Читать книгу "Потерянное имя"

Почему-то уже не хотелось никуда идти. Хотелось пить, есть. Припасённые бутерброды и пирожки от Веры закончились ещё ночью, когда Миша боролся с холодом, и поэтому ел-ел, и не заметил, как съел все остатки.

«Куда делся этот оранжевый человек?» – думал Миша, – «Но раз меня заметили, наконец, не должны же бросить…».

И Миша снова принялся долбить кулаками в стену. За стеной снова поднялся голос-гул-колокол, и этот звон был уже несколько иным, нежели вчера. Миша вслушивался, и оторопело искал ответ на вопрос – «зачем я сюда пришёл?».

Солнце стало пригревать и, согревшись, Миша свернулся тут же калачиком и, вымотанный бессонной ночью, уснул.

Сколько он так спал – неизвестно. Но когда проснулся, увидел стоящую рядом миску с кашей и кружку с водой. Внутреннее ощущение подсказало, что это вынесли ему. Он залпом выпил воду и накинулся на еду. Каша оказалась такая вкусная, какой он никогда не ел. Его не смущало в этот момент ничего – ни грязные руки, ни вид алюминиевой тарелки, и такой же кружки. Облизав ложку и тарелку, Миша аккуратно поставил их на землю рядом с воротами. И стал ждать момент, когда их откроют. Солнце поднималось всё выше и уже перевалило на вторую половину неба. Миша долго сидел, почти не двигаясь, около ворот. Потом отнёс чашку чуть подальше, думая о том, что если ворота откроют, то снесут ими посуду. Он стал носиться с этой чашкой, как с чем-то сокровенным, дающим связь с тем миром, за воротами. Миша отошёл от ворот, высчитывая шагами, попеременно оглядываясь – на каком расстоянии и кружка будет видна, и ворота свободно откроются.

Снова сел напротив ворот. Стал прислушиваться – не скрипнет ли что-нибудь там, не послышатся ли шорохи. Он проговаривал, что ему нужно быстро сказать, когда появится оранжевый человек. И, надо же, когда окошко открылось, – на той стороне был совсем другой взгляд, а потом в окно пролезла рука. Миша сообразил, что у него просят посуду. Отдал. И уже начал говорить, но окошко закрылось. Где-то за спиной подул лёгкий ветерок. Солнце уже почти скатилось к граю гор напротив. Похолодало.

«Нет, пока совсем не стемнело, надо спуститься в селение» – подумал Миша, и ещё раз окинув взглядом неприступную крепость, побрёл в сторону, откуда пришёл.

Пока спускался, какие только мысли не лезли в голову – о том, что зря затеяли эту поездку, что Вера так надеялась, что это поможет Мише вернуть память, а он не выдержал даже маленького испытания. Но как долбиться в стену, которая закрыта? Чего можно ждать у этого неприступного места, кроме восхода солнца? Как странно, что днём так жарко, а ночью так холодно. Но они мне дали еду, а я ушёл. Может, не открыли потому, что я им даже спасибо не сказал?! Да, что уж, всё равно я ушёл. Дождусь встречный поезд и вернусь в город. А кому я там нужен… такой? Я же на шее сижу у Веры, у Алевтины. Они хорошие. И Коля отличный друг. Но я чувствую себя …outsider, alien… О! Ещё вылезли слова…

В какой-то момент Миша развернулся и пошёл назад, к крепости. Он шёл так уверенно, как будто его кто-то подталкивал за спиной. Идти дальше крепости он не решался – впереди возвышались совсем неприступные горы, на вершинах которых лежал снег. У знакомого места, около ворот Миша сел на корточки и стал думать о Вере.

Ночь показалась уже не такой холодной. А утром, с восходом солнца, Миша задремал. Когда проснулся, с ним рядом снова оказалась чашка с кашей и кружка с водой.

