Читать книгу "Потерянное имя"

9 глава

Веру неделю держали в неведении, где находится Миша. Алевтина улетела в очередной рейс, и Николаю пришлось отдуваться по поводу объяснений «почему нет Миши».

– Понимаешь, Вера, – начал оправдываться Николай, забрав Веру после выписки, и помогая спускаться по лестнице, – Мы предприняли всё, что смогли, но у нас не получилось забрать Мишу…

– Коля… А давай прямо сейчас поедем к нему, а? – предложила Вера.

– Что ты! Это же не совсем обычная больница, туда надо заранее писать заявку на посещение… Хотя…

У Николая возник план – как отвести подозрение от квартиры Алевтины и от Веры – нужно самим приехать проведать Мишу. Но прошло уже больше недели после побега, а никто в квартиру Алевтины не приезжал. Только Кеша один раз как-то странно спросил Николая:

– Как ты думаешь, а Миша не сбежит из психушки?

Николай строго посмотрел на Кешу и для себя решил – держать с ним ухо востро, а лучше бы и Веру оградить от Кешиной компании.

– Вера сказала, что её выпишут в среду, – добавил Кеша, – Не знаешь, как будет лучше забрать её – до обеда или после?

Николай пожал плечами. Но, погодя, добавил:

– Знаешь, Кеша, мы с Алевтиной сами приедем её забирать… А Алевтина…, ты только не обижайся, она как-то вот недолюбливает, что ли, тебя, и просила передать, что тебе не стоит приезжать к ней в квартиру…

Кеша ошарашено уставился на Николая.

– Но ведь это ваши с Алевтиной отношения, а я не трогаю её, я… это… мне Вера интересна…

– Ну, дак, в этом и дело… Алевтина для себя решила, что, – а про себя подумал «прости меня, Алька, что тобой, получается, прикрываюсь», – Если Вера хочет с тобой… ну… отношения поддерживать, это, конечно, её дело, но Алевтина бы не хотела, чтобы ты приходил к ней, и точка.

Сказал, выдохнул и отвернулся.

– И это дружба что ли? – процедил Кеша.

– Прости, Кеша, это не дружба… Дружба для меня намного сложнее, чем наши отношения.

– Ладно, всё понятно…

Кеша отвернулся и пошёл. Николай смотрел вслед Кеше, и ему стало жаль этого одинокого человека. Николай терзался «может, я не прав», «может, нельзя вот так с человеком…», но окликнуть не захотелось. Николай тоже развернулся и пошёл в противоположном направлении.

Веру Николай решил, на всякий случай, забрать за день раньше.

И вот они спускались по лестнице. Вера училась справляться с костылями и расспрашивала о Мише. Николай вошёл в роль благородного враля. Хотя, теперь уже только для перестраховки. И всё-таки, уже в машине, осторожно спросил:

– Вера, к тебе так часто приезжал в больницу Кеша… Как он тебе вообще?

Вера отвернулась. Она не хотела обидеть Николая, задевая его дружеские чувства по отношению к Кеше.

– Наверное, он неплохой парень, даже добрый…

– Мг… – хмыкнул Николай, поворачивая руль машины, – Наверное, ты права, мы прямо сейчас поедем к Мише…

Около входа в диспансер, в окне, вделанном в дверь, была приоткрыта створка в небольшом окошке. Николай постучал в окошко и оно через несколько секунд открылось. Выглянул охранник, пристально осматривая стоящих у окна, подозрительно глядя на костыли Веры.

– Ваши документы?

– Зачем?

– Вы к кому?

– Я… к брату… Понимаете, я больше двух недель была в больнице, не видела брата, прошу, дайте возможность с ним встретиться…

– Номер больного знаете? И кто ему приходитесь? И это что? – спросил охранник, указывая на костыли.

– Перелом… Я сестра его…

– Номер больного я знаю, – наклонился в окошко Николай и продиктовал.

– А вы кем ему приходитесь?

– Я… сопровождающий… – схитрил Николай.

– Ждите здесь. Разрешение может дать только главврач. Вам повело, сегодня он у себя…

Охранник набрал внутренний номер:

– Вахта, Клементий Рудольфович, тут спрашивают больного номер три-ноль-пятнадцать-семьдесят два.

В трубке что-то прошуршало, возникла пауза. Николай смотрел на происходящее и боялся выдать себя неосторожным жестом или взглядом.

