Читать книгу "Хранители. Собери письма. Найди свою любовь. Останься в живых"

Глава 3. Третье письмо. Ветер из Африки и перебои с дыханием

По моим представлениям, было часов десять вечера. Когда улочки Спили закончились, идти стало труднее. Тропинки не всегда вели, куда нам было надо: то бежали к оливковой плантации, то к отдельно стоящим хозяйственным постройкам. Потому приходилось сворачивать и пробираться меж камней и пожухшей за лето колючей травы. Места тут были обжитые, и в свете огней вдали мы видели темные силуэты гор.

Георгис шел впереди. Как он различал дорогу, для меня оставалось загадкой. После того как, чуть уклонившись от задаваемой им траектории, я едва не повредила и правую ногу, провалившись в канаву на обочине, ступать старалась точно за своим спутником. Двигаться приходилось шустро. Георгис остановился лишь раз – когда я упала.

– Чем быстрее и дальше мы уйдем от Спили, тем лучше, – сказал он, доставая меня из кустов.

Показалось соседнее поселение Мурне. На его узких белых улочках тускло горели редкие фонари, народу почти не было. В одном дворе под лампой на длинном шнуре мужичок что-то грузил в кузов пикапа. Георгис окликнул его, поздоровался. Оказалось, дядька едет к теще в Плакиас3535
  Плакиас – курортный поселок на юге Крита.


[Закрыть]. Договорились, что за небольшую мзду он подкинет туда и нас.

Я забралась на заднее сиденье и слушала разговор Георгиса с водителем. У них быстро нашлись и общие знакомые, и общие истории: они смеялись над каким-то случаем на свадьбе в деревушке неподалеку отсюда, произошедшим лет тридцать тому назад.

В окно влетал свежий ветер. Шум двигателя заглушался ором непобедимых цикад. Пикап трясся и подпрыгивал на ухабах. Вскоре я задремала. Сквозь сон слышала веселые куплеты, которые запел наш новый знакомый, и смех Георгиса.

Проснулась от толчка остановившейся машины. Все вокруг светилось огнями, шумело море. Запись эстрадной песни из одной таверны переплеталась с низким голосом певца из соседней, тянувшего пряный критский мотив в микрофон.

Человек за рулем с трудом расстался с Георгисом, наотрез отказавшись от денег и велев передавать привет не то Никосу, не то Яннису.

В отличие от погруженного в сон Спили в курортном Плакиасе царило веселье. Магазинчики работали, столы таверн вдоль моря почти все заняты. Мы сняли два номера в маленьком отеле на окраине и пошли ужинать.

В таверне было шумно. По веткам гигантских тамарисков гуляли кошки, у моря белыми глыбами застыли гуси. Георгис сильно проголодался. Официант поставил перед ним бараньи ребрышки и графин с узо. Передо мной – кофе и мороженое. Вытянув под столом ноги, я прихлебывала густой напиток, наслаждаясь забытым ощущением праздности. Лодыжка ныла, но не болела.

– Пока поиски оставляют на вас следов больше, чем на всех остальных вместе взятых, – заметил Георгис.

– У Вани вообще пулевое ранение…

– Легкое. Часто вы с Иваном деретесь?

Внутреннее напряжение, накопившееся во мне за два последних дня, было точно сжатый кулак и требовало разрядки. Поэтому вопрос Георгиса меня не просто рассмешил. Запрокинув голову, я закатилась хохотом так, что кошки едва не посыпались с тамарисков.

Пока я веселилась, Георгис расправился с одним мясистым ребрышком. Отделив мякоть ножом и вилкой, взял пальцами косточку и откусил блестящий масляный хрящик. Вытер салфеткой губы, налил из графина узо. И, опрокинув стопку залпом, наблюдал за моей буйной радостью. Я даже позавидовала, насколько естественно у него это получается. Обкусывать хрящи и жилки тоже любила, но делала это, только когда никто не видит.

– Нет, черт возьми, редко, – утирая глаза, сказала я. – Последний раз в детстве.

– Это особенность русских девушек – часто поминать черта?

– Это особенность греческих военных – уходить в священники?

Он улыбнулся.

– Вы серьезно собираетесь стать священником?

– Нет… Точнее, пока не решил.

– А ваш духовный отец, Владыка, что советует?

– Советует повременить… В этом деле он не может настаивать или, наоборот, отговаривать. Но, скажем так, я знаю, что эта идея ему не нравится.

