Читать книгу "Хранители. Собери письма. Найди свою любовь. Останься в живых"

– Могу даже идти. Только небыстро.

Поддерживая меня под локоть, он помог сесть в машину, и я с удовольствием вытянулась на сиденье.

– Что вы там делали? – спросил он, глядя на меня в зеркало, когда мы тронулись.

– Рисовала…

– Вы художница?

– Да. Точнее, дизайнер. Спасибо огромное, что приехали! Сама бы я долго добиралась.

Выехав на открытое пространство, мы угодили в эпицентр заката. Небо и море пылали золотом.

– Остановите, пожалуйста! – не выдержала я.

Георгис свернул на обочину.

Солнце уже готовилось зайти за Лев-гору и едва не шипело там, где соприкасалось с водой. Я проковыляла чуть вверх по склону, морщась от боли. Присев на камень, сказала Георгису, вставшему рядом:

– Знаете, я тут меньше суток. Но уже готова верить во всех этих львов, слонов и крокодилов. Что будет, проживи я тут год?

– Вы бы ставили кастрюли на куски мрамора, выкопанные в огороде. И считали бы Зевса таким же кобелем, как дядюшка Костас.

Я засмеялась.

– Такое же свойское отношение к истории характерно, например, римлянам, – сказал Георгис, наблюдая за исчезающим за горой солнцем.

Закусив губу, я взглянула на своего спутника. Занятно, что он тоже вспомнил про Рим. Но спрашивать ни о чем не стала.

В таверне к нашему возвращению народу прибавилось. Тут сидели несколько мужчин, непременные голландцы со стопками ракии и Маша с Ваней. Оба были в отличном настроении, кувшин с вином они сменили на графин узо. Выходя из машины, я сжала зубы, чтобы не сильно кривиться, наступая на ногу. План был такой: дойти до номера, залезть под горячий душ и после уснуть. А там видно будет.

– Как нога? – поинтересовался Ваня.

– Ничего, спасибо.

– В следующий раз оставайся, мальчик, с нами… – пропел он.

– …Будешь нашим королем, – закончила Маша, поднимая стакан и глядя на Георгиса.

В дверях Георгис коснулся моего локтя:

– Вера, можно зайти к вам минут через пятнадцать?

– Да, конечно, я только приму душ. А что такое?

Не ответив, он ушел к себе в номер.

Скинув мокрую одежду, я быстро вымылась, едва не повредив и вторую ногу, отбиваясь от липнущей к спине занавески. Надев капри, оглядела пострадавшие места. Лодыжка не сильно, но распухла.

В дверь постучали. Георгис держал в руке холщевую сумку.

– Садитесь, – показал он подбородком на кровать, – давайте посмотрим вашу ногу.

Машинально повинуясь, я села, но потом запротестовала:

– Ой, не надо, не беспокойтесь! С ней все нормально, просто…

Не дослушав, он опустился на пол и похлопал себя по колену:

– Ставьте сюда.

Чувство неловкости было выбито из мозга фонтаном горячих брызг, когда он взялся за лодыжку.

– Потерпите чуть-чуть. Надо посмотреть, справимся сами или везти вас в больницу.

– Вы разве врач?

– Нет.

Некто, распределяющий между людьми чувственные ощущения, в этот вечер был особенно щедр ко мне. Едва прошла боль от терзаемых пальцами Георгиса мышц, как он обхватил одной ладонью мою пятку, а другой взял пальцы ног и слегка потянул вверх. Чувства совсем иного рода, гораздо сильнее предыдущих, поднялись из самого нутра. Теплая ладонь сжимала мои пальцы, и мне было трудно дышать.

– Что, и здесь больно?

– Нет, – поспешно, боясь разоблачения, я вытянула ступню из его ладони, – но давайте уже что-нибудь сделаем с моей ногой и… все.

Он кивнул и крепко перебинтовал лодыжку.

На следующий день совсем распогодилось. За завтраком решили, что Георгис, Иван и Маша съездят на «вранглере» к церкви ущелья Трипити. Я же останусь в отеле: нога еще ныла, кроссовки и куртка не высохли. Никто особо не рассчитывал, что Панагия Трипити – именно та церковь, о которой говорил отец Тимофей. Мы надеялись, что за сегодняшний день тропа в ущелье близ заброшенного монастыря подсохнет. И завтра мы все вместе по ней отправимся.