Охранник положил трубку.

– Информации по больному номер три-ноль-пятнадцать-семьдесят два нет.

– То есть, как это «нет»? – возмущённая Вера прильнула к окну.

– Всё, свободны, – закрываясь, как будто отгораживаясь от яркого света, выговорил охранник, и закрыл задвижку на окошке.

Вера недоуменно глядела на закрытое окошко.

– Коля… Они, что, нам так и не откроют?

Николай молчал.

– Откройте! – Вера начала долбить в окошко, – Откройте!

Окно открылось. Охранник строго прокричал:

– Чего режим нарушаете! Сейчас вызову бригаду, вас быстро усмирят! – и закрыл окно.

– Коля, что это? Что это творится такое?… – Вера уже почти плакала.

– Ну, всё-всё, Вера, пойдём отсюда… Пойдём…

Николай вёл всхлипывающую Веру к машине и думал: «Прости меня, Господи, что я так заставляю мучиться эту милую девушку, но ты же видишь, что это для её же блага…».

Они сели в машину, и Николай повёз Веру. Когда он остановился, Вера уже не плакала, она посмотрела во двор:

– Коля, куда мы приехали?

– Вера, ты только не волнуйся и выслушай меня…

Николай рассказал Вере всё, что они проделали с Алевтиной, и о подозрениях к Кеше, и о вынужденной поездке только что к диспансеру…

– Ты простишь меня, нас… Вер? – Николай опустил голову.

– Да ты… Ты не представляешь… Какие вы молодцы! Конечно-конечно… Только веди меня быстрее в Мише.

– Ты что, так соскучилась по нему?

Вера зарделась пунцовыми щеками, опустила глаза, и тут же спохватилась:

– Давай, помоги мне…

Николай набрал номер телефона Миши, тот взял трубку.

– Миша, я это… Открывай.

Когда Миша увидел Веру, стоящую на костылях, он кинулся к ней, поднял её на руки, костыли упали. Вера обхватила руками Мишину голову. Николай постоял ещё какое-то мгновение и отступил назад:

– Ну, вы тут… пообщайтесь, а я пойду, у меня дела есть, часа через два приеду…

Миша отнёс Веру в комнату, осторожно опустился на диван, боясь выронить из рук своё сокровище. И когда Вера переместилась на сиденье, Миша, не выпуская её из своих объятий, коряво проговорил:

– Ве-ра…

– Ура! Заговорил! Скажи ещё раз?

– Ве-ра, – более уверенно произнёс Миша.

Потом Вера начала без умолку болтать, рассказывая, как она переживала за Мишу, и ещё больше за то, что ни чем не может помочь… И о Кеше рассказала. Миша кивал головой, и в какой-то момент он прикрыл рот Веры ладонью, и поцеловал её. Вера не сопротивлялась.

Всю ночь они провели вдвоём. Николай привёз продукты, и заметив сияние в глазах обоих, поспешил удалиться, спрятавшись за какой-то нелепой отговоркой.

Месяц пребывания в мастерской истекал. Алевтина уже несколько раз возвращалась из рейсов, снова улетала. И к последнему своему возвращению они обсудили с Николаем ближайшее будущее.

– Коля, я думаю, что надо как-то нам обсудить – как дальше жить… Вере уже через день-другой снимут гипс. И надо ей всё-таки поступить на курсы, набор там круглогодичный, и моя знакомая ждёт Веру на учёбу.

– А что с Мишей будет? Он уже немного начал говорить, может, его покажем какому-нибудь психологу или логопеду? – предложил Николай.

– Уже… Вера уже вызывала логопеда и даже сама начала обучать Мишу, – вставила Алевтина, – Да, Вера настаивает, чтобы Мишу мы отправили в Бурятию, к шаманам. Она верит, что святые силы помогут ему вернуть память.

Алевтина помолчала немного и добавила:

– И всё же меня не отпускает мысль, что я его где-то видела…

– Кого, Мишу? – удивился Николай, – Вот, тебе надо учиться писать картины… У художников цепкая память, и они если один раз увидят яркий образ – это навсегда.

Вечером Алевтина с Николаем приехали к Вере с Мишей. Алевтина навезла всяческих деликатесов.

– Это я из Японии привезла… Столько раз летала в Японию, и дальше Нариты – это аэропорт у них так называется, – не была, а в этот раз у нас было целых двое суток по городу.

