Читать книгу "Потерянное имя"

Алая развернулась к Риши и, не поднимая глаз, стала клонить голову к его обмотанным лохмотьями стопам.

– Не вини себя… Ты всё делала, что могла…

Риши помог Алае встать, глянул ей в глаза, приобнял, а сам уже смотрел в сторону накрытого тканью тела Доджа.

– Мы отнесём его в пещеру, – тихо сказал Риши.

– Доджа я унесу на Тибет – птицам, – сказала Алая куда-то сквозь Микаэла и Риши.

Риши смиренно смотрел на тело.

Микаэл не стал ничего спрашивать. Он только подумал, что это странно нести труп через сотни километров, когда его можно похоронить здесь. Но теперь уже он понимал, что ему не одолеть умом странные ритуалы этих людей, преданных своему миропониманию.

Алая попросила Микаэла вскипятить воду. Сама проковыляла до ящичка с травами, достала из самого дальнего угла деревянный жбан, закутанный тряпкой. Открыла его и понюхала. Потом решительно подошла к телу Доджа, отдёрнула покрывающую ткань, на мгновение замерла, глядя на умиротворённое лицо дорогого ей человека. Вздохнула и принялась круговыми движениями вмазывать мазь в кожу Доджа. Риши помог Алае перевернуть тело вниз лицом. Алая втёрла остатки мази и посмотрела на Риши:

– Теперь можно…

Риши ловко скрестил и загнул ноги Доджу, Алая подала верёвки, которые тут же скрутила из ткани, которой был укрыт Додж. Руки тоже загнули за спиной и связали, перекинув петлю через шею. На полу Алая разложила ещё один кусок ткани, на которую перенесли странно сложенного будто пополам Доджа. И теперь уже тело Доджа стали крепко заматывать в несколько слоёв материи, будто бинтовать. Микаэл смотрел на всё это вытаращенными глазами, боясь дышать. Ему никогда не приходилось видеть такое. Когда наложили на тело уже третий или четвёртый слой ткани, Алая отстранила Риши, глянув на него строго. Риши поклонился и вышел во двор. Микаэл пошёл следом. Ему уже давно хотелось покинуть это спёртое от душных запахов помещение, но он чувствовал, что этого сделать до какого-то момента было неприлично.

Риши уже стоял около дровняка, заготовленного для печки. Вынул несколько крепких длинных жердей, примерил между собой, одну откинул в сторону. Стал вытаскивать приглянувшуюся, застрявшую под слоем наваленных на неё. Микаэл подмог и, ухватившись вдвоём, они с силой рванули жердь на себя. Упирающаяся коряга нехотя поддалась. Она будто сопротивлялась, понимая, что её жизнь завершается.

Риши обрубил топорком лишнее. Сложил жерди наподобие лесенки, связал перекрёстки жердей крепкими верёвками. Риши присел тут же на корточки, погладил рукой корявое, сучковатое дерево. Микаэл будто понял, что надо бы зачистить жерди от сучков. Достал нож и начал стругать.

– Тонко не вычищай. Я ещё одну телегу сделаю – на запас, путь долгий…

Микаэл не удержался, спросил:

– Почему здесь не похоронить?

Риши не ответил. Он снова вытаскивал, примерял жерди.

– Алая сказала – так и будет. На Тибет понесём.

– Это ж далеко?! – присвистнул Микаэл.

– Тебя никто не просит идти с нами…

Микаэл замер, разглядывая Риши со спины.

– Я с вами пойду.

Риши обернулся и пристально посмотрел на Микаэла.

– Утром отнесём тело Доджа в пещеру, а снег немного сойдёт и выдвинемся.

В землянке стоял резкий запах какой-то травы, смолы и за дымной завесой Микаэл рассмотрел, как Алая поверх одного слоя ткани укладывала травы и будто бинтом наматывала ещё и ещё слой за слоем. Замотанная в тряпьё мумия напомнила Микаэлу большой баул, которые он видел где-то, может быть на картинках, но не мог вспомнить, где точно.

С рассветом Риши занёс в жилище изготовленную из жердей лесенку. Вместе с Алаей они уложили свёрток с мумией на неё и стали крепко привязывать. Теперь только Микаэл догадался, что сооружение это было подобием стремени для рюкзака.

Эту ношу Риши взвалил на себя и вышел из избы.

