется, это не очень хорошая идея.
– Почему?
– Вы понимаете… кого вы можете увидеть, если в словах Энцо и Лоры есть хоть доля правды?
– Понимаю. Но это же не гадание. Мне интересно… Пожалуйста. – Я просительно дотронулась до его рукава.
Поглядев мне в глаза, он едва заметно кивнул.
Назавтра мы стояли в грязном, захламленном дворе. Домик синьоры Лоретти, обшарпанный, с мутноватыми стеклами, находился за Аврелиановыми стенами. Совсем рядом начиналась Аппия Антика – Аппиева дорога, одно из самых красивых мест Рима: вымощенная камнями, бегущая меж кипарисов и пиний, за которыми там и сям встают величественные гробницы, катакомбы и бродят отары белоснежных овец.
Первое, что привлекало внимание в облике самой синьоры Лоретти, – это многочисленные побрякушки: серьги, браслеты, бусы. Голова была повязана цветастым платком с бахромой, по юбке шли обильные оборки. Все это колыхалось и позвякивало. Справившись с головокружением, мы прошли в дом.
Пока Георгис говорил с ней, я огляделась. Внутри было довольно уютно, даже несмотря на массу безделушек и амулетов. Усадив Георгиса на диван, синьора показала мне на дверь в соседнюю комнату. За ней оказалось на удивление мало вещей. Кушетка с подушкой, на которую хозяйка накинула одноразовую простынку, как в поликлиниках. Стены темно-синие, рядом с кушеткой – тумба и лампа на ней. Жестом пригласив располагаться, Лоретти вышла.
Потом она сидела на низком пуфике, держа меня за запястье. Лицо у нее было подвижное – во время речи вокруг рта собирались длинные складки. Только темные глаза оставались непроницаемы. Я не понимала ее слов, но, кажется, этого и не требовалось. Пальцами она сделала схлопывающее движение и закрыла глаза. Я послушно опустила веки, подумав, что, наверное, это гипноз. И через несколько минут словно спала.
***
За ресницами дрожал свет, как бывает, когда в глаза попадает дождь или снег. Картинка приобрела резкость, и я увидела огромный белый корабль с золотой короной на верхней палубе.
– Из Греции припыл, – толкнул меня в бок Иван.
Нам было лет восемь, я помнила этот день. Сейчас мы подеремся из-за монетки. И точно – вот уже мы толкаемся на разогретых плитах ялтинской набережной, одновременно заметив на ней драхму с выгравированным парусником. Померкло все доброе, что в нас было: и вежливость, и сострадание. Сие сокровище ни Ваня не был готов уступить девчонке, ни я – недавно исцелившемуся от свинки другу.
Нашу склоку прекратил человек, гаркнувший:
– А ну цыц!
Был он тощ и сер (в сером костюме то есть). С белесыми рыбьими глазами. Неприятный тип.
– Вытри нос, – скомандовал он Ивану, которому я пару минут назад заехала по физиономии.
Поглядев на меня, двумя пальцами попытался пригладить мои всклокоченные вихры – по ним основательно прошлась Иванова длань. Причем делал это брезгливо морщась. Наверное, не любил детей, во всяком случае чужих.
– Стыдно! – сказал он мне. – Ты же девочка!
И дал мне несильный подзатыльник. Так я в первый и, к счастью, в последний раз ощутила на себе руку Госбезопасности: наши с Ваней родные, когда мы рассказали им эту историю, сошлись во мнении, что серый был из КГБ.
– Не тронь ее! – крикнул Ваня, пнув его в лодыжку, от чего рыбоглазый скривился.
– А ну, хватит, ребята! – подкатил к нам некто пухлый с кожаным портфелем под мышкой.
Позади него стоял человек, меня завороживший. В белом кителе, в белой фуражке. И с белыми зубами.
– Гляди, Ванька, капитан! – сказала я.
– Что за манеры, – процедил серый, – кто их сюда вообще привел?
А нас никто и не приводил, в детстве мы свободно гуляли по соседним улицам и набережной одни.
Улыбаясь, капитан шагнул к пухлому и сказал:
– Я хочу, чтобы дети пошли с нами, пожалуйста, – говорил он с сильным акцентом.