– На-ри-та? – проговорил Миша

– Миша, тебе знакомо это слово? – спросила Вера.

Миша кивнул головой, а Вера продолжила:

– Миша делает успехи, он уже говорит пятьдесят сложных слов. А Ольга – наш логопед говорит, что это уникальный случай в её практике, и она хочет сделать научный доклад на эту тему.

– Только пока осторожнее надо быть, соблюдайте конспирацию, – напомнил Николай.

– Я сняла вам квартиру, можно туда хоть завтра перебираться – вот ключи, – отдала ключи Алевтина, – Там, правда, всё очень простенько, но для первой поры всё необходимое есть.

– Спасибо, Алька, спасибо… – визжала Вера, и прыгала на костыле вокруг всех.

Миша улыбался во всю широту своей белозубой улыбки.

– Когда тебе гипс снимут? – спросила Алевтина.

– Завтра! Коля, ты сможешь меня свозить?

– Без вопросов. – заключил Николай, – А заодно могу перевезти на квартиру.

Потом весь вечер смеялись. Перебрасывались шутками и строили планы.

– Вера, я надеюсь, что ты выйдешь скоро на курсы, после новогодних праздников – крайний срок. Дай мне слово, – настаивала Алевтина.

– Алечка, ну, конечно… А как немного на ноги встанем, Мишу повезу в Бурятию.

Почти так всё и произошло. После новогодних праздников Вера вышла на учёбу. А Мишу стали готовить к отъезду.

Миша уже сносно произносил необходимые фразы. Память с ним будто играла злую шутку. Он прекрасно помнил все имена, всех людей, с кем встретился уже во время знакомства с Верой. Но по-прежнему ничего не мог вспомнить о своей прошлой жизни.

Так закончилась зима, началась и уже подходила к концу весна.

Вера прикупила Мише кое-какие вещи в дорогу. Но вместе ехать не получалось. Вере предстояло сдавать экзамены и сразу по окончании выходить на работу.

– Мне уже неловко сидеть на иждивении у Алевтины, – делилась Вера своими ощущениями с Мишей.

И Миша успокаивал Веру:

– Я сам всё найду.

Он пока медленно говорил, но уже очень понятно и правильно.

– А знаешь, – однажды сказала Вера, – давай ещё немножечко побудем вместе, и поедешь в июле, ближе к августу. Я уже кое-что заработаю, и мне будет поспокойнее… А ещё, я так боюсь тебя отпускать, – призналась Вера.

Миша обнял Веру. Он сам не хотел уезжать. В какие-то моменты, он ощущал страх от того, что ему представлялось, будто он вспомнил своё прошлое, и ему становилось стыдно за него, и он боялся, что с этим прошлым Вера его не примет.

И Вера переживала почти о том же. Она всё думала: «А вдруг, там, в его жизни была жена, и ещё страшнее, если – дети. Тогда она не сможет держать его…».

Но наступило лето, которое, даря солнечную радость, тоже неуклонно скатывалось в сторону осени, и более откладывать отъезд уже было нельзя.

Трое друзей пришли проводить Мишу в дорогу. Поезд отправлялся вечером, со второй платформы.

Алевтина посмотрела на вагоны на перроне, и тихо проговорила:

– Вер, а ведь это поезд в нашу сторону, он едет через Неринге.

– Ой, не тереби душу… – тихо прошептала Вера.

– Я на днях разговаривала со своими, мать плачет – отец, как и все мужики, пьёт. А братик мой Пашка говорит, что закончит школу, и тоже в город подастся…

– Я о своём отце даже думать боюсь, – призналась Вера, – Он как мать схоронил пять лет назад, так как с цепи сорвался – пьёт и света белого не видит… Все мужики в посёлке спиваются… Вот немного встану на ноги, и буду придумывать, что с ним делать… Ой, Миша, а вагон-то в билете какой?

– Пятый, – проговорил Миша.

– Так, вот он… – заключил Николай.

На перроне около вагона толпились пассажиры и провожающие. Проводница проверяла билеты, и пассажиры один за другим махали провожающим и удалялись в вагон.

– Вы все едете? – обратилась она к подошедшим.

– Нет, мы провожаем, едет вот он, – вставила Алевтина, указывая на Мишу.