Алая, опираясь на палку, шла следом за Риши.

Микаэл шёл позади, рассматривая худощавую лёгкую фигуру Риши со спины. Он только теперь обратил внимание на то, что Риши совсем не одет в тёплое, и на голых ногах его под намокшими от снега одеждой в лохмотьях были видны только сандалии.

Свернутая мумия Доджа была похожа на маленький саркофаг. Казалось, Додж сидит там внутри своего кокона и наблюдает за всем происходящим.

В пещеру еле протиснули тело. Риши плечом отстранил Микаэла, давая понять, что дальше он справится сам. Микаэл и Алая остались стоять около. Не мог спросить Микаэл «чего мы ждём». Каким-то внутренним чутьём стало понятно, что Риши сейчас выйдет. Но Риши долго не было. Уже солнце стало скатываться к вершинам сопок. Риши вышел, в руках его было одеяло и тряпочный мешочек. Он накинул одеяло на плечи Алаи, обнял её и они пошли обратной дорогой. Микаэлу ничего не оставалось, как идти следом.

12 глава

Надежду никто не встречал на вокзале. Впрочем, кто бы встречал вчерашнюю студентку, приехавшую по распределению.

– Прямо, театральный роман… – оглядывая округу, заключила Надежда, поправляя на голове подвязанную косынку, одёргивая кофточку и соображая – в каком направлении двигаться.

Тут она вспомнила, что оставила в купе свою книжку, вздохнула и, увидев неподалёку проезжающего на велосипеде мальчика, помахала ему рукой и крикнула:

– Юноша! Будьте любезны…

Велосипедист зарулил к прикольной тётке, остановился:

– Чего?

«Мда… „чего!“» – подумала Надежда, но решила в полемику не вступать.

– Вы не подскажете, как добраться до администрации?

– Дак, чё… это на автобусе в ту сторону, в райцентр…

– Чего-оо?! В райцентр? – Надежда аж присвистнула.

– А дом культуры тоже там?

– А-а, вы новая директорша клуба! Не-е, клуб у нас здеся.

– И что, мне нужно туда, в райцентр ехать?

– Да не надо, – сказал велосипедист, – Я вам щас от клуба ключ привезу, он у тёти Маши в сельмаге.

– И что, вот так просто – вселяйся в клуб, и работай? А договор… Ой, впрочем, чего я с тобой-то об этом… Тебя как зовут?

– Пашка меня все зовут. Да, вы не переживайте, я мигом…

И он укатил. Надежда в растерянности села на чемодан, подпёрла рукой подбородок.

А Пашка в это время, пока ехал до сельмага, всем встречным, и тем, кто в огороде возился, сообщал:

– Директоршу в клуб прислали! Такая мадам – уф! Сидит, ждёт на чумоданах на вокзале.

Жители посёлка стали стекаться к вокзалу, поглазеть на новенькую.

– Ой, батюшки, – спохватился Иваныч – негласный помощник мэра района Степана Степановича, – Мы ж ещё ей дом не ослободили. Там у нас всяка рухлядь с зерноуборки. Забежал в дом, переодел штаны, галстук натянул и тоже побежал к вокзалу.

Надежда, как облокотилась на ладони, прикрыла глаза и задремала. Не заметила, как вокруг неё люд собрался. Стоят кругом. Молчат. Бабы перешёптываются. Мужики то на баб, то на новенькую зыркают.

– Ой, чего там случилось? – раздалось издали от бегущее-ковыляющей к вокзальному кругу бабы Насти.

Надежда от крика вздрогнула, глаза открыла. А на неё несколько пар глаз таращатся. Тут же и Пашка колокольчиком велосипедным зазвякал. Расступились.

– Вот, – Пашка снял с шеи верёвку с ключом и протянул Надежде.

Надежда встала. Выдержала паузу. «Вот она – моя первая в жизни сцена», – подумала она. Оправила кофточку и громко произнесла:

– Здравствуйте, дамы и господа! Благодарствую вас за приём радушный! – и поклонилась в пояс.

Бабы захлопали, мужики тоже поддержали.

– Ну, ведите меня в ваш храм искусств! – мужикам на вещи указала, распорядилась – кому что взять, – Показывай дорогу, Павел!

Процессия сельчан шла во главе с торжественно шагающей Надеждой, гордо задравшей голову.

