Текст книги "Потерянное имя"

Так прошло сорок дней и тридцать девять ночей.

Моня зарубки на деревянной подпорке делал. И уже заранее знал, сколько быть ему в заточении. После второй недели он почувствовал себя лёгким. Думы стали в голову идти лёгкие. Все задачки перерешал. Но более всего ему учебник литературы показался близким. Он даже биографию Лермонтова наизусть выучил. А как открыл «Илиаду» – нахмурился: как же понять-то такое можно. Но решил осилить. И даже представил себя гневным Ахиллесом. Потом подумал-подумал, почитал-почитал, и решил, что ему лучше подойдёт роль Аргоса – сильнейшего из царей. Посидел, подумал ещё немного, и решил, что в посёлке роль Аргоса больше была бы к лицу садовнику. А он – Моня – может стать… задумался, и почувствовал ничтожность своей жизни. Вон, в древние времена, люди славились своими поступками, а он, Моня, зачем он землю топчет… «Нет, пусть свершится судьба!» – с таким возгласом Сарпедона Моня и восстал из погреба после сорокового дня.

Обросший, но трезвый и добрый, Моня, как будто впервые жить начал.

Люба нарадоваться не могла преображению мужа. Моня первым делом табуретку починил.

Вторым делом по его плану был поход к садовнику.

Вечером садовник сидел в беседке около оранжереи и перебирал семена.

– О, Аргос, внемли мне, что дальше мне делать? – Моня предстал перед садовником, театрально опустился на колено.

Садовник поднял голову, улыбнулся:

– Проходи, Моня. Чаю не хочешь?

– Спасибо-спасибо, я сыт вашим чаем…

– Ну, ты уж… меня прости…

– Нет, что вы, я вам спасибо пришёл сказать…

Садовник улыбнулся и глянул на небо.

На закатном небе разлились розовым облака. Низко пролетела птица. Послышалась игра гармошки.

– О, никак Данила снова за гармошку взялся… – обернулся на звуки Моня.

А тут уж и сам Данила изображение своё предоставил.

– Здрасте, тебе, Матвеич! О, Моня, и ты тут?!

– Заходи, Данила, порадуй нас своим творчеством, – пригласил садовник.

– Вот, давно не играл, решил тряхнуть стариной…

– Ну, уж скажешь тоже – старинной! – поддел садовник.

– Я вас пригласить хотел – в клубе вечер намечается на субботу, я там выступать буду – меня сама директриса позвала! – с гордостью предъявил приглашение Данила.

– Хорошее известие… А что петь-то будешь?

– А узнаете… Приходите.

– А счас-то порадуй – спой чего-нить… У меня праздник! – заулыбался Данила.

– Так, может, в честь праздника-то по сто грамм? – предложил Данила, показывая на торчащее из кармана горлышко бутылки.

– Не-е, я теперь всё! Ни-ни! – сказал Моня и вздёрнул голову.

– Ну, тады, так слухайте…

Данила распустил слегка меха гармошки, снова собрал их, и с затяжкой, с «выходом» заиграл плясовую. Зычно заиграл. Смачно. Коленками пританцовывая. Подбородком в такт двигая. Глазками Чингисхана щурясь, открывая сочную улыбку. И пошла-пошла выводить рулады одна за другой кнопочки под пальцами такого сильного деревенского парня, которому что трактор водить, что баранку машины крутить, что вот такую радость музыкальную разбрасывать по дворам. Всё – сила!

Только Данила поставил последний аккорд, как ветер подул, да с таким напором, что садовник подскочил:

– Охо-хо! Хорош ты, Данила, но прости – у меня сейчас все стёкла открытые побьются.

И побежал за беседку, прихватив с собой мешочек с зернами, которые только что перебирал.

Моня поскакал следом, и Данила – в помощь ринулся. Пока закрывали, тут и Пашка с Петькой подоспели, тоже помогать стали.

Моня в самую дальнюю оранжерею побежал. И уже, было, последнюю фрамугу опустил, как вдруг взгляду его бросилась какая-то то ли статуя, то ли дерево такое особенное, на изваяние похожее.