– Чем вы занимаетесь, Георгис?

– Мы помогаем беженцам на Лесбосе. Там есть община… Мы построили им дома, больницу. До этого долго занимался практически тем же самым на Сицилии в организации по делам беженцев при ООН.

«Хорошо, что сейчас рядом нет Ивана», – подумала я. Взгляды друга на проблему беженцев, а особенно на их размещение на греческих островах, были прямо противоположными.

– Кстати, именно на Сицилии мы познакомились с митрополитом Филаретом. В смысле он тогда еще не был митрополитом.

– Мне кажется, он, подобно своему другу, покойному отцу Тихону, обладает очень деятельной натурой.

– Вы правы, – улыбнулся Георгис. – Думаю, если бы Владыка не избрал духовное поприще, он стал бы полицейским офицером. Ему обязательно надо наводить мир и порядок. Однажды на Сицилии стукнул во время службы ливийского мальчишку кадилом по лбу за то, что тот запускал пальцы в купель.

Смеясь, я чувствовала, как по позвоночнику бежит холодок. Предчувствие будущей несвободы жило в том, насколько неизменно короток оказывался путь его слов к моему разуму. И сердцу. Это пугало сильнее, чем двое темноликих убийц.

– О чем вы сейчас подумали? – спросил Георгис. – Вас что-то тревожит?

– Нет-нет… Вы, наверное, хорошо знаете итальянский?

– Выучил, да. А как давно вы знакомы с Иваном?

– С пяти лет. У всех знакомых девочек были лучшие подружки. А у меня – лучший друг.

В конце ужина Георгис не дал мне заплатить за кофе с мороженым и попросил в будущем к этому не возвращаться. Оплата таверн и гостиниц входила, по его словам, в ту финансовую поддержку, о которой говорил митрополит.

Около полуночи, когда мы возвращались в отель, веселье на набережной было в самом разгаре: музыку в баре у дороги включили громче, из соседней таверны долетали взрывы хохота хмельной молодежной компании.

Перед сном я вышла на балкон подышать воздухом. Но желаемого освежения не получила. Атмосфера сжалась в душный комок. Неужели снова принесет дождь? Пальмы под балконом качали длинными листьями, под одной из них в свете фонаря стоял человек. И смотрел на мой балкон. От неожиданности я отскочила к стене. Когда снова выглянула, никого не было. Возможно, он просто зашел под деревья. Понаблюдав еще из тени стены, я призвала себя рассуждать здраво. Во-первых, сразу бежать в соседний номер к Георгису не следовало. Что я скажу? Кто-то стоял под деревьями? То есть к званию истерички и драчуньи прибавлю третье – паникерши. Фу! Во-вторых, в темноте не видно было лица, следовательно, я не знаю, куда он глядел. Поздравив себя со способностью сохранять хладнокровие, я отправилась в душ.

Одно только перечеркивало все эти логические и самохвальные выкладки: я не смогла выключить ночник, так и спала со светом. Потому что была уверена: смотрел неизвестный именно на мой балкон.

Утром мы позавтракали в кафе при отеле и отправились в путь. Ветер расходился. Небо затягивало пеленой.

– Похоже, идет сирокко. Но, судя по прогнозу, пролетит быстро, – сказал Георгис, глядя в телефон.

Я украдкой оборачивалась. Но ничего подозрительного не заметила: вот черный мотоцикл у обочины, вот хозяйка апартаментов поливает из шланга палисадник.

На выезде из Плакиаса, отчаянно сигналя, нас нагнал вчерашний попутчик. Он затормозил, подняв клубы пыли, перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь:

– Садись, приятель! Почему вы не сказали вчера, куда вам надо?!

Долю секунды, я видела, Георгис колебался, но затем улыбнулся и кивнул. Дядька хлопнул его по плечу и сказал, что на сей раз едет к куму, но готов подвезти нас туда, куда мы на самом деле хотим.

– Эндакси, – смеясь, ответил Георгис, – тогда подбрось до Франгокастелло, паракало3636
  Пожалуйста (греч.).


[Закрыть].

Я удивленно подняла брови.

Заброшенная деревня Арадена, где ждало послание, находилась в горах. До нее вел крутой серпантин от прибрежного городка Хора Сфакион – центра легендарного повстанческого региона Сфакья и родины Георгиса. Логичнее было воспользоваться оказией и попросить доброго водителя закинуть двух отличных ребят в Хору Сфакион, а не в Франгокастелло3737
  Франгокастелло – это название переводится как «крепость франков». Франками критяне именовали всех католиков, в том числе венецианцев. Построена последними для защиты южного берега от набегов пиратов и мятежей сфакиотов.