До дома культуры им пришлось пройти через весь посёлок. Проходя мимо первого двора, с обеих сторон от Надежды уже шагали Арина и Катерина, наперебой рассказывая, как они долго ждали приехавшую, и попутно объясняя – кто где живёт.

Пашка ехал впереди на велике и по дороге зазывал всех:

– Айда в клуб, директорша приехала…

Сельчан становилось всё больше. К клубу Пашка подъехал первым, за ним ещё один подросток на велосипеде. Бросили рядом велики и наперегонки побежали открывать дверь.

Надежда остановилась перед крыльцом стандартного здания Дома культуры, какие строили повсеместно, почти сто лет назад, начиная с первых дней советской власти. Тут и Иваныч подбежал:

– Здравствуйте, уважаемая! – торжественно крикнул он, обращая на себя внимание.

Сельчане расступились и Иваныч, поправив галстук, военным шагом, размахивая в такт шагам руками, подошёл к Надежде, вздёрнул руку к кепке и рапортовал:

– Ваш покорный слуга, представитель мэра района, и почитатель этой… Мельпомены – Терентий Иванович, в простонародье – Иваныч!

– Здравствуйте, господин Иваныч! – Надежда протянула руку и пожала её, тряся, – Ну, вводите меня в должность!

А спустя неделю, Надежда писала письмо своей однокурснице:

«Привет, подруга! Валька, ты не представляешь, как мне повезло! Ты ж помнишь, как меня провожали – будто на смерть… А я тут королева! У меня даже в голосе такая тесситура появилась – наш главреж позавидовал бы! Прикинь, первое время в самом доме культуры жила, пока мне дом готовили. А дом культуры – такой большой, зал на пятьсот мест. Куда в посёлке такой зал, не понимаю?! Вот нам бы его в городе! Я тут подшаманю немного, ремонтик кулис сделаем, свет нормальный привезу – и будет конфетка… И можно всяких звёзд приглашать. Люди здесь оголодавшие до искусства. Кто бы мне сказал со стороны – не поверила бы. Ну, у них тут три главных развлечения – пивнушка рядом с сельмагом, сам сельмаг, и оранжерея, куда со всей области экскурсии возят. Я там ещё не была, но мне местные уже все уши прожужжали… Валька, ты-то как?…»

В посёлке с появлением Надежды жизнь оживилась. Может, конечно, сказалось и то, что урожай собрали. Время пошло на осень. Люди в это время сытые, а значит, более благосклонны и внимательны друг к дружке. Мужики около пивной стали собираться побритые, кое-кто, например, Иваныч, галстук теперь не снимал. Он аккурат два раза на дню заходил к диреткорше Дома культуры, спрашивал не нуждаются ли в помощи.

А Надежде то и надо было – организовать субботник, кресла в зале починить, сцену отремонтировать, у занавеса кисти пообтрепались, снять надо бы. С занавесом Надежда решила в район поехать – в чистку его сдать, о реставрации договориться, а заодно и с мэром познакомиться.

– Подскажи-ка, милый друг Иваныч, на чём же мне с этой шториной до центра добраться?

– Мда… Тут бортовушка нужна. Вес-то ого-го!

– У нас у садовника есть миникомбик – может, он согласится…

– Отлично! Сегодня как раз в оранжерею собиралась.

С виду оранжерея была ничем особенным не приметна. Разве чистотой и порядком вокруг выделялась. Стояла она немного поодаль от домашних строений. Низенький кустарниковый заборчик определял её площадь, и для глаза обывателя эта площадь впечатляла.

«Вот она – широта души русской!» – подумала Надежда, оглядывая просторы территории. Несколько параллельных рядов застеклённых зданий посверкивали отражением от стёкол. Кое-где были подняты огромные фрамуги.

«Да это ж целое хозяйство!» – подумала Надежда, подходя к небольшому домику, стоящему здесь же, на некотором расстоянии от оранжереи.

Позвонила в дверь. Никто не открывал. Толкнула дверь, она оказалась не заперта. Надежда вошла. Небольшая кухня, аккуратно обставленная предметами первой необходимости, вела в спальню.

«Всего-то две комнаты, маловато будет для удобств хозяина таких оранжерей…» – подумала Надежда.