– Ой, Алька, в груди-то как жжёт, реветь буду… – задерживая дыхание, еле проговорила за спиной Алевтины Вера.

Проводница уже проверила билет Миши, улыбнулась ему и пригласила жестом в вагон.

Миша повернулся к друзьям:

– Спасибо, Аля, Коля… – Вера стояла за Алевтиной.

Миша подошёл к Вере, обнял её за маленькие плечи, и уткнулся в волосы. Они долго стояли молча. Алевтина и Николай отошли в сторонку.

– Я не хочу уезжать, Вера… Я не хочу оставлять тебя здесь одну…

К вагону подошла, еле дыша, запыхавшаяся пассажирка с огромным чемоданом и двумя сумками:

– Пятый? – она кивнула проводнице, – Вот билет, на балет – ха-ха-ха…

Она придавила подбородком крышку сумочки, и извлекла билет и паспорт. Проводница проверила билет:

– Проходите…

Девушка оглянулась, ошпарила взглядом обнимающихся Мишу с Верой и стоящих неподалёку Алевтину с Николаем:

– Молодой человек, – обращаясь то ли к Николаю, то ли к Мише, девушка кивнула, и обернулись оба, – Помогите-а, вещи занести…

Она скорчила такое трогательное выражение на лице, что оба молодых мужчины, как по команде пошли на зов просящей, взяли чемоданы и потащили их в вагон. Девушка демонстративно оглядела перрон и пафосно произнесла:

– Прощай, любимый город! – и скрылась в тамбуре.

Алевтина подошла к Вере:

– Такая нигде не пропадёт…

Зашипел громкоговоритель, сообщая:

– Со второй платформы отправляется поезд за номером девятьсот три, следующий по маршруту «Владивосток-Москва»…

– Это наш, – встрепенулась Вера, всматриваясь в проём тамбура.

Проводница попросила провожающих покинуть вагон. Николай выскочил из вагона, и следом, держась за поручни, высунулся Миша:

– Вера, мы будем вместе! Слышишь…

Состав тронулся. Проводница отстранила Мишу, высунув флажок и закрывая дверь вагона. Миша быстрым шагом передвигался по вагону, высматривая отдаляющуюся фигурку Веры.

Вера смотрела вдаль уходящему поезду и не могла вымолвить ни слова.

– Поехали, Вер… – тихо попросила Алевтина, дёргая подругу за рукав.

В купе с Мишей второе место заняла та самая особа, которой помогали грузить вещи.

– А, это вы?! – как бы удивилась спутница, увидев Мишу, – Значит, мы соседи… Ну, хоть в чём-то мне повезло!

Миша молча положил свой рюкзак на верхнюю полку и собирался уже тоже забраться туда…

– Э… молодой человек, а может, вы на минутку выйдите, я переодеться хочу…

Миша кивнул и вышел, прикрывая дверь купе.

Мелькающие за окном здания пригорода становились всё реже и таили в себе какую-то недосказанность. Миша смотрел в окно и теперь уже видел только отражение своего силуэта. Он вспомнил, как шёл по городу после больницы, как он хотел есть, встретил мальчишек-рыбаков, как увидел бомжей, и вскоре – Веру, спускающуюся по ступеням храма.

Они потом много раз приходили в этот храм вместе с Верой. Миша разглядывал иконы, роспись на потолке и стенах. Они ставили вместе свечи. И каждый раз Вера говорила:

– Спаси и сохрани!

Надо было и ему покреститься. Миша соединил три пальца правой руки, поднёс их ко лбу, и в это время дверь купе заскрипела и покатилась, открываясь:

– Ой, вы тут? Простите, что заставила ждать… Проходите, проходите на своё место. А у вас какое?

Миша опуская руку ото лба, улыбнулся и показал на верхнюю полку.

– О! И у меня верхняя. Но мне так кажется, и внизу никого уже не будет, так, что предлагаю занять нижние! Меня Надежда зовут, – она протянула открытую ладонь, – Надежда Соловьёва.

– Вы располагайтесь пока, а я пойду к проводнице – начёт чая узнаю. Дорога предстоит дальняя, чаю понадобится много! Мне уж завтра к полудню выходить, так чего уж спать-то?! – она засмеялась открытым и громогласным «ха-ха-ха…», и шатаясь из стороны в сторону, в такт движущемуся поезду, пошла вдоль окон, придерживаясь за поручни, и виляя обтянутой трикотажной кофтой.