Тут дождь ливанул. Все бегом по домам кинулись.

Всю ночь Моня с боку на бок переворачивался. Статуя-дерево ему покоя не давало. Не утерпел – встал.

– Ты куда? – спросила сонная Люба.

– Надо мне, не боись, не нарушу…

Моня накинул на исподнее плащ, достал с полки фонарик, и поплёлся к оранжерее. Дошёл до крайней теплицы, фонариком посветил – не видно ничего. Сковырнул задвижку на стеклянной фрамуге – она легко поддалась. Моня полез в проем открытой фрамуги. Плащ мешал. Он скинул его. И уже залез внутрь, как почувствовал, что зацепился рубахой за какой-то крючок, рванул его на себя, и на Моню повалилось стекло. Обеими руками ухватился, удержал. Но порезался.

«Уф… вроде не разбилось…» – выдохнул Моня и стал пристраивать стекло на место.

На ощупь это всё делать было не сподручно. Справился. Осторожно, крадучись, зализывая порезанную ладошку, Моня подошёл к тому самому объекту, что видел через стекло вечером, и обомлел.

– О, кто ты? Гера? Афродита? Нет – Елена! Нет – Мадонна!..

Моня шептал имена, вглядываясь в очертания фигуры, присматриваясь в свете фонарика к лицу её, длинной шее, опущенным плечам и разметавшимся по плечам волосам. Он открыл рот, втягивая в себя поглотившее его ещё не долепленное до конца изваяние. Рядом лежали куски глины. Ведро с водой. На низенькой тумбочке его внимание привлекла открытая книга. Но в ней был только текст. Моня, водя фонариком по тексту, тут же опустился на колени и начал читать: «В начале семи последующих дней сотворил Бог небо и землю. Пустынна, необитаема была земля при появлении своем. Мрак окутывал бездну, но над водами уже витал Дух Божий. И сказал Бог: «Да будет свет!» И появился свет. Увидел Бог: свет был хорош. Отделил Он свет от тьмы и дал свету имя «день»…». Читал и читал Моня, и оторвать взгляда от книги не мог. Не заметил, как много времени прошло, и батарейка в фонарике садиться стала. А как совсем погасла, Моня в темноте ещё раз кинул взгляд на статую, книгу огладил рукой и прошептал:

– «Имя Его невыразимо. Кто узнает имя Его, сможет управлять миром…», «40 дней и ночей блуждал он по пустыням, а после пять книг стихов исписал…»…

Моня, как ошпаренный, полез через фрамугу из теплицы, и про фонарик забыл, как тот погас, он его около книги оставил. А как выбрался, на улице уже выдохнул, а в голове строчки крутятся: «40 дней и ночей блуждал он по пустыням, а после пять книг стихов исписал…», и побежал он домой, и тетрадки чистые в тумбочке у Пашки искать начал, и нашёл четыре. А в пятой тетрадке что-то рукой Пашки написано было. Моня исписанные листки вырвал. Все пять тетрадок перед собой на полу, около тумбочки разложил и задумался. Потом открыл первую и написал заголовок «Стих первый».

14 глава

Каждое утро садовник делал обход по теплицам оранжереи. Он провёл кабель радио во все помещения.

«Растениям нужна музыка, – так размышлял он, – они ведь часть гармонии. Было бы, конечно, здорово, звуки голосов птиц…, но это как-нибудь потом…» – так думал Матвеич.

В одной теплице он включил полив по графику. В другой отрегулировал температуру и влажность. Приборы были его гордостью – сам соорудил. Детали, конечно, прикупил в области, кое-что заказывал почтой. В третьей – одел перчатки, и подталкивая впереди сооружение, похожее на маленький вагончик, едущий по рельсам, стал мягчить землю, вырывая одновременно сорняки и сбрасывая их в движущийся вагончик и снимать созревшие плоды.

Радио изливало утренние песни, после которых, как обычно, диктор бравым голосом начал озвучивать новости. Обрывочно доносились известия о нововведениях центральной части России – запустили новый спутник, ввели новшества в пенсионную систему, где-то внедрили инновационные системы обучения, где-то сняли высокий урожай бобовых… затем звучали фрагменты дебатов по вопросам собственников жилья, и в заключение – новости из-за рубежа.