Входная дверь скрипнула. Надежда обернулась. Перед ней стоял, доброжелательно глядя на неё, невысокий плотного спортивного телосложения мужчина, возраст его можно было приблизительно обозначить по местами оставшейся редкой седине, расселившейся вокруг широкого лба и принадлежащих ему окраин головы, – лет около шестидесяти. Внимательный взгляд в прищуре и изящно изогнутая горбинкой линия носа, выдавали в нём человека необыкновенного.

– Здравствуйте, а я звоню – не отвечают… – стала извиняться Надежда.

– Здравствуйте! А вы Надежда? Директор клуба? – человек подошёл ближе и протянул руку, – А я вот садовник местный…

– Да, я тут погляжу, вы не просто садовник…

– Ну, что мы тут стоим – проходите, я чаем вас напою, фруктов наших местных отведаете…

– С удовольствием, – согласилась Надежда, и за трапезой бесцеремонно выпалила все свои потребности.

– А чего ж не помочь – помогу… Только вот, вы когда ехать хотите?

– Да, завтра бы… – зачем-то сжала дату отъезда Надежда.

– Машину я дам, а поехать сам не смогу…

– Дак, я ж…

– Не переживайте, с Данилой, нашим трактористом поговорю – он и доверенность на мою машину имеет, с ним поедете. А вы кушайте-кушайте…

– А что это за вкуснотища такая? – поедая нарезанные кусочки оранжевой, жёлтой и зелёной мякоти, справилась Надежда.

– Это рамбутан, а это джекфрут, а здесь – попробуйте-попробуйте, карамболь…

– О, Карамболина… не связано ли… а вкусно-то как! Я уже в нетерпении увидеть ваше чудо… Или не покажете?

– Как не показать?! Тем более – вам. Очень надеюсь, что наше знакомство сможет вам в чём-то быть полезным.

Надежда увидела и услышала в голосе этого человека из далёкой глухомани столько благородства, сколько можно было бы наблюдать не меньше, чем, по описаниям, в английском лорде.

Обходя оранжерею и вслушиваясь в рассказы садовника, она ощутила себя находящейся в путешествии по всему миру – то в лесах Болоньи, то в тропиках Мексики, Индии, то в высокогорьях Южной Америки.

– Сколько же здесь… людей работают? – удивлённо спросила Надежда.

– Да, один я… Ну, школьники иногда прибегают помочь.

– Да у вас руки золотые… Да, о вас надо …Путину написать, чтобы он знал, какие люди живут в захолустье…

– Зачем Путину?

– Ну… глядишь, он бы вам какую награду дал или пособие государственное, или блага какие…

– Зачем мне блага, у меня сад есть, он – мой рай, моя Палестина. Здесь и травка каждая на своём месте, и я при них.

Надежда вечером, придя домой, от восторга снова начала строчить письмо подруге:

«Валька! Я сегодня такое видела, что только объехав весь мир повидать можно…, – и она описывала вкус, цвет экзотических фруктов и ягод из оранжереи. – Там такой порядок, и трубы вовремя воду подают, и двигатель энергию вырабатывает, наверное, такое бывает только в раю… А ещё садовник этот свой сад Палестиной называет…».

Утром, ни свет, ни заря около дома Надежды начал сигналить автомобиль. Надежда выглянула в окно и обомлела – современный мини-грузовик стоял припаркованным, и из окошка выглядывал статный черноволосый, с узкими прорезями глаз, парень.

Надежда собралась, как комета, и вдруг села. Она вспомнила, что садовник вчера назвал имя водителя – Данила.

– Не может быть… – вслух произнесла Надежда, глянула за край шторки.

Молодой мужчина вышел из кабины грузовичка, размял спину. Плечистый. Высокий.

«Что мне сказал попутчик в поезде… муж Данила и сын Соломон… Да, какой же он Данила, он больше на Чингисхана похож…».

– Уф… Чего сидеть-то, действовать надо! – и решительно вышла из дома.

Пока загружали занавес, пока Данила машину заправлял, пока в сельмаге продукты на дорогу покупали, Надежда всё приглядывалась к Даниле. «Нет, не парень это её мечты… неуклюжий какой-то, не модный совсем…». А по дороге она ещё больше успокоилась, но немного расстроилась, услышав рассказ своего попутчика-водителя.