[Закрыть], до которого тут ехать всего ничего. Прекрасный сфакиот (как сказала бы Маша), ясно, осторожничает. Но, черт возьми (как скажет русская девушка), мы не проделали и половины пути. Иван да Марья, конечно, уже добрались до Рефимно и получили записку от Костаса… Интересно, как там Ваня?

Иногда я посматривала в заднее стекло. Но погони не обнаружила. Позади маячили мотоцикл да пара легковушек.

Вскоре показались зубчатые стены венецианской крепости Франгокастелло. Вот мы и в Сфакье.

Мужичок за рулем снова долго прощался с Георгисом. Наконец, развернулся и уехал.

Проводив его взглядом, мы зашагали по обочине. Дорога бежала вдоль моря, горы отступили. Ветер заметно усилился, пригибая к земле придорожные кусты. На волнах появились барашки.

– Почему вы не попросили подвезти нас до Хоры Сфакион? – спросила я.

– Потому что в Хору мы поплывем. Или поедем, если заштормит. Но сами.

– Тогда, считаю, можно уже рассказать план и мне.

– Извините! Просто для меня это было очевидно. Это мои родные места, и маршрут был готов моментально. Не сердитесь.

Я засмеялась:

– Георгис, да я не сержусь. Я шучу. Рассказывайте!

– Мы дойдем до дома моего крестного – это в пяти километрах отсюда. Возьмем моторку и на ней доедем до Хоры Сфакион. Там живет мой сводный брат Лукас… Собственно, там живет почти вся моя родня.

– А чем ваш крестный занимается?

– Помогает сыну – Луке и его семье. Ловит рыбу и привозит им – у Луки небольшой отель и таверна. Раньше, когда мы были детьми, ими управлял сам крестный.

– А в Хоре где мы остановимся?

– В доме моего отца, – коротко ответил он.

Я искоса на него взглянула, отметив, что он не сказал «в моем доме». И осторожно спросила:

– Там никто не живет?

– Иногда… кто-нибудь из родни.

– А я думала, вы под Ханьей живете.

– Там дом мамы. Обычно, когда приезжаю на Крит, я останавливаюсь в нем.

– Почему же при нашей первой встрече вы поселились в отеле?

– Так быстрее, чем ехать из аэропорта сначала домой, затем опять в Ханью. А главное, мне хотелось встретиться с вами наедине… С вами всеми наедине, я имею в виду. А не в кафе или таверне.

Небо глядело голубым глазом, затянутым бельмом. Песок сек ноги. В затылке запульсировала боль, в груди – непонятная тревога.

С тарахтением мимо проехал черный мотоцикл с таким же черным, затянутым в кожу седоком в шлеме. Мне показалось, что звук затих где-то совсем близко, на проселке за пригорком.

– Георгис. – Я тронула спутника за запястье, и он остановился. – Знаете…

– Вы про мотоцикл? Он ехал за нами от Плакиаса, да.

Точно в ответ на его слова, мотоциклист пронесся в обратную сторону. Остановился метрах в пятидесяти от нас. И хотя был к нам спиной, явно наблюдал в зеркало заднего вида.

– Смотрите на меня, – проговорил Георгис, глядя на слияние моря с горизонтом и не выпуская из поля зрения фигуру на пустынной дороге.

В груди похолодело.

– Кажется, я видела его в Плакиасе. Напротив отеля. И еще: кто-то смотрел на мой балкон ночью с улицы.

– Да что вы? Как вовремя вы этим поделились!

Взгляд его был что сухостой, клоки которого ветер кидал через дорогу.

– Я не была уверена… Как теперь быть? Идем к вашему крестному?

– Нет. Нельзя его впутывать.

Ветер из Африки штурмовал критский берег. Шквалы обдавали жаром и пригибали к земле. На пригорке у моря виднелось кафенео. Забегаловка, стекляшка. В таких на Крите предлагают лишь кофе, орешки да спиртное. Георгис кивнул на него, и мы боком, отворачиваясь от летящего в глаза песка, перешли дорогу.