Садовник мягчил землю и вслушивался, как в динамиках диктор поставленным голосом сообщил:

«Обнародован запрос-обращение президента Америки к руководству Африки, Индии и России о предоставлении квот для добровольного расселения жителей Америки по программе „Planet-house-card“, в которой в частности говорится…» – и зазвучал иноязычный голос со вставками переводчика, – «…Всё больше подтверждений исследованиям учёных о неминуемом извержении Йеллоустоунского вулкана, взрыв которого может уничтожить Северную и Южную Америку. Эта бомба замедленного действия начинает просыпаться. По предварительным данным, действие вулкана активизируется к 2056-му году. И уже сейчас, чтобы сберечь лучший генофонд Америки, а так же сохранить достижения Америки для будущего планеты, один из шагов американского правительства заключается в переселении американского народа на территории, свободные для заселения, находящиеся в Африке, Индии и России»…

Садовник уже давно застопорил вагончик и перестал мягчить землю, вслушиваясь в информацию. Далее стали передавать прогноз погоды. Матвеич присел на низенькую приступочку около вагончика, и по окончании речи прошептал:

– Началось…

Он посидел какое-то время, вглядываясь в раскинувшееся широкими листьями растение, встал, подошёл к радио, выводящее приглушенным голосом о фронте дождей. Садовник выключил радио. Подтолкнув наполненную с одной стороны сорняками, а с другой – созревшими плодами, тележку, покатил её в сторону выхода из теплицы.

Пластиковый ящик с плодами он отнёс в дом. Оставшееся, на вагонетной тележке, повёз к компосту, расположенному недалеко от забора с соседским огородом. Увидел, что сосед уже сгрёб вилами листья и поджигает их. Садовник крикнул в сторону соседа:

– Иваныч, утро доброе! Ты снова листья собираешься жечь?

– А чего тебе до моих листьев? – отозвался Иваныч.

– Да, больно же им… как ты не понимаешь, что они помнят многое… Больно им…

– Не неси чепуху… «Больно им» – передразнил Иваныч, – Мои листья, чё хочу, то и делаю…

– Ох, Иваныч, грех на душу берёшь…

– Откелева ты знаешь, беру или не беру…

– Сердце подсказывает… – тихо проговорил садовник, махнул рукой, разровнял компост и повёз вагончик к теплице.

Тут с другой стороны, около дома Мони, садовник заметил какое-то движение и увидел впечатляющую картину: идёт Моня, рубаха его выпущена, на шее завязан красный бант, в руках тетрадка, он что-то читает вслух, но не разобрать на расстоянии. За ним бегут Пашка и Петька, следом идёт и размахивает возмущённо руками Люба, а за ними ещё несколько мужиков и женщин посёлка.

Моня подошёл совсем близко к беседке садовника, облокотил одну ногу на скамью и, бурно жестикулируя, начал громко читать:

 
Я стоял на краю, бездарь…
Думал – здесь всего шаг в бездну.
Но плечо моё тронул кто-то,
Взгляд коснулся вопросом «кто ты?».
И мне отданный, для прозренья,
В руку лёгким стилом – творенье,
И теперь я внемлю шептанью,
Открывая рождения тайну…
 

Садовник подошёл ближе. Моня читал самозабвенно, затачивая каждое слово, будто карандаш перочинным ножичком, просматривая грани каждого слова на свет – с прищуром, с какой-то ему только ведомой внутренней мерой. Закончил и начал чтение сначала, закатывая глаза, откидывая руку… Женщины переглянулись, хихикнули. Люба стояла с заплаканными глазами, закусила уголок платка, и не сводила взгляда с мужа. Кто-то из мужиков цокнул языком и произнёс: – Поэт!

Моня вдохновенно читал и читал.

Заметив слушающего садовника, Моня дочитал стих до конца и обратился к Матвеичу:

– Се изрекаю во имя сада твоего, Матвеич!