Данила родился здесь, в Неринге. Мама его русская, а папа бурят. Потому и разрез глаз получился монгольский, а имя от мамы. Данила говорил, округляя слова, будто шарики во рту перекатывал.

– А ещё отец меня на гармошке научил играть… – похвастался Данила.

– Да, ну! – обрадовалась Надежда, – А как смотришь, чтобы в клубе кружок музыкальный организовать.

– Да, я ж только играть могу, а петь – нет…

– Так найдутся, кому петь… Хоть я сама… Подойду?

– Ну, не знаю…

И рассказал Данила, что с детства был влюблён в голос Пугачёвой…

– Я всем говорил, как вырасту – женюсь на ней. Все её песни выучил… А тут, пока рос, она то от одного ушла, то от другого, ну прямо колобок какой-то… И тут недавно Галкина подцепила… Не-е, не нужна мне такая женщина. Она хоть и звезда, а игры моей не достойна, – заключил Данила.

Какое-то время молча ехали, а потом Надежда предложила:

– А давай споём…

И затянула протяжно – «…а знаешь, всё ещё будет…», и Данила подхватил «свежий ветер ещё подует…».

В районном городке подъехали прямо к мэрии. Поскольку заранее на приём не записались, пришлось ждать почти до конца рабочего дня. От мэра выходили взъерошенные, огорченные люди. Надежда напряглась, размышляя «зря я так… со шторами сразу к нему, у него забот-то повыше ого-го сколько, а тут я со своими тряпками. Но мне ж познакомиться надо, и вообще – договор заключить, куда трудовую книжку определить…». Данила отправился по делам садовника – сетку-рабицу закупить и ещё много чего по списку.

Дверь кабинета мэра распахнулась, и на пороге появился широкоплечий, большой, с пивным животиком чисто выбритый мужчина. Обувь его сияла, костюмчик лежал как из журнала мод, щёки лоснились.

– Леночка, кто ещё ко мне, – обратился он, поглядывая одновременно на секретаршу и на Надежду.

Надежда привстала, держа впереди себя сумку. Она её купила за бешенные деньги, и сейчас это было её единственным аргументом по уровню с костюмом стоящего перед ней мэра.

– Ой… дайте догадаюсь… – изменился в лице мэр.

Леночка тоже засияла, и закивала.

– Да, я ж вас жду не дождусь… Ой, как не хорошо, что пришлось меня ждать… У нас культуре – главная дорога.

Он взял Надежду под локоток и повёл в кабинет.

Они говорили долго, душевно-доверительно. Данила уже сделал все дела, приехал в мэрию. Секретарь распорядилась, куда ему следует отвезти занавес. И по возвращении Данила ещё долго ждал, пока Надежда и мэр Степан Степанович обсудят все планы.

Надежда вышла раскрасневшаяся, хихикающая и поправляющая кофточку. Данила всё это подметил, брезгливо отвернулся и, пока ехали в посёлок, всю дорогу молчал.

13 глава

Подъезжая к посёлку, Данила спросил:

– Вас куда?

– Около Дома культуры… Данила, а чего ты насупился как будто?

– С чего вы взяли…

– …Впрочем, моё какое дело… А ты покажешь, что умеешь на гармошке?

Данила попытался улыбку спрятать, не получилось:

– А когда?

– Да, хоть сегодня, когда освободишься…

– Ладно… Я машину садовнику сдам, ну и если там дела какие у него будут – помогу, а к вечеру подойду. Дома али в клуб?

– Ну, чё уж, в клуб давай…

Надежда уже вылезла из кабины, озорно помахала Даниле и, перекинув сумочку через плечо, пошла, виляя широкой юбкой.

«Шалава» – подумал Данила, глядя на широкую фигуры Надежды, – «Все они такие… артистки…».

Садовник всегда хорошо благодарил Данилу за помощь. Официально у него никто не работал, но помогали многие из посёлка. Оранжерея и кормила посёлок. Помимо всяческих экзотических фруктов, садовник выращивал и сдавал в местный магазин и в районный центр добротные овощи. Помидоры, огурцы, зелень славились у него на всю округу. Будто знал он какие особые секреты. Сельчане в удовольствие работали у садовника. Особого выбора по трудоустройству в посёлке не было. Половина сельчан, конечно, числилась на полевых работах. В основном, от района – на выращивании подсолнечника и гречихи. Женщины управлялись по домашнему хозяйству. Мужики за скотиной ухаживали, да тяжёлую работу по огороду делали.