За стойкой обнаружились усатый хозяин и подросток со сросшимися бровями. За круглым столом – деды в черном. Едва мы затворили дверь, мотоцикл рванул с места и исчез за поворотом.

– Ясас!3838
  Здравствуйте! (греч.).


[Закрыть] – поздоровался Георгис.

– Ясас! – отозвались деды.

– Ясас! – сказала я.

– Я-я-я, – лениво ответил хор. Женщин здесь не жаловали.

Усадив меня за свободный стол, Георгис ушел к стойке, где тихо заговорил с хозяином. Деды пока разглядывали меня.

Хозяин водрузил на поднос пару чашек кофе и графин с ракией и, удерживая его на одной руке, вторую положил на плечо Георгису:

– Это сын Янниса Анастакиса!

Деды приветливо закивали, подняли стопки, подвинулись.

Георгис склонил голову, представил меня, и нас приняли за общий стол. Теперь, когда я была не какой-то тощей девицей, а спутницей сына самого Янниса Анастакиса, атмосфера заметно потеплела.

За окнами, наоборот, стало еще неприветливее. Выл ветер. В стекло царапались ветви. Дорога скрылась за пеленой песка.

В затылке налилось и заныло пуще прежнего.

– Когда это кончится? – пробормотала я, надавливая на основание черепа.

– Это сирокко, – ответил дед с такими же голубыми глазами, как у Георгиса. – Может, через час. А может, через двое суток.

– Вот как раз после такого дня я видел дросулитов! – заметил хозяин, присоединившийся к компании.

Дросулиты – в переводе с греческого «люди росы» – самые известные привидения Крита. Очевидцы утверждают, что появляются они в мае, в ясную погоду на рассвете (отсюда и название). Черные всадники движутся из Франгокастелло – то души убитых сфакиотов, осажденных в крепости турками во время восстания за независимость Крита.

– Расскажите, пожалуйста! – попросила я.

В сотый раз хозяин рассказывал эту историю. В сотый раз деды ее слушали. В сотый раз за окнами поднимался желтый ветер.

– Я был мальчонкой. Однажды, в конце мая, с юга пришел сирокко. Два дня мы с отцом не могли выйти в море. А на третий наступила тишина. И берег стал как древняя Эллада – усеянный кусками канатов и амфор, поднятых бурей с глубин. Небо было, – усач взглянул на просвет через стопку с ракией, – что Божий напиток. Наверное, тем майским утром разные времена соединились воедино. Напротив крепости мы с отцом ловили кефаль. Вдруг воздух вздыбился… – Он тяжко глянул в окно. – И от стен поскакали они. Черные всадники. Взрезая воды, неслись на нас. Барабанные перепонки рвались от вибрации. Отец, закрываясь руками, выронил перемет, а я упал на дно лодки. У борта всадники взорвались брызгами. И время исчезло. Я очнулся, когда отец тряс меня за плечи. Был примерно полдень. Нашу лодку отнесло далеко от берега.

Помолчали.

Пространство за окнами стало почти оранжевым – солнце пыталось пробиться сквозь густую пыль.

Тихо-тихо вначале долетел звук. И, убыстряясь, перешел в отчетливый цокот копыт. На нас со стороны невидимого за изгибами дороги Франгокастелло неслись всадники.

Я вцепилась в запястье Георгиса.

Сначала в пелене ничего не было видно. Но вот, прорывая ее, появилась лошадиная голова, кося безумным глазом. За ней – вторая. Кавалькада людей в развевающихся одеждах пронеслась мимо.

– Матерь Божья! – пробормотала я.

– О как! – заметил голубоглазый дед и опрокинул в себя стопку.

Послышался рокот моторов. В пыльной взвеси заметался свет фар. К рыку мотоцикла примешивалось гудение автомобильных двигателей. Я зажала рот руками.

– Отец, можно тебя? – быстро обратился Георгис к хозяину.

Отведя его на середину зала, он что-то проговорил, кивнул на меня и, сняв ружье с плеча, сделал было движение к выходу.

– Еще чего?! – гаркнул старец, неожиданно сильным рывком останавливая Георгиса.

Миг – и старик оказался у стойки с карабином в руках. Я даже не поняла, откуда он его достал.

– Эй, Никос, хватай ружье!

Голубоглазый стянул со стены ствол, висевший, казалось, для антуража. Хозяин перекину ему пачку патронов.

Третий дед поднялся из-за стола, вытаскивая из необъятных брюк револьвер.