Пока их ждала, рисовала акварельки для Афининой таверны. Меня по-прежнему мучило чувство неловкости, что мы явились на крестины без подарка. Предложение мое Афина приняла с радостью, и вскоре о том знали все соседи. Мне даже принесли колченогий мольберт, который кум Афины раскопал у себя в сарае под горой хлама. Выглядела я, конечно, важно, и мне самой было смешно, когда представляла себя со стороны: с забинтованной ногой, вытянутой на соседний стул, пред покосившимся мольбертом. Рисовала красками маленькой Анастасии, младшей Афининой дочки, – девчушки, просыпавшей позавчера соль. Афина ставила на стол рядом то стакан свежевыжатого апельсинового сока, сладкого-пресладкого, какой получается только из критских апельсинов, то маслины, а ближе к вечеру – вино. Деды, сидящие в таверне, поочередно закладывали дугу за моей спиной, ненадолго останавливались и говорили, глядя на рисунок:

– Орэа! Браво!3131
  Прекрасно! Молодец! (греч.).


[Закрыть]

Тут же, с дедами, пили кофе муж Афины Никос и его отец – старый рыбак, правый рукав пиджака которого был пуст и заправлен в карман. Когда я тихонько спросила Афину, почему старик однорук, она коротко ответила:

– Динамит.

До недавнего времени этот способ рыбной ловли был распространен по всему Криту.

Вечером, когда искатели вернулись из Трипити, у меня было две акварели и ни одного чистого листа в альбоме. Картинки вышли немудреные, но Афина велела Никосу завтра же сделать для них рамки. На одной была перевернутая лодка на пляже – мне даже не надо было перемещаться с места, чтобы видеть это воочию, – и рыбак, распутывающий рядом желтые сети. На второй – комната в лунном свете, круглый стол посредине и за окнами белые колонны, увитые плющом.

– Молодца! – усмехнулся Иван, хлопнув меня по плечу. – Смотри тока, шоб в нашем «У самого моря» точно таких же не было. Как нога?

– Здорова, эвхаристо. Что с церковью?

– Не она… И ущелье явно не то – никакого озера меж скал. Мы проехали его целиком, начиная от пляжа.

Георгис, посмотрев из-за моего плеча на картины, сел рядом, и Афина тут же поставила перед ним чашку с кофе.

– За вами никто не следил? – спросила я, когда она ушла.

Он помолчал.

– Не уверен. Ущелье популярно, и пара машин мимо проехала. На обратном пути, правда, никого за нами не было.

– Молодые люди, да расслабьтесь вы, – засмеялась Маша, опускаясь на стул между Иваном и Георгисом. – Все окей. Зато какой каньон! В самой узкой части там всего три метра и скалы почти смыкаются над головой. Люблю его! Жаль, Вер, ты рисовала свои картинки, а не поехала с нами.

Георгис усмехнулся.

Утром Иван с сомнением поглядел на мою задрапированную джинсами лодыжку и предложил остаться писать картины дальше. Я отказалась: бинт немного сдавливал ногу под кроссовкой, но несмертельно.

Каждый взял комплект сменной одежды. А также воду, бутерброды и овощи, плюс Афина сунула мне четыре банки фасоли со свининой, которые я переложила в Ванин рюкзак. Мои попытки заплатить вновь отвергла, сославшись на то, что художники всегда брали за работу натурой.

Выдвинулись в путь сразу после завтрака.

Мы с Ваней ехали на «джимни», Георгис с Машей – на «вранглере». Машин «ярис» решили не гонять по грунтовкам, оставив в деревне.

Около часа поднимались до шоссе по серпантину.

– Деревеньки южного Крита всем хороши. Кроме одного: выбираться из них задолбаешься, – пробормотал Ваня. – В них надо приезжать на несколько дней: сноркать, гулять по ущельям. А не мотаться туда-сюда на машине.

– Давай я поведу?

– Сиди уж.

Спустя пару часов мы достигли входа в ущелье. Утрамбованная площадка рядом со входом служила доброй приметой: о такой же писал отец Тимофей.