Серый и пухлый покривились, поколебались. Но согласились. Грозно зыркнув на нас, чекист тихо приказал:
– Чтоб без фокусов! Есть ножом и вилкой!
И мы впятером пошли в ресторан «Таврида». Я так ясно видела его сейчас перед собой, хотя прошло много лет. Его анфиладу, зимний сад. И пустой зал, в котором не было никого, кроме нас. На столе – блюда с бутербродами, вазочки с салатами.
Иван времени не терял – ел. Я же рассматривала собравшихся. Капитан курил трубку, пухлый рассказывал ему о достижениях ялтинцев. Кажется, он был из городской администрации.
Повисла пауза. Пухлый, умаявшись говорить о высоком, жадно пил газировку. Он и за столом не расставался со своим портфелем, прижимая его к животу.
Капитан, выпустив струю дыма, спросил:
– Ну а ты, маленькая леди, что мне расскажешь?
Вот рассказать что-нибудь меня никогда не приходилось просить дважды. Кроме того, приятно же, когда тебе называют маленькой леди. Да еще сам капитан!
Под сверлящим взглядом серого начала я очень хорошо. С выражением, как учили, рассказала миф о Персее. Взгляд тирана чуть смягчился. Потом о приключениях Одиссея. Мифы Древней Греции я всегда любила, запоминала их легко и гладко. И вот, когда серый и пухлый расслабились, я поведала историю про Красную Свинью – хит номер один среди юниоров нашего московского двора. Там так. Семья из Америки приезжает в Москву. Останавливается в гостинице. Мама и папа уходят на прием. А дети остаются в номере. По телефону им звонит Красная Свинья и говорит, что поднимается на второй этаж. Ну и так далее, пока не доходит до десятого этажа. Кончается плохо, детей на утро не находят… Уже в начале пухлый подавился газировкой, а серый предостерегающе поднял руку. Куда там! Я не остановилась, пока не досказала до конца.
Капитан хохотал, запрокинув голову.
– Мне понравилась твоя история, – отсмеявшись, сказал он. – Взамен я расскажу тебе и твоему другу свою. Моя мама – эмигрантка из России. Она участвовала в подготовке Олимпийских игр в Париже. В оргкомитет входил и мой отец – грек с острова Лесбос… Лесбос прекрасен!
– Не надо, здесь дети, – дернулся пухлый.
– А за мамой в то время ухаживал еще какой-то француз. И они одновременно – француз и мой отец – пришли делать ей предложение. Мама была большой затейницей. Она сказала, что положит в две коробки разноцветные бумажные кольца – как символы Олимпиады. Пусть каждый из претендентов достанет из одной коробки кольцо своего любимого цвета. За счастливца, чье кольцо совпадет по цвету с кольцом, наугад вытащенным мамой из ее коробки, она выйдет замуж. Как вы думаете, какого цвета было кольцо моего отца?
– Красного! – хором ответили серый и пухлый.
– Жолотово, – сказал практичный Ваня, что-то жуя.
– Я бы выбрала синий…
– Вот и мой отец вынул синее кольцо, – сказал капитан. – Этот цвет он выбирал везде и всегда. Потому что был моряком. И потому что флаг Греции бело-синий. Какой был у француза цвет, не помню. Главное, что у мамы тоже был синий.
Помолчали.
Серый фыркнул:
– Ну, это случай. Если б ваша матушка вытянула красный, вас бы и на свете не было!
Я и сейчас помню, что подумала тогда, глядя на него: до чего взрослые бывают тупыми!
А капитан, мягко улыбнувшись, возразил:
– Нет. В ее коробке все кольца были синие. Моя мама могла выйти замуж только за моего отца.
Картинка стала отдаляться, и я – настоящая, – кажется, заплакала, протягивая руку, желая удержать ее. Но воспоминание растаяло.
И я снова оказалась на залитой солнцем набережной. Лицом к морю стоял Иван. Уже взрослый, в синей рубашке, как на балконе отеля. Обернулся ко мне, улыбнулся и сказал:
Его окружал яркий ялтинский день, который постепенно весь заполнился солнечными брызгами.