– Ты – под стойку! – бодро скомандовал бровастому внуку хозяин.

Парень пригнулся и, невидимый деду, вынырнул из-за другого ее конца, сжимая в руке нож.

Георгис передернул затвор.

Остальные деды встали по бокам стрелков.

Я застыла. Передо мной было то, чего не видел никто из туристов в пузатых автобусах и никто из гидов, говорящих в них заученный текст. Я видела сейчас настоящую Сфакью, чья история породила не только легенды, но и вполне определенный генетический психотип.

– Вера, – не поворачивая головы, сказал Георгис, – в шкаф!

За стойкой стоял облезлый шкаф, полки в котором были только наверху.

Шмыгнув в него, я прикрыла дверцу, оставив щелку.

Рев моторов окружил нас, казалось, со всех сторон. Послышались выстрелы.

Мужчины единым движением вскинули стволы.

Дверь распахнулась. На порог шагнул мотоциклист, стягивающий шлем.

И выронил его из рук, узрев ощерившиеся ружья.

Рядом возникла черноволосая девица. Кажется, где-то я ее видела.

– Маркос, что это?!

Я задохнулась от удивления в своем шкафу. Это и правда был Маркос.

Следом за ними просачивались в зал молодые люди, наталкиваясь друг на друга при виде нацеленных на них дул. Очевидно, разошедшийся ветер согнал их с нудистского пляжа близ Франгокастелло: волосы у всех были мокрые, под девичьими топиками колыхались ничем не сдерживаемые груди. Компания была интернациональная: темные головы греков разбавляли светлые – немецкие и скандинавские. Только лоск загорелой кожи, веселая уверенность в глазах и небольшие яркие машинки выдавали их общее на всех свойство – благополучие.

Хозяин кивнул на Маркоса:

– Знаю его. Это сын Стэлиоса из Рефимно.

– А это – молодой Танакис, – указал подбородком на дверь голубоглазый Никос.

– Ты стрелял-то? – спросил он.

Молодой Танакис кивнул.

– Я в воздух… Простите, – смущенно пробормотал он, сделав не совсем верный вывод о причине вооружения сфакиотов.

Оборонявшиеся в ответ взорвались хохотом и опустили ружья.

Выбравшись из шкафа, я уставилась на Маркоса:

– А ты почему тут?!

Коротко обернувшись, Георгис спросил:

– Вы знакомы?

– Да, но не виделись пару месяцев.

– И правда, Маркос, любовь моя, зачем ты здесь? – по-английски проговорила черноволосая.

– Вы следили за нами? – спросил его Георгис.

В центре всеобщего внимания Маркос быстро пришел в себя.

Он сел за стол и, закинув ногу за ногу, ответил всем нам троим сразу:

– Просто проезжал мимо. Здесь варят отличный кофе.

– Проезжали? Три раза? – усмехнулся Георгис.

– Я часто бываю в этих местах. Это моя родина.

Проследив взгляд Георгиса, Маркос нахмурился. В окне виднелся его мотоцикл. А на нем – нашлепка известного критского рент-кара.

– Моя машина барахлит, – буркнул он, мельком глянул на меня и покраснел.

Я аж присвистнула. Слежка, смена транспорта и подсунутая мне под нос подруга как основное доказательство удачи в личной жизни и равнодушия к белобрысой мерзавке. Ай да Маркос! Как и прежде, бездна энергии и свободного времени.

Подруга тем временем не сводила с меня яростных глаз.

– Маркос, я тебя спрашиваю: зачем мы здесь? – хрипло вопросила она.

До меня долетал слабый запах спиртного, исходивший от нее.

– Кофе выпить. Моника, это – Вера… дизайнер. Вера, это – Моника, она из Италии, – представил нас Маркос.

Золотая молодежь у стены и сфакиоты у барной стойки являли собой два лагеря, разделенных невидимой чертой. У этой границы посреди зала, точно переговорщики, находились с одной стороны Маркос с опирающейся на его плечо Моникой, с другой – мы с Георгисом.

Хозяин, который убрал карабин так же незаметно, как прежде вынул, кивнул внуку, и тот поставил перед Маркосом чашку с кофе.

Неожиданно Моника хлопнула в ладоши. Я вздрогнула. Низким, полным голосом она запела «Мамбо италиано». Когда хмельная дева раскинула руки, туника расправилась как крылья летучей мыши и стало очевидно доселе лишь угадываемое: белья на ней не было. Она раскачивала бедрами, то касаясь колен Маркоса своими, то поворачиваясь к нам. И тогда меж полосок легкой одежки проступали темные фасолины сосков, налитая грудь, а снизу – темный треугольник волос.