Спустя час Миша уже знал о своей спутнице почти всё.

Надежда по распределению после института культуры ехала занимать должность директора поселкового клуба.

– Я не могу сказать, что я была лучшей студенткой, но то, что я была не худшей – это уж точно! А меня, нет, ты прикинь – в деревню распределили! Какое-то богом забытое Неринге. Я его на карте-то еле нашла. Ну, название красивое, ничего не скажешь. Но глухомань же! Я ж там кони двину…

Миша уставился на Надежду:

– Что такое «кони двину»?

– А ты, что – иностранец что ли? – Надежда замерла, вглядываясь в Мишу.

– Я… русский…

– А чего говоришь так, с акцентом?

– У меня… амнезия…

– Да, брось ты! Ой, как интересно! – Надежда пересела ближе к Мише, – Расскажи, а?

– Мне… Я… Рассказать не могу… Я не помню.

– Что, совсем не помнишь? Ни-че-го?

– Не помню…

Надежда вздохнула:

– Вот у меня, наверное, тоже амнезия – читаю-читаю, читаю-читаю, а запомнить не могу. Вот, – она полезла в сумку, достала книгу, и начала ею трясти перед Мишей, – нам задали это читать ещё на первом курсе, ну я там как-то отвертелась, а теперь думаю – надо все грехи мне замолить, и дала себе слово – всё, что нам задавали, всё перечитаю. Вот те крест, – и она перекрестилась.

Миша отвернулся к окну.

– Тебе не интересно, да? Слушай, а у меня коньячок есть – дерябнем, а?

Миша покрутил головой.

– А, ну да, у тебя же эта… амнезия.

Она совсем немного посидела молча и снова затараторила:

– Вот бы мне эту амнезию, глядишь, оставили бы в городе, теперь тащусь в эту дыру несусветную… Я-то думала, выучусь, и меня возьмут в кино, и я буду знаменитой, и в меня влюбится…

– В тебя влюбится Данила, и сын у вас будет Соломон… – вдруг чётко проговорил Миша.

– Ты чего сейчас сказал?

Миша пожал плечами.

– Это ты чего – предсказывать умеешь?

– Не знаю, само получилось…

– А, ну, значит, пошутил – ха-ха-ха, смешно…

Надежда встала, выгнула спину:

– Ой, как-то мне не хорошо стало, пожалуй посплю… Мы-то сёдня ночью с девками нашими напровожались… Так, что и поспать не удалось… Ты прости, я храплю немного… Но ты уж, не серчай, всё равно первый и последний раз видимся.

Надежда вскарабкалась на полку, укрылась простынёй, и уже через пять минут захрапела.

Миша дотянулся до книги, прочитал на обложке «Театральный роман», открыл и начал читать, зачитался… Уже совсем стемнело. Забрался на свою полку и за продолжением чтения уснул.

Проснулся, когда солнце уже стояло высоко. Полка соседки была пуста. «Не приснилось же мне всё это» – подумал Миша, – «да и книга вот, у меня осталась…».

В купе зашёл контролёр:

– Билетик предъявите, пожалте… Вы до станции Эла? Поезд туда прибудет через сутки, под утро, не проспите… Станция маленькая, стоянки почти нет, поезд просто замедляет ход, надо спрыгивать – не прозевайте…

За предоставленные сутки, Миша дочитал книгу, оставленную попутчицей. Книга вызвала размышления о творчестве человека. Зачем человек пишет, рисует, поёт? Неужели это так необходимо жизни, чтобы наполнять этим время? А чувства – что они дают? Глядя в окно, на сменяющиеся лесные и степные пейзажи, он думал обо всех – о Вере, о Николае с Алевтиной, о Кеше, и пытался вслушаться в свою память, которая, он надеялся, расскажет ему о нём самом. Зачем человек рождается? Что управляет его чувствами? Надо ли что-то намечать впереди, если обстоятельства могут повернуть жизнь в другую сторону? На эти вопросы искал ответы Миша. И в эти часы дороги он думал о том, что, если ответит хотя бы на один вопрос, может, ему и не надо будет вспоминать своё прошлое. Ведь он ещё не стар. Сколько ему лет? Возможно, он такой же, как Вера? Значит, годы впереди могут ещё позволить осуществить себя? Нет… другое слово – реализовать… А кто он по профессии? А может быть, её ещё нет? Тогда, кем ему надо стать? Но вдруг, память вернётся, и окажется, там, в прошлом, есть такое, за что ему будет стыдно, и он не сможет с этим жить… Нет… Прошлое не может управлять человеком… Только те поступки, которые ты совершаешь сейчас, влияют на твоё завтра. И – время. Его становится всё меньше и меньше, и может наступить час, когда ты уже ничего не сможешь успеть…