Слушающие замерли, поглядывая то на садовника, то на Моню. Садовник молчал. Моня опустил руку, и продолжил:

– Я сорок дней плутал по падшим землям. Я сорок лет скитался по дорогам. Теперь начертано мне быть поэтом и восхвалять просторы Палестины.

Одна из сельчанок – Арина зааплодировала. Её подружка Катерина поддержала её.

Садовник молчал. Люба в голос заревела и бросилась на грудь Матвеичу:

– Спятил! Ей богу, спятил! – отпрянула и заорала, – Это всё трава твоя колдовская… Ненавижу, – она затарабанила кулаками по груди садовника, – Верни мне мужа!

Моня посмотрел свысока на Любу. Сложил аккуратно тетрадку и, подняв руку с развёрнутой ладонью к небу, пошёл прочь.

Садовник молчал. Люба выла и причитала. Собравшиеся жители, посмотрев на Любу, и в след Моне, разделились: одни остались досматривать зрелище здесь, другие побежали вслед за новоявленным чудом.

У оранжереи затормозил автобус с вывеской «Дети», из которого вначале вышла миловидная женщина лет тридцати и, придерживая открытую дверь автобуса спиной, крикнула внутрь салона:

– Выходим, не толкаемся, строимся парами… Клементьев, что сказала – «не толкаемся», девочек пропусти…

Школьники вываливались, покрикивая, качая права друг перед другом. Наконец, выстроились. Люба, завидев автобус, убежала догонять Моню, остававшиеся жители ретировались за ней.

Учительница подошла к садовнику:

– Александр Матвеич, как договаривались – привезла. Ребята, знакомьтесь, это наш знаменитый Александр Матвеич. Экскурсия продлится сорок пять минут. Не отставать, руками ничего не трогать. Запоминайте всё, буду проводить контрольную по экскурсии.

– У-уууу… – загудели школьники.

– Никаких «у»! – и обращаясь к садовнику, – Александр Матвеич, мы готовы.

Такие экскурсии проходили каждую неделю – для разных школ, возрастов. Матвеич, подрабатывая учителем английского языка, за неимением кадров, уже немного наловчился общаться со школьниками, и ему даже нравилось это. Он повёл ребят в первую теплицу, уже по ходу начиная свой рассказ:

– Растения похожи на людей… А людей раскидала жизнь по разным континентам земли…

Он вел от одного экземпляра к другому, увлекая рассказами, прибаутками, легендами. А после лекции всех собрал в беседке, куда вынес нарезанные ломтиками плоды:

– Угощайтесь…

Школьники, вначале опасливо, а потом, подобно саранче, вмиг опустошили подношение. Учительница, смакуя доставшимся ей кусочком экзотического фрукта, торопила детей. Снова рассаживались в автобус.

– До следующей недели, Александр Матвеевич! Дети скажем дружно «До сви-дань-я!». Дверца автобуса закрылась. Школьники лыбились в окна и махали ладошками. Матвеич тоже помахал, пока автобус отъезжал.

«Какой-то суетной сегодня день» – только успел подумать садовник.

– Матвеич! – услышал он голос соседа Иваныча, – Степан Степаныч звонил, сказал, что сегодня к вечеру пожалует, да не один – с нужными людьми. Просил меня помочь тебе. Скажи, что надо?

– Ты бы листья не жёг больше – вот бы и помощь была…, – сказал садовник и направился к дому.

Иваныч махнул рукой и тоже пошёл по своим делам.

А вечером, уже перед самым закатом подъехал мэрский джип. Вместе с водителем вывалились из машины, расправляя занемевшие ноги, шесть человек.

– Матвеич! Это мы… – прогорланил мэр, – Проходите, господа, будьте, как дома.

Водитель нёс в руках пакеты с позвякивающими бутылками, выглядывающими поверх батонами и палками колбасы. Тут же образовался, как из-под земли вырос, Иваныч.

– Здрасте, пожалте, гости дорогие…

Мэр наклонился к уху Иваныча, пошептал:

– Ты Надежду предупредил?