Георгис отошел к стойке, я следом за ним.

– В курятнике-то наоборот – петух пляшет перед курочкой, – заметил один из дедов, которым больше никто не заслонял вид на откровенную Монику.

– Тут петух тоже пляшет, – негромко ответил хозяин, вешая ружье на стену.

И, весело переглянувшись с Георгисом, добавил:

– Только перед другой курочкой.

Улыбаясь, Георгис зачехлил карабин. Кажется, вместе с ним исчезли напряженность и колючесть в его глазах.

Моника, войдя во вкус, прищелкивала в такт пальцами над головой. Озорно подергивала край туники над круглыми коленками. Тяжелые груди раскачивались и подпрыгивали.

Деды у стойки покуривали трубки. Никос пояснил внуку хозяина:

– Чем дороже у туристки машина, тем прозрачнее у ней платье.

Поняв, о ком речь, плясунья резко остановилась перед хозяйским внуком. Выудила из пачки на столе сигарету и уставилась на него шальными глазами. Он тут же щелкнул зажигалкой. Поразительно все же, с какой скоростью здесь меняли ружья на чашки кофе, а ножи на зажигалки!

– Благодарю. Ты местный? – спросила она по-английски, поведя плечами.

Полные груди, обтянутые прозрачной тканью, уставились на парня.

– Да, мэм! – вежливо ответил тот, стойко не опуская глаз ниже ее лица.

С улыбкой она легонько выпустила дым ему в лоб. Не шелохнувшись, он заметил на вполне сносном английском:

– Что интересно, мэм, места у нас исторические!

Георгис беззвучно рассмеялся.

Хозяин, тоже смеясь, позвал внука за стойку.

Хищница погасила пожар очей и опустилась на стул рядом с Маркосом. Складки опали, скрыв ее наготу.

Обняв подругу за плечи и поцеловав в разгоряченный влажный висок, Маркос отхлебнул кофе и вернул мне вопрос:

– Вера, ну а ты здесь какими судьбами?

– Мы едем на похороны, – выпалила я.

Стало тихо.

«Вот черт, – подумалось запоздало, – а если захотят знать к кому?»

– К кому? – спросил хозяин.

Обернувшись, Георгис негромко назвал имя. Я вспомнила, что слышала его вчера сквозь сон по пути в Плакиас, когда водитель рассказывал последние новости: кто родился, женился и скончался.

Тут заговорили все разом. Деды – обсуждая покойного, молодежь – планы на вечер. Попросить кофе больше никто не решился.

– Спросите Маркоса, не он ли стерег вас вечером в пальмах, – негромко проговорил Георгис.

– Как?! С ним же Тинто Брасс на выезде…

Погасив усмешку в бороде, Георгис шагнул к эпатажнице:

– Scusi, Signora, Lei è di Napoli?3939
  Извините, синьора, вы из Неаполя? (итал.).


[Закрыть]

Она откинула голову, точно подставляя ему шею. И приглашающе повела рукой. Грудь ее едва не касалась опустившегося на соседний стул Георгиса. Противная девка!

Пока они говорили по-итальянски, я села за Маркосом.

– Маркос, – ласково позвала я, обдавая его ухо дыханием, – ты вчера стоял у меня под балконом?

Он обернулся. В глазах боролись желание соврать и надежда. Гореть мне в аду, я сделала олений взгляд и приоткрыла губы.

– Я…

– А зачем?

– Увидел тебя в Плакиасе… Ты так весело смеялась. Хотел посмотреть, что ты будешь делать дальше.

Вот почему его спутница показалась мне знакомой: я мельком видела ее в соседней таверне.

– Кто это? – в свою очередь тихо спросил он, кивая на Георгиса.

Тот сидел вполоборота, слушая хрипловатую речь, сопровождаемую замедленными, но, надо признать, изящными взмахами, черт ее дери, аппетитной руки – Тициан любил рисовать такие своим Венерам и Мариям Магдалинам.

– Это… друг Ивана. А она – правда, из Неаполя?

– Да, твой друг… – Маркос усмехнулся, – точнее, друг Ивана все верно понял. У нее характерное произношение.