10 глава

Ночью в купе кто-то заглянул. Миша почувствовал, что его будто тронули за плечо, и расценил это, как напоминание проводника, что скоро станция. Миша достал рюкзак, повертел в руках книгу, оставленную попутчицей, и сунул её в боковой карман рюкзака. Поезд начал замедлять ход и Миша поторопился на выход. Утренняя дымка стелилась по унылому степному пейзажу. Проводник не вышел, а поезд всё замедлял ход, но не останавливался, и Миша расценил это, как приглашение к действию. Он рванул на себя тяжёлую дверь вагона. Ворвался шум стучащих колёс и запах утренней прохлады. Миша повернул в сторону штырь, придерживающий крышку ступеней. Поезд вроде как стал прибавлять ходу, и Миша поторопился спуститься по ступеням и спрыгнул на насыпь. Поезд быстро набрал скорость и, громыхая колёсами, оставил только запах гари, превратившись в удаляющийся прямоугольник.

Степь. Ни души. Не понятно – куда идти, но идти куда-то надо. Ещё этот туман. Отойдя немного от железнодорожного полотна, Миша заметил вдалеке одиноко стоящее совсем маленькое полукруглое сооружение. Направился к нему. Уже на подходе увидел, как от домика отошёл человек невысокого роста, одетый в одеяние, больше напоминающее колокол. Человек шёл к приехавшему и чуть поднимал руки, будто махая ими, но одеяние ему как будто мешало это делать. «Наверное, это охранник станции» – подумал Миша, вглядываясь в приближающегося к нему человека. При приближении можно уже было рассмотреть весьма странную одежду аборигена. Тёплый толстый стёганый халат, запахнутый по косой, и завязанный верёвочкой почти на плече, Миша принял вначале за скафандр, колоколом движущийся по земле, над верхним отверстием в котором шевелилась маленькая желтолицая голова, на которую была глубоко посажена высокая шапка.

Солнце уже поднялось из-за сопок. Но обложенное тучами небо обещало обнести округу дождём.

– Сайн байна! – человек почти кричал тоненьким голосом, кивая шапкой на голове.

Миша догадался, что это приветствие.

– Доброе утро, – произнёс Миша.

– Би Баяр гэжэ нэрэтэйб. Та хэн гэжэ нэрэтэйбта? Харгыдаа ямар ябажа ерэбэт? Та ямар хэрэгээр манай эндэ иишэ? – тараторил человек.

Миша смотрел на него и не мог понять, о чём ему так много говорят. Миша улыбнулся. Человек перестал говорить и тоже улыбнулся, оголив корявые чёрные зубы. Человек показал на дом и направился к нему. Миша пошёл следом.

Низкий вход, завешанный какой-то спрессованной шерстью, заставил пригнуть голову, чтобы войти. Тяжёлый запах ударил в нос. Миша еле сдержал себя, чтобы не вылететь стрелой из жилища.

Человек жестами показал – присаживаться на низенький стульчик по центру. Рядом, на низком столике стоял маленький чайник и большой закопченный чайник. Тут же на столе, на газете, стояли две маленькие круглые чашечки, с разводами от питого чёрного напитка, на дне чашечек прилипли тёмные листья. Человек продолжал что-то говорить, и одновременно орудовал чайником – налил в чашки воду из одного, потом из другого. Жестами и улыбкой показал на чашки. Миша покивал головой и спросил:

– Шаман Мидхэ?

– О-оу… – выдавил из себя человек, и чуть не подавился чаем, сразу изменившись в лице.

Он свёл брови, что-то начал говорить, бурно жестикулируя. Мише показалось, что он разозлился. Стал махать руками, как будто выгоняя Мишу из домика, как муху.