А оранжерею поначалу, когда садовник только-только в восьмидесятых её начал налаживать – охаивали, и всё говорили, что мужику деньги некуда девать, вот он и стеклит, да садит всякую хрень.

– Гражданин Александр Матвеич Вольнов? – пришёл как-то участковый милиционер.

– Ну, я буду, – отвечал хозяин оранжереи.

– Тут на вас заявление поступило, что вы … коноплю садите…

А гражданин возьми да участкового за стол усади. А там яств всяческих! С тех пор молва покатилась об Александре Матвеиче только добрая, и в округе его все стали величать Садовником.

Как Союз развалился, а следом и деньги обесценились – оранжерея стала светом в окошке, с курсом на спасение. А как плоды начали зреть, тут все и руками всплеснули – это ж надо – под самым носом у них фрукты чуть не со всего мира растут. Садовник два раза в год устраивал местную ярмарку. И со временем на неё стали съезжаться из района. В газете про садовника написали. Однажды, в мае сам мэр со своей свитой пожаловал.

Садовник стол накрыл. Мэр так и обомлел, всё указывая на диковинные раскрасы, смакуя неведомые вкусы, и спрашивая:

– А это как называется, а вот то…?

Так мэр зачастил к садовнику. Как к нему комиссия приезжает из области, так он звонил садовнику. Специальный телефон ему в оранжерею провёл. Потом помог с налаживанием полива и с доставкой фруктов в районный спецмагазин.

Слава об оранжерее дошла и до более высоких инстанций. Но то ли руки у верхушки не доходили, то ли решили, что сам как-то поднялся, пусть дальше сам и барахтается. Но в план по культуре оранжерею включили. И школьников каждую четверть на экскурсии присылали.

Матвеич был доволен таким положением вещей. Он вообще не имел привычки жаловаться на что-то. Да и малоразговорчив был. Всё в деле.

Недалеко от оранжереи стоял дом Кацевых Мони и Любы. Это их сын Пашка гонял на велике целыми днями вместе со своим однокашником Петькой – сыном продавщицы сельмага Марии.

Старшая дочь Кацевых – Алевтина, как школу закончила и в город подалась. Изредка баловала родителей телефонными звонками. Но давно уже не наведывалась в посёлок. И Пашка всё больше ныл о том, что школу закончит и уедет отсюда.

Люба сильно переживала о том, что жизнь такая неуклюжая у неё сложилась – а она когда-то шила, вязала хорошо, могла бы модельером стать. Но муж её – Моня, с которым она дружила ещё со школы, оказался не очень надёжным человеком. Работать ленился. Всё говорил, что была бы у него фамилия Кац, а не Кацев, он бы уже давно на историческую родину уехал. А тут докажи попробуй, что это тоже еврейская фамилия. По паспорту-то мама вписала его русским. И потому, не видя смысла в будущем своём предназначении, Моня, как и большинство мужиков посёлка, спивался.

А после того, как Алевтина уехала, совсем в разгул ушёл – непробудно стал пить.

Пашка, чтоб не видеть это непотребство, всё чаще пропадал на улице, или вместе с Петькой – у садовника. Там же и Люба часто коротала время.

Она придумала себе, что с садовником и его растениями ей приятнее общаться, чем с алкашом мужем. Но Моню она жалела.

– Как бы ему такую траву какую-нибудь подсыпать… – как-то в сердцах она сказала садовнику.

– Люба, что ты грех-то на душу…

– Да вы не то подумали… Есть же всякие травы от болезней, вот и такая бы была – от запоя…

Садовник усадил Любу и говорит ей:

– А чего ж ты раньше мне не говорила…

– Да как же, вы ж видите – он каждый божий день навеселе… – Люба вздохнула, – Я вначале-то плакала, всё его по утру уговаривала бросить пить… А он, срамно говорить даже: утром мне наобещает, в ногах валяется, и даже в огороде чего сделает… И как я уже схлыну, так он бежит к своим друзьям закадычным – и всё у них повод находится… А как повода нет – он всё вздыхает по своей фамилии, да об своей никчёмности.