Георгис обернулся. Я моргнула. Вежливо попрощавшись с просвечивающейся красавицей, он вернулся на половину сфакиотов.

– Пойду, пока твоя Софи Лорен не вылила на меня остатки кофе, – прошептала я.

На пару секунд Маркос, подавшись вперед, приклеился взглядом к моим зрачкам. Но сник плечами, отвернулся и кивнул.

Его друзья, определившись с местом предстоящего веселья, с хохотом выкатились на улицу. У выхода Маркос обернулся, попрощался с дедами и помахал рукой мне. Моника послала воздушные поцелуи Георгису и хозяйскому внуку. Захлопали дверцы, и рев моторов стих вдали.

– Чего только не надует ветром, – философски заметил один из дедов.

Засмеявшись, все чокнулись ракией. Георгис протянул мне свою стопку, наливать женщинам здесь было не принято.

– Ну что? – негромко спросил он.

– Да, это был Маркос, – делая глоток, отозвалась я.

Шторм утихал. Деревья перестали рваться внутрь кафенео, и атмосфера очистилась от желтизны. Точно привлеченный юностью и беззаботностью недавно покинувшей нас компании, сирокко умчался вслед за ней на север.

Затылок постепенно отпускало.

Уходя, Георгис хлопнул по плечу чернобрового внука и слегка поклонился дедам, поблагодарив их. Я прижала руку к груди и склонила голову.

В небе африканский ветер разметал на прощание облака, как пух из разорванной подушки. От ходьбы и свежего воздуха боль в голове совсем прошла. Только где-то внутри еще ворочалась непонятная тоска. Как напоминание о пережитом страхе, решила я.

– А что за кавалькаду мы видели?

– Здесь рядом конюшни. Лошадей напугало сирокко и поднятая пыль. Видели, как они неслись? А судя по скудности одежд всадников, они вполне могут быть друзьями вашего поклонника, – улыбаясь, закончил Георгис.

По пути к дому крестного я быстро пересказала недолгую историю нашего с Маркосом знакомства.

– Вы его подозреваете? – спросила я.

Георгис усмехнулся:

– Явившегося на арендованном мотоцикле во главе детсада? Скорее, нет.

Свернув с шоссе к морю, мы подошли к белому домику. Войдя в ворота, Георгис прокричал:

– Нонэ, ясу!4040
  Крестный, привет! (греч.).


[Закрыть]

Дверь распахнулась, и на пороге появился дед с щеткой седых усов, в кепке, сдвинутой на ухо. Левое веко было сильно опущено, закрывая почти весь глаз.

– Йорго, дорогой! – закричал он.

Не выпуская крестника из объятий, старик взглянул на меня:

– А ну, дай ее рассмотреть!

У него были широкие плечи моряка и сухие, тонкие руки старика. Единственный видимый глаз горел жизнью и задором.

– Хм… Да, иногда у нас тут появляются белокурые создания. И потом по берегу бегают белобрысые ребятишки!

– Что, нонэ, молодость вспомнил? – усмехнулся Георгис.

– А я ее забывал? Ну-ка, пойдем со мной, будем обедать!

Есть нам не хотелось, но нас не отпустили без кофе. Пили его за столиком под вьющимся виноградом и свисающей длинной, амфоровидной тыквой.

– Так ты из России? Это хорошо. Греки и русские – братья. По вере. А это самое крепкое родство. Потому вы наших детей и женщин от турок спасали4141
  Имеется в виду эвакуация мирного населения с южного берега Крита на русском фрегате «Генерал-адмирал» под командованием Ивана Бутакова в 1866 году. На борт было принято более тысячи человек (в основном женщин и детей), спасавшихся от турецких карательных отрядов.


[Закрыть].

На голое тело у него был надет жилет со множеством карманов. Наверное, рыбаки всего мира носят такие, у моего деда был похожий.

Ладонью крестный то и дело похлопывал руку Георгиса. Проследив мой взгляд в сторону дощатого забора и круглого стола с покосившимся табуретом, кивнул:

– Мое обычное место, когда я тут. Сижу, пью кофе, смотрю на море.

Каменистый пляж начинался сразу за гравийной дорогой.

– Вера как-то особенно расписывает стулья. Попробуй найти к ней подход, может, и тебе посчастливится, – закуривая, сказал Георгис.

– Ну уж – особенно… Просто пишу на них мантинады, – пробормотала я.

Встретив их удивленные взгляды, пояснила.