На Машином рюкзаке сбоку болтались альпинистские зажимы. Но всех удивил и заставил замолчать Георгис, когда вынул из багажника и повесил через плечо охотничий карабин.

– О-о-о, а это зачем? – протянула Маша.

– У нас не совсем обычный туристический трекинг, Мария, – отозвался Георгис. Закинул за второе плечо рюкзак и зашагал вперед.

Ваня замыкал шествие.

Даже сейчас, в октябре, в ущелье было зелено: стайка рожковых деревьев при входе, кустики малотиры. По рыжим слоистым бокам скал карабкались козы – иногда вниз скатывались кусочки известняка, выбитые их копытами, позвякивали колокольца. Мы с Ваней шли небыстро, он – о чем-то задумавшись, я – экономя силы, при быстрой ходьбе нога давала о себе знать. Маша с Георгисом чуть оторвались от нас.

Впереди послышался шум воды. Тропа поднялась на каменистый пригорок, скалы подступили вплотную. Мария и Георгис остановились, обсуждая недоступное пока нашему с Ваней взору.

Подойдя к ним, я увидела круто уходящую вниз тропку. Она упиралась в изумрудное озерцо, лежавшее, как в купели, меж отвесных стен, с которых падала вода. Скалы за ним почти смыкались, оставляя яркий, загзагообразный проход в ущелье. Мы любовались озером и радовались ему как главному свидетельству верного пути.

Все разулись, затолкав обувь в рюкзаки.

– Подождите, я пойду первым, – сказал Георгис.

И, подняв над головой рюкзак с карабином, ступил в воду. Шел он медленно, вскоре вода поднялась ему до бедер. Сильные же здесь были ливни, если учесть, что дядя Ивана в мае намочил рясу лишь до колен.

Дойдя до узкой щели меж скал на том берегу, Георгис обернулся и сделал предупреждающий жест, призывая нас оставаться на месте. Зашел за выступ и через пару минут появился уже без вещей. К нам вернулся вплавь, что было гораздо быстрее. Присев на камень внизу тропы, крикнул:

– Дно скользкое – камни. Иван, давайте перенесем рюкзаки, а девушкам лучше вплавь.

Иван кивнул. Наши с ним рюкзаки были небольшие, положив их себе на плечи, он вошел в озерцо. Георгис взял увесистый Машин рюкзак и последовал за ним.

– Ну что, искупнемся? – задорно крикнула Маша, но быстро отдернула ногу: – Черт, холодная!

По тропинке я спускалась последней. Краем глаза заметила тень, мелькнувшую сзади, на залитом солнцем пространстве ущелья. Всегда поражалась козам – как они забираются на горные выступы, имея в своем распоряжении лишь гладкие копыта, ну и козлиное упрямство, конечно.

Вода и впрямь была холодная, но для нывшей лодыжки это послужило облегчением. К тому же, идя по ущелью, я запарилась и чувствовала липкие ручейки подмышками.

Доплыв до середины озерца и решив, что все равно никто меня пока не видит, поплыла к водопаду. Струи взрывали пенные ямы и осыпались радугой брызг. Нащупав дно под ногами, я встала. Если развести в стороны руки, получалось, что радуга идет от одной моей ладони до другой…

Я не сразу поняла, что мне кричат. Обернувшись, увидела, что все уже на том берегу – три фигуры в светлом изгибе скал, почти сходящихся вверху. Отсюда казалось, что на меня смотрят инопланетяне. Оттолкнувшись от дна, я плыла, не глядя на ожидающих, чтобы оставить в памяти немного сюрреалистичную картинку. На берегу меня встретил неожиданно злой Машин взгляд и нетерпеливый – Ивана. Это он кричал мне.

«Мокрые и красивые, хоть одноименное шоу или фотосессию устраивай», – подумала я, глядя на них обоих.

В сторону третьего спутника я смотреть избегала.

За узким проходом скалы расступились. По широкому ложу ущелья тек ручей.

Разделившись направо и налево, мы переоделись за пушистыми, к сожалению, уже отцветшими кустами олеандров. Надев джинсовые капри и белую тунику, я улыбнулась, взглянув на Машу:

– Хорошо, что ты не водишь по ущельям группы немецких старичков. У половины случился бы инфаркт, увидь они тебя в мокрой футболке.