Иваныч развел руками, играя маленькими глазками:

– А как же! Обижаете, Степан Степанович.

Из дома вышел садовник.

– Здравствуйте, дорогой Александр Матвеич, – кинулся к нему мэр, – Вот, знакомьтесь, – обратился он к приехавшим, – Это хозяин! Да-да, настоящий хозяин… ну, после меня, конечно… Всё это угодье в несколько десятков гектар представлено богатейшими образцами флоры и …ой, чуть не сказал «фауны»… но кто знает, кто знает… Планов у нас по этому поводу громадьё… А вы сейчас убедитесь в уникальности этого стеклянного царства… Ну, веди нас, Матвеич!

Все приезды мэра с «нужными» людьми проходили по одному и тому же сценарию – после экскурсии, за трапезой под водочку, коньячок и шутки мэра, начинались пустые разговоры, потом танцы, и уже под утро гости уезжали. Матвеич, не употребляя спиртного, ухитрялся оставить компанию раньше. А веселье продолжалось и бахвалистый Степан Степанович, если всё шло как надо, на следующий день распоряжался о денежном конвертике садовнику и Иванычу. В этот раз он распорядился и о премии Надежде, которая не покидала веселящуюся компанию до утра.

В этот раз садовник уже после полуночи ушёл к себе. А в два часа ночи мэр сам зашёл в дом, постучался.

– Кто там? – сонным голосом спросил садовник.

– Матвеич, это я… – еле двигая пьяным языком, проговорил Степан Степанович, – Поговорить надо бы с глазу на глаз…

Садовник не торопясь оделся, вышел в гостиную, где за столом сидел мэр.

– Матвеич, я не буду вокруг да около ходить… Короче, я вот тут тебе распорядился…, – и он подвинул к садовнику толстый конверт, – И ещё пять раз по столько получишь, если уговоримся.

Садовник посмотрел на мэра. Мэр продолжил:

– Я тебя очень уважаю, и хочу, чтобы тебе только лучше было… Давай, оформим оранжерею на меня…

У садовника вздёрнулись брови.

– Нет, ты останешься при своей оранжерее, кроме тебя никто здесь не справится… Но мне вот так, – мэр провёл ребром ладони по горлу, – Нужна эта оранжерея… Ты как, а?

Садовник отодвинул от себя конверт.

– Степаныч, ты бы протрезвел. Забери деньги, не нужны они мне… Оранжерея не продаётся.

Мэр сглотнул слюну:

– Ну, я ожидал такой поворот… Ты только не горячись… Вот рассуди сам – я тебе свет помог организовать, полив, по налогам не шибко тереблю… Комиссии охранные мимо тебя провожу. Да и ведь земля-то моя…

– Ну, за всё что делаешь, Степан Степанович, я всегда благодарствую. И налоги исправно плачу, не тебе, а государству. И земля ему принадлежит. Уж на что ты намекаешь, в толк не возьму…

– Матвеич, ты капризную девицу-то из себя не строй… – побагровел мэр.

Садовник не стал ничего отвечать. Встал из-за стола.

Мэр тоже приподнялся.

– Никак через полтора года выборы, так ты и засуетился? А, Степаныч?

– Ну, хоть бы и так…

Степан Степанович побарабанил по столу пальцами, глянул на садовника. Был во взгляде его скипидарный дух. Сухая кромка поджатых дынными дольками губ обдувалась воздухом из широко расставленных ноздрей. Желваки заиграли. Мэр встал из-за стола.

– Ты подумай хорошо, Матвеич… – выдавил он из себя и направился к выходу.

– Степан Степаныч… – окликнул садовник.

Мэр обнадежено обернулся:

– Да?!

Садовник кинул в сторону конверта:

– Заберите, это не моё…

Мэр дёрнул плечами, сделал шаг к столу, сгрёб конверт и быстро вышел.

Моня, спрятавшись за забором, выследил, когда отъедет мэр. Хихикающая, навеселе Надежда, полюбезничала с мэром напоследок:

– Наденька, вы – такая… такая… Вы себе цену не знаете… – лепетал мэр.