Днём он жевал траву, пил воду, найденную в камнях. И теперь он решил – во что бы то ни стало, дождаться, когда откроют ворота. Так прошло два дня. Еду ему больше не выносили. Окно не открывалось. Ворота тоже. Миша почувствовал озноб. Пробивала дрожь изнутри. Он чувствовал, как поднялась температура. Сильно ныла нога. В том месте, где был мозоль, рана стала большая, нагноившаяся. Кожу дёргало изнутри. И в какой-то момент наступило безразличие. У Миши не было сил подняться, открывать глаза. Он уходил мыслями в забытье, и ему казалось, что рядом Вера, и становилось тепло и уютно. Запах Вериных волос напоминал какой-то далёкий запах. Потом ему виделось, что он – маленький мальчик, и бежит куда-то, в каком-то саду среди деревьев с сочными плодами. К нему подошла женщина и поднесла тёплое одеяло и сказала: – «Сынок, укройся, я тебе плед принесла…». Стало тепло. Тело понеслось куда-то к берегу большой воды – океана ли, моря ли… Его ноги проваливались в приятном, мелком песке, волны накатывали и уносили песок за собой…

Миша почувствовал запах горящего дерева, открыл глаза. Перед ним сидела седая пожилая женщина и шевелила губами. Миша снова закрыл глаза и снова открыл их. Это было наяву. Женщина наклонилась ниже:

– Очнулся… Выпей, – она помогла Мише приподнять голову и прислонила к губам деревянную кружку с кислой жидкостью.

Миша сделал глоток и хотел увернуться.

– Пей! – приказным тоном заявила женщина.

Миша повиновался и выпил.

– Где я? – проговорил Миша и без сил опустил голову на лежанку.

– Там, куда шёл… – ответила глубоким и моложавым голосом женщина.

Голос её совсем не соответствовал её внешнему виду. Если не видеть лица, можно было бы дать ей от силы лет тридцать пять. А выглядела она на все восемьдесят.

– … куда я шёл? – спросил Миша.

– Ты искал свою голову…

– … я без головы?

– Почти все люди на земле без головы…

Миша вынул руку из-под укрывавшей его тёплой дерюжки.

– Ты лежи, рано тебе вставать. А в туалет захочешь – вон ведро.

– Давно я здесь? – спросил Миша.

– Да уж неделю… Мы с Доджем сюда принесли.

– Кто это – Додж?

– Сын.

Старуха была не охотлива на слова. Отвечала коротко, как отрезала. Жилище её было низким и маленьким. Напротив лежанки стоял массивный деревянный стол, на нём миски, некоторые покрыты широкими листьями травы. Здесь же, над столом маленькое окно, завешенное оранжевой тканью, какую Миша видел на людях перед крепостью.

Заныла нога. Миша еле сдержал стон. Старуха подошла к лежанке, откинула со стороны ног дерюгу. Глянула, руками начала что-то снимать.

– М-мм, больно… – простонал Миша.

– Значит, живо… Ишь, как, и кость проела…

– Что там? – испугался Миша.

– Инфекция, – и чуть помолчав, добавила, – Головы нет, и чуть ногу не потерял.

Миша вспомнил, как его знобило, как болела нога в месте мозоля…

Старуха что-то делала с ногой, вытирала, обкладывала пахучей жижей, обёртывала листьями и снова укутала дерюжкой. Потом она ещё раз поднесла к губам Миши какой-то отвар и Миша уснул.

Спустя какое-то время пришёл невысокий худощавый парень в оранжевой одежде. Поклонился Мише, сложив ладони, и улыбнулся:

– Амитофо, намаскар…

– Молитвами твоими, Додж, пришёл в себя путник.

Додж подошёл ближе. Сияюще улыбнулся и как-то глубоко заглянул в глаза Мише.

– Ты кто? – спросил Миша и Додж отпрянул.

– Страдающий за тебя… – проговорил тихо, но внятно Додж.

– А зовут как?

– Пока нет у меня имени… зови Додж.

– Странный ты… А где я?

– Ты не ушёл, ты с нами… – опять загадками проговорил Додж.

– Не приставай с вопросами, – буркнула женщина теперь уже сварливым скрипящим, старческим голосом, – Ответы в себе ищи…, – и обратилась к сыну, – Прочти ему сутру и иди… Завтра пойдём к Риши, пора его наведать, больше недели прошло.