В ответ получила хмурый взгляд и презрительный цедеж сквозь зубы:

– Посмешнее ничего не придумала?

Не желая ни ругаться, ни вникать в причины ее резкой смены настроения, я вышла из кустов. Купание в холодной воде бодрило и наполняло тело радостью. Мужчины, тоже переодетые, обсуждали, можно ли идти по камням вдоль ручья.

Как показала практика – можно. Но сложно. Я первая отказалась от этой идеи, поскольку прыгать по ним не могла. Нога болела все сильнее. Вновь скинув кроссовки, я побрела по речушке босиком.

Вскоре радость покинула меня. Лодыжка от холодной воды немела и при этом каким-то образом все равно продолжала болеть. Правая нога, на которую приходился сейчас почти полный вес тела, устала и подгибалась. Плечи оттягивал рюкзак с мокрой одеждой. Возможно, это та самая карма, про которую говорят, что она есть, и сейчас я расплачивалась за жестокое обращение с Маркосом в дюнах.

С безнадегой взглянула вперед – метрах в трехстах стояла церквушка у скалы, знаменующей конец ущелья. Как все-таки относительны меры веса и расстояния! Что такое триста метров для меня в обычном состоянии, без перевязанной лодыжки? Сейчас же я тупо думала только о том, чтобы дойти. В виске билась еще какая-то противная мыслишка, но разбираться с ней не хватало сил.

Это была типичная критская церковь. Белая, с синим крестом над покатой крышей. С засовом на внешней стороне двери: хочешь войти – отодвинул, вышел – задвинул. Окон не было. Внутри – маленький иконостас, круглый подсвечник, наполненный песком, с воткнутыми в него потухшими свечами, небольшая коробка для огарков. Справа от входа – ящик с прорезью, для подаяний. Георгис прикрыл за нами дверь, оставшись снаружи.

– Посветите! – приказал Иван, и мы с Машей включили фонарики на телефонах.

Ваня отодвинул ящик. За ним в стене обнаружилась выемка, прикрытая кирпичом, а в ней – уже знакомый сверток: железный пенал, обернутый в полиэтиленовый пакет.

Выйдя на солнце, Ваня сел на камень рядом с церковной стеной. Мы обступили его полукругом.

В пенале лежал каменный крест со сточенными краями перекладин. И письмо, обернутое, как и предыдущее, в целлофан.

Чтобы было понятно Георгису, Иван негромко переводил на греческий:

«Здравствуй, дорогой мой Иван!

Пишу, сидя на камне меж рожковых деревьев перед входом в ущелье. Я здесь уже час, дабы удостовериться, что никто за мной не идет. Слышу только крики стервятников и стрекот цикад. Но, несмотря на солнечный день, чувствую, как тени сгущаются и окружают меня.

Здесь, на юге Крита, я видел многое, неподвластное человеческому разуму. Естественное переплетено со сверхъестественным на острове так же прочно, как правда и вымысел в его истории. В Евангелии Павел пишет, что мир и Бог непознаваемы. Но мы можем видеть Его проявления в мире. Иногда они кажутся непонятными, даже пугающими. Но бояться не надо. Поскольку самое главное Его проявление – любовь. Про это он говорил и ранее – в Первом послании к Корфинянам. Позволь, процитирую:

«Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».

В своем Евангелии Павел развивает эту мысль. Любовь он считает универсальной, всеобъемлющей заповедью, в которую умещаются все остальные:

«Всегда руководствуйся любовью, и все будет сделано правильно», – пишет он.

Эти слова запомнились не только мне. Ты ведь в курсе, сколько на Крите Агиосов Павлосов? Так вот, неизвестный автор первого списка с Евангелия говорит, что так называли места, где проповедовал апостол или где его ученик, святой Тит, читал Евангелие от Павла. Тут, кстати, думаю, правы те историки, которые полагают, что Павел посетил Крит дважды. Все же в первый раз, когда его везли на суд в Рим, он вряд ли мог проповедовать на острове. А вот во время своего последнего, вольного, путешествия – вполне. Надеюсь, наша находка прольет свет на жизнь апостола.