Ничего не понимая, Миша вышел. Вдохнул с наслаждением воздух. Ещё раз взглянул на неумолкающего, вышедшего следом, машущего руками человека, указывающего куда-то вдаль и показывающего зачем-то на небо и снова вдаль, на небо и снова вдаль.

День стоял пасмурный. Тучи лежали плотным слоем, и будто придавливали к земле. Тяжело дышалось.

Лёгкий рюкзак, перекинутый через плечо, был единственной ношей Миши. Идти пришлось долго, сначала далеко по открытой степи, а затем начались сопки. Миша остановился, посмотрел назад и увидел, как вдалеке замер маленькой точкой домик, издали похожий на холмик. Рядом с ним передвигался маленький человек – охранник станции.

«Куда идти?» – думал Миша, но ноги сами несли куда-то вперёд.

Забравшись на сопку, он увидел вдали что-то похожее на поселение, и решил двигаться к нему. Расстояние оказалось обманчиво-близким. Он шёл и шёл, а поселение, будто мираж, отодвигалось и совсем не становилось ближе.

К полудню он дошёл до первых домиков. Ноги ныли. И ощущалось, что башмаками натирается мозоль. В селении его окружили мальчишки. Чёрные и жёлтые от солнца, они улыбались, кривлялись, и шли рядом с Мишей, поочерёдно притрагиваясь к его одежде, рюкзаку. Из низеньких, почти таких же, как на станции, домиков, выходили жители селения, прикладывали козырьком ладошку ко лбу и всматривались в чужака.

Одного из них Миша спросил:

– Шаман Мидхэ?

Селянин будто чего-то испугался, и убежал в домик. Мальчишки тоже отошли на расстояние подальше. И больше не лыбились.

Селение закончилось быстро. Мише ничего не оставалось, как идти дальше.

Последний прохожий, который встретился Мише, остановился и долго ещё смотрел в след уходящему.

Миша рассмотрел отдалившуюся от основной дороги тропу, ведущую на сопку, и пошёл по ней.

Скупая на краски растительность внизу стала менять оттенки с серого на жёлтый, потом насыщенность цвета стала гуще, и вскоре появилось скупое разнотравье. Один цвет сменял другой. То сплошные поляны жёлтых цветков, и даже мелкие суккуленты. То красные. Чем круче становился подъём, тем ярче раскрашивалась земля, и вверху виднелась фиолетовая полоса пестреющих на фоне пасмурного неба метёлок каких-то высоких цветков.

Миша вспомнил слово «суккуленты», и долго смаковал им на губах, ощущая тягучее щемление в груди от чего-то до боли знакомого. Но боль вскоре отозвалась в ногах – новые кроссовки, которые Вера купила Мише перед отъездом, натёрли мозоли. Пришлось сделать привал.

Миша снял обувь, носки. С натёртых воспалившихся ранок сползла кожица, и не хотелось возвращать ноги в заточение неудобных башмаков. Миша привязал кроссовки к рюкзачку, посидел ещё немного, оглядывая красоту горной долины, и продолжил путь босиком.

Фиолетовый цвет Иван-чая был как будто границей самых высоких горных растений. Они отгораживали или защищали от взглядов снизу. Более приземистые кустарники, кучками, будто крупными бусинами жемчуга, расположились по краю каменистой гряды. Тропа потерялась из виду. Миша снова обул кроссовки. Сыпучая насыпь из острых, но будто отшлифованных камней была уже менее пологой. Местами приходилось карабкаться, хватаясь для опоры за редкие кустарники. Хотелось пить. Миша пожалел уже несколько раз, что оставил в поезде не допитую бутылку воды.

Чем выше, тем каменистая насыпь становилась более плотной. Вскоре вокруг остались только сложенные друг на друга массивы камней. «Какая сила могла их так ровно уложить друг на друга…» – восхищался и, одновременно, удивлялся Миша.

На плоской поверхности одного из камней сверкнуло углубление, а в нём оказалась вода. Зачерпнуть ладошкой в таком маленьком углублении не получится. Миша припал губами к влаге и одним глотком осушил природную ёмкость. Услышал лёгкий шорох и прямо перед собой увидел смотрящего на него вытянувшегося зверька. «Хорёк» – подумал Миша и уже во второй раз за день удивился возникшему в памяти слову. Хорёк ещё немного постоял, глядя на замершего в неуклюжей позе пьющего из лужицы человека, который через секунду сделал извиняющуюся физиономию: «Прости, я выпил твою воду…». Хорёк дёрнул носом и юркнул под скалу.