– Вы мне льстите, Степан Степаныч… – улыбаясь, жеманно опуская глазки, полушептала Надежда.

А с другой стороны забора за происходящим наблюдал Данила:

– Птьфу… – сплюнул он, – Баба гулящая… птьфу… – и снова вглядывался в происходящее.

Степан Степанович приобнял Надежду:

– Сладкая… Благоухающая…

– Ой, какие слова волшебные вы говорите…

– Я тебе ещё таких слов скажу… Ты только оставайся такой же… Мммм, – он ткнулся пухлыми губами в шею Надежде.

– Ну, что вы, что вы так, – высвобождаясь, дергала плечиками Надежда и всё громче заливалась смехом.

– Степан Степаныч, мы уже к машине, – раздался сзади голос одного из гостей.

– Иду-иду… – спохватился мэр.

– Наденька, ну, как приедете в город – сразу ко мне… Договорились?!

Надежда улыбнулась и опустила глазки.

– Лучше уж вы к нам, Степан Степаныч… Я вот скоро праздник урожая буду проводить, и открывать работу Дома культуры…

– Да моя ты хорошая… – мэр снова уткнулся в шею Надежде.

– Птьфу, – ещё раз сплюнул Данила и пошёл прочь, немного сгорбившись и засунув руки в карманы брюк.

Машина отъехала. Надежда помахала. Потом помогла Иванычу прибраться в беседке.

– Да вы, Надежда, идите уж… Мне-то не впервой, а вам надо ручки поберечь.

– Ой, и вправду пойду – устала… – Надежда зевнула, прихватила из оставшихся яств на столе яблоко и пошла от беседки, повиливая бёдрами и напевая:

«Ой, то ни вечер, то ни ве-е-чер…».

Иваныч смахнул остатки еды в пакет, выключил свет в беседке, и побрёл к себе домой.

Моня дождался полной тишины. Выбрался из своей засады. При нём свёрнутый плакат и палки.

Около главного входа в оранжерею, прямо за беседкой, вкопал одну палку, отмерил шагами расстояние. Вкопал вторую палку, натянул и закрепил плакат, на котором большими красными буквами написано «Палестина».

Забрезжил рассвет. Хозяева дворов стали выгонять скотину на выпас. Все дороги за посёлок вели мимо оранжереи. Сельчане, подгоняя коров, быков, лицезрели странную красную надпись, а под ней замершего в позе распускающегося цветка – Моню.

Как только публика собралась, Моня «ожил» и громогласно завопил:

 
О, сад! Ты – моя Палестина…
Все травы, цветы – мои дети.
И я – твой пустынный инок…
Дышу и живу этим…
 

– Ой, чего это он? – справлялись те, кто не видели вчерашнее сцены и до кого ещё не донёсся слух странного поведения Мони.

– Моня – поэтом стал, – сказал кто-то из свидетелей вчерашнего.

– Да, ну?! Откуда в наших краях взяться поэту? – недоумевал кто-то.

– Прозрел, говорят…

– Да, нее… Говорят, с ума спятил…

– Чё уж, с ума-то…

– Это его черти от самогонки к себе забрали…

– Да вы послушайте, он про какую-то Палестину говорит…

– Эт кто такая будет?

–..поди его какая любовница?

– У нас в посёлке-то нет такой…

– Это всё новенькая, директриса привезла… Вчера-то, слышали, как она тут с мэром нашим соловьём заливалась…

– Ну, на то и фамилие ейное – Соловьёва…

– Ха-ха-ха… – смеялись сельчане, не особо вслушиваясь в то, о чём вещал Моня, вскидывающий то одну, то другую руку.

 
– Уснувшие звёзды пронзают навылет
И думаю: – Вы ли
Останетесь завтра
Среди этих тропок?…
 

Сельчане немного глазели, вздыхали и шли по своим делам.

Садовник проснулся. Он уже привык к каким-то движениям на территории оранжереи, и тут увидел, как около кустарниковой изгороди кучковались сельчане и махал руками Моня. Цокнул языком и пошёл в теплицу – свои дела делать.