Тебе же, Ваня, хочу сказать вот что: если ты таишь в себе гнев, прошу, смири его. Это неверный путь. Даже в малых делах он способен сбить с толку, в больших же приводит к непоправимому. Руководствуйся не раздражением, а любовью. По крайней мере попробуй научить этому свое сердце.

Что касается судьбы Евангелия и первого списка, то о них известно мало. Оригинал составлен на одном из диалектов древнегреческого. Создатель копии сообщает в постскриптуме, что Евангелие было подписано Павлом. И обозначено, что сотворено здесь, на Крите, но где именно – не указано. Писал ли при этом сам апостол или кто под его диктовку – тоже не известно. Переписчик говорит, что первым хранителем Евангелия был святой Тит – ученик Павла и первый епископ Крита. В Гортине, где был престол Тита, Евангелие изначально прятали от язычников, управлявших островом, – римлян. Первый список, как я уже сообщал, предположительно составлен накануне завоевания Крита арабами в VIII веке. Где скитались оригинал и копия после – не известно. Ясно только, что в Мони Одигитрию манускрипты попали из тайника, расположенного неподалеку от монастыря. Возможно, туда их перевезли непосредственно из Гортины, от нее до тайника всего двадцать с небольшим километров. Или, может, путь рукописей до тайника был куда извилистее и длиннее…

Знания о тайнике в горах Астерусии рядом с монастырем Мони Одигитрия много веков хранили монахи-отшельники, жившие в окрестных пещерах. Они-то и поведали одному из первых настоятелей Одигитрии о Евангелии.

Что ж, солнце поднимается, а мне предстоит пройти ущелье туда и обратно. Итак, рассказываю, где искать последние три письма.

Одно – в заброшенной деревне Арадена, прямо под порогом дома твоего прадеда. Тут мне даже не пришлось ничего придумывать: этот подкоп существовал в семье давно, что в нем только не прятали. В нем будет название места, где находятся рукописи.

Второе – в Аликианосе, в замке Да Молинов. В том самом, где турки устроили резню и где погиб Георгис Скордилис. Мы как-то ездили с тобой туда – места вокруг красивые. Помнишь, бродя по развалинам замка, ты еще подвернул ногу? Это место ты точно не забудешь. Я отметил его каменной пирамидкой. Там я оставил указание на то, где именно находится тайник с манускриптами. Третье письмо – у Костаса, что держит таверну в Рефимно (и который передал тебе ключи от архива). В нем сказано, как воспользоваться ключом, чтобы открыть тайник, и какой код набрать на контейнере. Признайся, ты не ожидал, что ключ имеет форму креста?

Возможно, тебе кажется, что я перемудрил с количеством писем. Однако опыт последних недель учит меня быть острожным. Особенно когда я вспоминаю роковую доверчивость отца-настоятеля… Ведь изначально он не сомневался, что Сандро собирается построить небольшой отель для паломников и на доход с него наполнять окружающие земли богоугодными заведениями. По словам Сандро, отец его много занимался благотворительностью. А сам он, насколько я понял, хорошо разбирается в юридических вопросах и прекрасно образован. Они с архимандритом часами могли обсуждать грядущие дела. К сожалению, самого Сандро я не видел. Лишь единожды он приезжал в монастырь – я тогда с братьями работал в поле. Остальные же их беседы проходили непосредственно на месте строительства предполагаемого отеля для паломников. Отец Тихон возвращался ввечеру с горящими воодушевлением глазами и подолом рясы, полным приставших колючек… Все эти встречи на морском берегу, где ему под шум ветра рисовали облик будущего чертога веры, необыкновенно окрыляли его.

Когда же он узнал, что за туристического монстра на самом деле готовится вырастить в тех местах Сандро… Ох, Ваня, никогда прежде не видел я своего друга плачущим!

Береги себя, мой мальчик».

Церковная стена была теплой от жарившего ее весь день солнца. Я привалилась к ней, закрыв глаза. Тело гудело, нога ныла. В голове крутилась одна фраза: «Естественное переплетено со сверхъестественным». Кажется, я пробормотала ее вслух.

– Что-что? – спросил Георгис.