– Я могу помочь тебе… Есть у меня одна трава – расскажу, как заваривать. Её заваривать и пить регулярно надо около месяца. Организм весь перестроится. Но нужно, чтобы в это время он не пил…

– Матвеич, да я его в доме законопачу… – обрадовалась Люба, – А если это поможет, да я вам памятник поставлю… Ой, что я такое говорю…

Садовник разулыбался:

– Ладно тебе, ладно…

Так Люба начала лечение Мони. Он вначале о траве ничего не знал. Люба ему чай заварит, а Моня и привычки не имел спрашивать – что ест, что пьёт. А когда немного в себя пришёл, Люба ему бойкот объявила:

– Я тебя, Моня, последний раз прошу – будь человеком!

– Это ты мне что – намекаешь на мою сущность бестолковую?

– Моня, разуй глаза – ты вон совсем на человека перестал быть похожим… Я тебя по-доброму прошу выслушать меня…

И Люба призналась, что вместе с садовником они его лечить начали. Но для полной картины – ему надо месяц не пить.

Моня разозлился не на шутку:

– Это что: ты меня в алкаши записала? И при уважаемом человеке опозорить решила?

Как же мне теперь, Люба, жить с тобой?

– Ой, Моня, да разве ж это жизнь… Будешь пить дальше – уйду я от тебя…

– Напугала… Иди, иди… Держать не в силах я… – Моня подбоченился, а потом стал жеманно махать в сторону двери.

Люба села на стул, в передник лицо спрятала, и плечи затряслись.

Моня покосил взглядом в сторону Любы, сглотнул комок в горле и голову опустил:

– Любаня, ну чего ты… Прости, прости меня… Нет у меня сил видеть, как ты плачешь…

Уткнулся ей в подол. Посидели так с минуту. Люба погладила Моню по лысеющей голове.

– Ладно уж. Видно, не в силах мне с тобой совладать… – встала и начала колготиться по дому.

Моня, не долго думая, схватил кепку и во двор шнырнул. И – прямиком – в сельмаг.

Около сельмага мужики уже лет пять назад, как смастерили столики, лавочки поставили. А Иваныч, с подачи мэра, обустроил эту территорию под местное кафе и вывеску повесил «Лафа». Пиво здесь копеечное и даже под запись. Иваныч сам-то не стоял, он чаще здесь же сидел с мужиками. А за продавщицу одноклассницу дочери поставил.

– Иваныч, от Верки-то есть чего?

– Да, какой там! Ей теперь уж и некогда родному отцу письмо чиркнуть.

– А чё – они с Алевтинкй моей не пропадут! – заверял Моня и норовил прихвастнуть чем-нибудь, приукрасив действительность, – Вон, мне так Алевтина привезла из Мексики настоящую самбреру.

– А чё не одел? – подсмеивался кто-нибудь.

– Ну, она ж не привезла ещё… Вот… обещала… А наливай, я сегодня праздную свою независимость!

– Да ну?!

– Это от кого ты вдруг независим стал?

– Ну… от обстоятельств… Моя решила меня в алкаши записать и лечить удумала! А я ей, – показал кукиш, – Всё сказал, что думаю!

Тут из-за угла вывернул Пашка на велосипеде:

– Отец, – обращаясь к Моне, – Мамка тебя в дом зовёт!

– Скажи матери, – Моня гордо задрал голову, – В вечеру явлюсь!

К Пашке подъехал на велосипеде Петька, тут же велосипед положил и побежал в магазин к матери.

– Мам, я сегодня у Матвеича переночую, а?

– Во-первых, не у Матвеича, а у Александра Матвеича, – поправила Мария, – А во-вторых, мне уж и неудобно перед ним, что целыми днями там околачиваешься…

– Ну, мам, мы будем слайды старые смотреть. А вечером я обещал ему в мастерской помочь сделать уборку.

– Хм… слайды… Дома вон компьютер есть, а он – «слайды»…

– Ой, мам… ну, чё тебе жалко, что я у него останусь…

– Да не жалко – иди уж… На вот, сметану, творога да сгущёнку возьми. И скажи Матвеичу – пусть за выручкой завтра зайдёт – я всё продала, что он привозил.

Надо сказать, население посёлка было разделено на два лагеря – одни верили в непорочность зачатия продавщицей сельмага Марией, другие – в непогрешимость указов мэра Степана Степановича.