Преодолев скальную преграду, открылась панорама плоского плато, огороженного высоким забором из деревянного бруса.

Спрятанное от чужого взора, окружённое неприступной крепостью, это сооружение было похоже на храм. Но по виду это было совсем не то, что показывали по телевидению, когда они с Верой смотрели передачу о ламах, шаманах. Мишу уже давно преследовали мысли, что он мог пойти не в ту сторону. Или, возможно, рассказывали совсем о другом месте, и он забрёл совсем не туда.

Миша шёл и шёл вдоль деревянной преграды, которая была выше роста человека раза в два. И ни одной зацепки, чтобы вскарабкаться наверх, и ни одной щели, чтобы рассмотреть, что происходит за высоким забором.

Солнце уже перешло на другую половину неба и клонилось к закату.

Вдруг Миша вдалеке, метрах в двухста от себя, увидел, как стена из брёвен медленно накренилась и «поплыла» в сторону. Худощавый маленький человек, обмотанный в однотонную яркую ткань, толкал «стену» перед собой. Это были ворота. Медленно открылась вторая створка. В проёме показался ещё один человек. Его одежда была сочно оранжевой. Они обнялись. И оранжевый пошёл куда-то в противоположную сторону, а другой стал закрывать ворота.

– Ээ… – выкрикнул Миша, бросился бежать в сторону ворот, крича и повторяя много раз: – Аээ…

– Э-э-э… – отозвалось эхо.

Ворота закрылись.

Добежав до предполагаемого места прощания человечков, Миша увидел спрятанные зарубки с петлями ворот и начал долбить по брёвнам кулаками. Прислушивался к тому, что может происходить там, в неведомом закрытом мире, и снова долбил. Устал. Сел тут же, размышляя, что ещё можно предпринять. Далеко, на противоположном склоне, он заметил движущегося в оранжевом человека. «Наверное, мне надо было идти за ним» – подумал Миша, – «Но ведь скоро сумерки, он должен вернуться…».

Солнце начало скатываться к линии гор и стало зябко до костей. Миша прислонился к забору и почувствовал тепло от дерева. Спина стала отогреваться, но руки окоченели. Уже давно он напялил на себя всё, что было из запасов одежды в рюкзаке. Зубы клацали. Миша стал пританцовывать. Потом нашёл камень и начал долбить им по стене.

Образовалась вмятина и отлетела щепка. Тут Миша остановился и увидел, что в стене брёвна деревьев идеально подобраны друг к другу.

«Как они могли здесь оказаться?» – подумал Миша и представил картину тянущихся друг за другом ярко одетых человечков, которые тащат на себе эти брёвна. Миша опустил камень.

Вокруг встала тишина. В какой-то момент послышалось, как что-то загудело там, за ограждением. Это было похоже на хор мужских голосов, исполняющих один-единственный слог, напоминающий удар колокола.

«Как всё здесь странно» – подумал Миша.

Гул, похожий на пение, не прекращался. Миша тоже загудел, не открывая рта. Он перекатывался, то лбом, то затылком касаясь стены, и гудел-гудел.

«Что я здесь делаю…» – думал он, – «Я не знаю куда идти… Я устал… Я пришёл за помощью. Но меня не впускают. Я чужой. Но я и для себя чужой. Я не помню – кто я. Суккуленты… Хорёк…».

Так, в ознобе, в мучениях и размышлениях прошла долгая холодная ночь.

Утром, как только забрезжило солнце, Миша решил спускаться в селение. Он окинул взглядом неподступный забор и пошёл в ту же сторону, откуда пришёл. Вдруг он услышал, как щёлкнуло что-то в стене и открылось маленькое отверстие. Миша побежал назад. В стене зияло квадратом небольшое отверстие, величиной с две ладони. Миша подскочил ближе, почти прильнул к открывшемуся оконцу и начал говорить-мычать что-то несуразное, то выставляя в отверстие губы, то глаза:

– Я… мне… шаман Мидхэ… холодно…

На Мишу смотрели добрые глаза, брови человека немного сошлись к переносице. Миша уже замолчал и уставился на стоящего там, в другом мире. Помолчали.

Окно закрылось.

Миша завыл, почти зарыдал в голос. «Почему всё так непонятно?!»