Он сидел передо мной на корточках. На синей рубашке две верхние пуговицы расстегнуты, в треугольнике видна смуглая кожа, поросшая темными кучерявыми волосами. «В усталости есть очевидный плюс. Она отключает смущение», – думала я, купаясь в его глазах. Матерь божья, как же в них было хорошо!

– Простите?

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально. Спасибо!

За спиной Георгиса склон, поросший редкими низкорослыми соснами, уходил вверх метров на двадцать. Вот что тревожило меня, когда я тащилась по ручью к церкви.

– Ох, черт! Как мы будем выбираться? Мы же не пойдем обратно по ущелью?

При мысли о скользких речных камнях боль пронзила ногу чуть не до кости, а тело налилось тяжестью. Назад тем же путем я не дойду, лучше уж заночую здесь, в церкви.

Георгис мельком глянул на скалу, снова поймал мой взгляд и сказал:

– Нет, по ущелью не пойдем. Все устали, так что вернемся по верху. Выберемся с помощью веревки. Не бойтесь, это несложно. Я вам помогу.

Успокоившись, что никто не собирается гнать меня по речке, я повнимательнее оглядела скалистый склон. Размер ожидаемой катастрофы несколько уменьшился, поскольку сверху бежала узкая тропинка. Правда, она обрывалась метрах в пяти над дном ущелья.

Георгис отошел к Маше и, глядя на каменистую дорожку, говорил, то округло поводя рукой, то сжимая кулак и дергая воображаемую веревку. Пока они обсуждали путь наверх, я запустила руку в рюкзак и украдкой заглянула в зеркало. Как есть чучело. С растрепанным пучком и прилипшими к шее прядями. Хорошо, что расстраиваться нету сил.

Тем временем Георгис перекинул через плечо моток альпинистской веревки, прицепил к поясу пару карабинов и, к моему ужасу, стал взбираться по склону, цепляясь за корни деревьев и камни. Единственный человек, не наблюдавший за ним сейчас, был Иван, по-прежнему задумчиво сидевший с письмом в руках.

Из-под ботинок скалолаза скатывались камни, но он довольно споро добрался до осыпавшегося края тропинки. Перекинув веревку через нависшую над тропой сосну, приладил карабин и скинул Маше. Та прицепила к нему наши с Ваней рюкзаки, и Георгис втащил их наверх. Ваня наконец очнулся и помог с двумя оставшимися рюкзаками. Вытянув последний, Георгис обмотал сосну веревкой, взялся за свободный конец и кивнул Маше. Так же быстро, без лишних слов, она ухватилась за нее и, переступая по склону ловко, как кошка, вскарабкалась на тропинку.

«Просто идеальная работа», – подумалось мне.

– Серденько, вставай, твоя очередь, – позвал Иван.

Отвлекшись на происходящее, я упустила из виду свое участие в нем. Подошла к склону и с сомнением поглядела на веревку.

– Ну шо ты смотришь на нее, как на вражину?

– Мне кажется, я делала это последний раз в школе. И получила за то пару.

– Ты меня рассмеяла! В школе ты делала гораздо более сложное – поднималась по канату, как и все мы. А тут всего ничего – гуляй себе по склону. Тока вверх.

– Вера! – крикнул Георгис. – Смотрите на меня! Возьмите веревку обеими руками… Так, отлично! Откиньтесь… еще. Да! Теперь старайтесь ставить ноги в углубления над камнями. Давайте!

Хорошо, что последние месяцы я занималась физическим трудом, а также снорком и ходьбой вверх-вниз по дюне. Плохо, что не делала этого чаще. Где-то на полпути руки начали предательски подрагивать. Выбравшись на тропку, я улыбкой поблагодарила Георгиса и поскорее отвернулась, чтобы никто не заметил, как тяжело я дышу. Перед глазами вновь качнулся печальный образ Маркоса.

Иван вскарабкался почти так же быстро как Маша, и она одобрительно похлопала его по плечу.

Когда по тропинке мы вышли на верх горы, меня пошатывало, а в голове мужской хор тянул романс «Вечерний звон».

Вокруг расстилалось небольшое плато.

– И что теперь? Бодро по верху назад? А не придется ли делать крюк? – спросила Маша, кивая на горные кряжи за нашими спинами.