Споры эти перемалывались на языках уже много лет – столько же, сколько Пашке и Петьке, они в один год родились. А годом позже Степана Степановича, тоже в прошлом жителя посёлка Неринге, назначили мэром, и он перебрался с семьей в районный центр. Та половина, что не верила его непогрешимости, знала его как облупленного, и как он малину воровал у соседей, и как однажды псу соседскому пулькой глаз выбил, а свалить всё хотел на одноклассника…

А Мария жила одиноко. Ничем особенным не выделялась. Школу восьмилетку здесь закончила, потом доучилась в районе и там же в училище общепита ей корочку продавца выдали. А приехала и вовсе замкнулась, но через два, а то и три года, народился у неё сын. Никто так и не знает – от кого. В посёлке трудно что-то скрыть. А неё-то, у Марии, получилось: и пузо в разговоры влезло, когда ей уже срок рожать пришёл. Бабы посёлка и наговориться не успели. А она – ить, и родила. Мать её ещё жива была, с внучком сидела. Мария успевала и в магазине работать и бегала кормить. И как не изловчались любопытные – не смогли прознать, кто же отец Петьки. А так как Мария в те времена единственная в посёлке водкой заведовала, акромя самогона, конечно, и добрая была на душу – записывала сердобольным их долги в тетрадочку, – иногда, в сердцах, сама же за них и вкладывалась. Вот и поползли слухи и домыслы – от святого духа всё это случилось. И добрая половина посетителей сельмага была за веру в то, что Мария святая. А если кто что против имел – его определяли в противники, в тот стан, который больше о делах мэра беспокоится.

Моня в те сроки не сдался на лечение. Вечером его Люба с Павликом снова волоком домой тащили. А он как напьётся – добрым становится, весь мир любит, и не помнит потом ничего. Потому Люба и жалела его. А на следующий день, к обеду, как проспится, —

концерты устраивает, табурет один и тот же ломает: мол, несчастный я, и жизнь моя смысла не имеет.

Вот Люба и решилась. В погребе оборудовала лежанку, стол. Павлик помог туда необходимую утварь стаскать, и свет наладил. И однажды, как вечером притащили они Моню – туда, в погреб и спустили.

Проснулся Моня утром, а вокруг сыростью пахнет, в углу тусклая лампочка горит, на полках банки с соленьями. И на столике склянка с коричневой жидкостью. Моня понюхал – вроде, чай. Присосался – чуть не все три литра выдул. А потом смотрит – на столе записка: «Прости, Моня, что тебя в заточение посадили. Не можем мы больше с Пашкой терпеть да наблюдать, как ты жизнь свою гробишь. Вспомни, ведь ты самый красивый в классе был. А теперь во что превратился… Вот, месяц будешь сидеть в подземелье. Еду будем тебе через отверстие в крышке погреба доставлять. Туалет мы тебе в углу вырыли… Туда же Пашка и шланг с водой подвёл. Не пропадёшь. А выйдешь живым – спасибо всем нам скажешь. Жена твоя Люба и сын Павел».

Моня так и обомлел. Но после выпитого из склянки сплохело ему так, что он в вырытый туалет побежал, да так и сидел там, вздыхая да охая.

Спустя два дня Любе жалко стало, что она так с мужем, как с врагом лютым поступает. Она по ночи спустилась в погреб. А Моня спит себе, калачиком свернулся. Люба на нём одеялко поправила, посидела-повздыхала и полезла наверх. А Моня проснулся – соскочил, хвать Любу за ногу, и сюда ж её, в погреб, и ругаться начал. Чуть не подрались. Моня хотел сам теперь Любу в заточение посадить. Что за два дня накопилось – всё ей высказал. И уже, было, полез наверх, а ему снова в туалет приспичило, и он понял, что там в погребе – ближе будет. Люба этой возможностью воспользовалась.

А сама со страху побежала к садовнику и рассказала, как всё было.

Матвеич ещё одну траву дал:

– Сейчас-то уже прочистился. Теперь будем печень восстанавливать. Только, смотри, корми и пои тем, что я скажу.

Люба всё делала по указу садовника. А через неделю Моня взмолился – попросил хоть какую-нибудь книжку почитать. Пашка ему учебники свои за прошлый класс просунул и книгу «Илиада» Гомера.