– Прочтите хотя бы одну! – потребовал Георгис.

Продекламировала самую первую из сочиненных:

 
Пучеглазые рыбы знают мою тайну,
Осьминог бормочет о ней с креветками,
И только ты, упрямый сфакийский рыбак,
Еще ничего не знаешь.
 

Испугавшись, что звучит она в данных обстоятельствах двусмысленно, поведала им еще одну.

– Сама?! – удивился крестный.

– Ну, с помощью коллеги… Марии. Она редактировала.

– Э, главное, кто писал, – усмехнулся крестный. – Ну-ка, скажи еще ту, про сфакийского рыбака.

Видно было, что отпускать нас ему не хочется. Но, просидев час, мы засобирались.

На пляже, где лодки клевали носами берег, крестный поставил канистру с топливом в белую моторку.

– Ну, береги девушку, – сказал он Георгису на прощание. И тот вместо ответа обнял его.

Пока Георгис разматывал канат, крестный сказал мне:

– Он, знаешь, упрямый, конечно…

– Нонэ, да уймись ты уже! – закричал стоящий по колено в воде Георгис.

В закатанных джинсах, загорелый – его и впрямь можно было принять сейчас за сфакийского рыбака.

Мы еще долго видели на берегу человека, провожающего нас взглядом из-под ладони. И мне жаль было с ним расставаться.

Вдоль по берегу замелькали каменистые бухты. За ними встали над водой белые домики, и рукав пирса заслонил порт. Чуть прищурившись, Георгис смотрел на приближающийся городок.

На причале ждал человек, не сводящий глаз с лодки. Чем ближе подходила моторка, тем больше он становился. И в результате оказался просто огромным. Когда Георгис заглушил двигатель, великан поймал канат, помог пришвартоваться. Лицо у него заросло черной бородой, сквозь которую сейчас сверкали зубы. Кажется, Георгис даже не успел ступить на пристань, как огроменный дядька схватил и почти вытащил его из моторки:

– Йорго, адерфе4242
  Брат (греч.).


[Закрыть]!

И далеко не маленький Георгис почти скрылся в складках клетчатой рубашки навыпуск и огромных ручищах. По серии коротких шутливых подзатыльников и захвату плеч и без слов было ясно, что передо мной два брата, хоть и сводных.

– Вера, это Лукас. Лука, это Вера, – выныривая из-под братского локтя размером с дыню, представил Георгис.

Отстранив брата, но так же, как ранее крестный, не выпуская его из объятий, малыш Лукас уставился на меня.

– Добро пожаловать в Хору Сфакион, Вера! – густо пробасил он мне.

И затем – Георгису:

– Она похожа на статуэтку.

В это время к порту бежали женщина в черном и подросток лет четырнадцати. Они по очереди обняли Георгиса. Он ерошил мальчишке волосы и улыбался. А с набережной Георгису уже махал рукой дядька в белом фартуке.

В Хору мы вошли важно. Туристы за столиками таверн уставились на толпу, росшую по мере продвижения процессии. Участники шествия вежливо оставили мне почетное место рядом с Георгисом. Смотрели с любопытством.

Мы подошли к небольшому белому дому на горке. Вплотную к стене примыкала беседка, увитая виноградом с тяжелыми гроздьями.

На первом этаже была гостиная, соединенная с кухней, на втором – две спальни.

Не желая стеснять Георгиса и его родственников, я сказала, что хочу почитать в комнате. Ехать за письмом было уже поздно, до заката оставалось часа полтора.

Выйдя из душа, услышала голоса под окном. Почти все родственники и знакомые разошлись, и в виноградной беседке с Георгисом сидели только брат и его жена Катерина – женщина, встречавшая нас на пристани. Они пили вино, разговаривали и смеялись. Когда Катерина ушла, Георгис с братом заговорили тише. Вскоре заскрипела скамейка, заскрежетали по плитам ножки стола – Лукас собирался уходить. На дорожке, под самыми окнами он остановился.

– Зачем тебе карабин, адерфе? – негромко, так, что я едва расслышала, спросил он.

– Охотиться.

– Это с ней-то? – Речь обо мне, поняла я.

Георгис молчал. Лукас сказал:

– Захочешь – расскажешь.

Послышались прощания и звук удаляющихся шагов.

Кусочек неба над горой порозовел, дело шло к закату. Я надела свободное черное платье до колен. И распустила мокрые волосы по плечам.

В дверь постучали.