– Не, – отозвался Иван, глядя в планшет, – вон в той стороне – заброшенный монастырь. За ним – дорога. Попросим нас подкинуть до начала ущелья.

– Ты попутку там можешь прождать до завтрашнего утра, мы в Астерусии!

– Значит, позвоним и вызовем либо такси, либо кого-нить из нашего Ираклионского офиса. Только здесь связи нет… Ну, на дороге, думаю, появится.

Из всего сказанного я поняла только, что сейчас мы куда-то пойдем. Мужские голоса похоронно пропели мне в уши: «Бом-м-м, бом-м-м!»

Просить о передышке не хотелось, чтобы не нарваться на Иваново «я же предлагал тебе остаться!».

– До дороги два километра. По прямой, – заметил Георгис. – По тропам куда дольше. План хороший, но, может, нам устроить привал и заночевать здесь – вон, где развалины? У меня с собой палатка.

Повисло молчание. После озера, карабканья по скользким камням и финального подъема по склону усталость чувствовали все.

Георгис с улыбкой поглядел на Машу:

– Вот вам и настоящий поход. С костром и звездным небом.

– И сухой одеждой в рюкзаках на обратном пути, – задумчиво проговорил Иван.

Георгис кивнул. Маша усмехнулась:

– Ну окей, палатка так палатка.

Развалины представляли собой бывший сарай недалеко от края ущелья. Между каменной осыпью одной из стен и почти целой другой Ваня с Георгисом поставили палатку. Иван разжег огонь. Георгис нарезал веток, кинул на пол палатки и раскатал поверх тонкое одеяло. В кустах мы развесили мокрую одежду, не боясь, что ее унесет ветром – вечер стоял ясный и тихий. Маша и я быстро разложили еду. И все уселись вокруг костра. Ни есть, ни разговаривать мне не хотелось: боль в ноге усилилась, ладони саднило, остальных органов я не чувствовала.

– Хорошо, что в другие места, где дядя оставил нычки, можно доехать на машине, – заметил Ваня.

– А как интересно он пишет о Павле! – сказала Маша. – Я вот тоже всегда склонялась к той версии, что на Крите апостол был дважды. И после двухлетнего заключения в Риме и оправдания Сенатом отправился в четвертое, оно же последнее, миссионерское путешествие – из Рима на восток. На Крит в том числе. Покидая остров, оставил здесь своего ученика Тита, сделав его первым епископом Крита. С этого момента началась христианская история острова, хотя он и находился еще под управлением Римской империи. И получается, именно во время второго посещения Крита Павел написал Евангелие.

– Почему такие разнотолки с Павлом? – спросил Иван, хрустя огурцом.

– Потому что основной источник сведений о его жизни, – ответил Георгис, – это «Деяния святых апостолов». А там сказано только про одно посещение Крита апостолом – когда Павла везли на суд в Рим. Было это в конце осени. Судно бросило якорь в Кали Лименесе – бухте километрах в пятнадцати от Лендаса. Там до сих пор сохранилась пещера, в которой апостол пережидал непогоду. Но для зимовки Кали Лименес не годилась, поскольку не закрыта от зимних штормов. И капитан решил идти на юго-запад Крита, к гавани Финика, что в Сфакье. С этим не сложилось: ветер отбросил корабль в море, и в следующий раз им удалось причалить только к Мальте. Деяния заканчиваются рассказом о жизни Павла в Риме, до которого его в конечном итоге довезли. Но оправдал ли его Сенат или приговорил к казни – не сказано. Потому сведения о дальнейшей судьбе апостола собраны из других источников, в частности из его Посланий. В письме ваш дядя, Иван, цитирует одно из них. Учитывая их, исследователи и сходятся во мнении, что Сенат оправдал Павла и апостол побывал на Крите второй раз.

– Браво, Георгис! – захлопала в ладоши Маша.

Поблагодарив улыбкой златокудрого историка и предпринимателя, он заметил:

– Что люди хранят память о местах, где проповедовал апостол, тоже верно. В Сфакье есть пляж, называется берег Святого Павла. Древняя церковь на нем построена, говорят, как раз на месте проповеди апостола.

– Наш отель тоже стоит на одном из критских Агиосов Павлосов, – кивнул Ваня.

Закрутив крышку на термосе с чаем, я поднялась:

– Ребята, прошу прощения, но я – спать… Всем спокойной ночи!

В палатке накрылась ветровкой и, подсунув под голову отощавший рюкзак, уже готова была заснуть. Но пространство перед мысленным взором вдруг раздвинулось, зашумели волны, захлопал над головой мокрый парус. И словно с византийской иконы глянул на меня тонкий лик.

– Так ты апостол Павел, – пробормотала я.

Старец за столом, ну конечно! Образ его был знаком из цикла лекций по православной иконописи. И как я сразу не узнала того, чье имя носят бухта и дюны? Хотя сколько раз думала: возможно, именно святой покровитель вдохнул в них тот особенный свет, что не поддается расшифровке и проникает там в сердце. Тут же возник еще один вопрос, тревожный: следует ли расценивать ночное явление четырех как предзнаменование? Не хотелось бы. Я вспомнила корявое темное существо и поежилась, подтянув коленки к животу. Но, как ни крути, встреча с ними произошла накануне начала поисков Евангелия… От последующих вопросов самой себе меня избавил сон.

Проснулась я ночью. За стенками палатки подрагивало пламя костра и потрескивали поленья. Рядом со мной спал, закинув руки за голову, Иван. С другого его бока свернулась калачиком Маша. Подумалось, что оказываться меж двух уснувших женщин Ване не в первой. Покрутила ногой – боль в ней утихла. Прихватив рюкзак, осторожно, чтобы не задеть спящих, вынырнула из палатки. Георгис сидел у костра, читая что-то на экране телефона. Отблески пламени скользили по резкому профилю.

– Добрый вечер, – поздоровалась я, садясь напротив.

– Доброй ночи. Как нога?

Он убрал телефон в карман куртки.

– Спасибо, она отдохнула, и ей лучше.

Вытащив из рюкзака расческу, я причесалась и, принимаясь за плетение косы, спросила:

– Ну как, есть за нами слежка?

– Есть.

Ответ был неожиданно краток. Руки мои замерли, зажав пряди волос в кулаках. Я невольно обернулась в кромешную тьму и усилием воли приказала себе оставаться на месте, а не ползти к собеседнику. Взглянув на Георгиса, увидела, что он улыбается, наблюдая за мной.

– Вы пошутили?

– Вовсе нет, – ответил он закуривая.

– Но они… что же… и сейчас?

– Думаю, да.

– Откуда?

Он пожал плечами.

– Не знаю, возможно, из развалин монастыря. Или с грунтовки, из машины.

Соображая, что теперь делать и как на такое реагировать, ни к какому выводу я не пришла. Зато разглядела сбоку от Георгиса карабин. Посмотрела на спокойного полуночника и, подумав, спросила:

– Вы считаете, нападать на нас сейчас не будут?

– Не будут. Им нужны не письма с загадками, да еще на русском, а рукопись. И они ждут, когда мы их к ней приведем.

Продолжив плетение, завязала косу резинкой.

– А где вы их заметили?

– Сегодня в ущелье пару раз.

– Мне кажется, у озера я тоже что-то видела, но решила, что коза.

– Да, у озера первый раз.

– Вы и лица их рассмотрели?

Он отрицательно покачал головой.

– Поэтому вы не хотели возвращаться назад по ущелью? – спросила я.

– В том числе.

– Как быстро они нас нашли, – задумчиво проговорила я.

– Очень быстро… Точно не искали.

– Что вы имеете в виду?

Но он промолчал, глядя в огонь.

– То есть вы сейчас несете вахту? Охраняете нас?

– Ну, что-то вроде того, – снова улыбнулся он, прислоняясь спиной к стене сарая.

– Ваня под утро сменит вас.

– Нет, не надо. Утром мы уже пойдем.

Я тоже уставилась на пламенеющие трескучие поленья.

– Зачем этому Сандро так сильно нужно Евангелие? Неужто только для шантажа, как подозревает митрополит?

– Возможно… Сам думаю – зачем. Но нужно и правда сильно, раз идет на риск, посылая за нами слежку после смерти настоятеля. И главное, откуда он знает про поиски? – пробормотал Георгис.