То, что названо сутрой, было похоже на молитву-пение. Додж прикрыл глаза, наложил руки над телом Миши и начал бормотать что-то непонятное, кое-где протягивая звуки в пении. От голоса, или от слов-звуков внутри поднялась сила, Миша даже задремал. И снова видение ему пришло, что он маленький мальчик и зовёт его мама «Микаэл».

Миша очнулся, когда Додж уже стоял у порога. Воздуха захватил и выдохнул:

– Меня зовут Микаэл…

Старуха вздохнула:

– Ожил…

Так началась другая жизнь Миши-Микаэла. Нога его стала меньше болеть. Но старуха, которую приходящий по вечерам Додж называл Алая, продолжала каждый день мазать ногу, и долго ещё вытягивала гной, сочащийся прямо из кости. Хромая, Микаэл с трудом, но стал передвигаться.

Один раз в неделю Алая с Доджем уходили на целые сутки куда-то, возвращались уставшие, но радостные. Даже старуха, постоянно суровая, молодела взглядом, и Микаэл пытался определить – «сколько же ей лет?».

Она передвигалась, как будто в постоянном поклоне, и, казалось, если бы ей расправить хоть раз плечи, она бы выглядела стройной женщиной. Странная широкая многослойная одежда, надетая, как капустные листы, видимо, уже долгое время не стиралась и не снималась. Из под низу виднелась длинная юбка, сверху подобие холщёвого сарафана с кофтой, и уже совсем сверху безрукавка. На голове её был подвязан платок в несколько обхватов. Множественные мешочки, привязанные к поясу, словно карманы, были чем-то наполнены, когда старуха возвращалась в жилище.

Старуха кормила Микаэла травами, грибами, орехами. Где она всё это находила? Микаэл стал помогать по жилью. Узнал – откуда воду носят и ужаснулся. Спускаться приходилось по крутому ущелью, где текла речка.

Микаэл, прихрамывая, напросился с Алаей за водой.

– Не могу отказать, если просишь о потребности, – сказала Алая и повела.

Жилище Алаи было похоже на землянку, выкопанную между скалами. Микаэл увидел, что запрятано жилище напротив горы с крепостью с оранжевыми людьми.

– Туда женщинам нельзя, – предугадала вопрос Микаэла Алая, – я здесь с сыном рядом, а он служит великому делу…

– Как попасть… туда? – Микаэл уже знал, что разговорить Алаю трудно, но даже если она не отвечает сразу, ответит позже обязательно.

Так и в этот раз произошло. Алая только строго посмотрела на Микаэла и отвернулась.

Шло время. Недели превращались в месяцы. Весну сменило лето, и снова наступила осень. Микаэл уже легче передвигался, но нога немного ссохлась и стала как будто короче. Микаэл всё думал о том, что надо уходить отсюда. Но в помощи Алае дни летели незаметно.

Алая выполняла работу в жилище. Готовила еду из порошка грибов, коры и листьев. У неё получалось всё очень вкусно. Но Микаэлу хотелось соли. А Алая объяснила, что соль они не едят – она мешает уму. Чем сильнее было желание Микаэла покинуть это место, тем ярче проявлялось его любопытство, тянуло познать тайны, которые скрывались за высоким деревянным забором и в том месте, куда уходили Алая с Доджем каждую неделю. Он как-то попробовал выследить тайное место, где по словам Доджа находился отшельник, но Додж и Алая оказались хитрее – сделали вид, что вперёд ушли, а саи спрятались в зарослях, и застали растерявшегося Микаэла врасплох.

Алая только глянула грозно и палкой помахала на Микаэла.

Однажды, когда Додж дочитал сутру, Микаэл не выдержал:

– Помоги мне, Додж, мне надо было попасть к ламе или к шаману.

Додж отпрянул:

– Что говоришь!? Что говоришь!?… Запутался совсем. Взываешь и к ламе и к шаману… Святой дух ламы люди опорочили, они хотели его осквернить, посадить под колпаком, как в зверинце. Добрые люди увезли тело ламы. И здесь его нет – но он под нашей защитой. И никто не может прикасаться к нему из чужаков. Пока люди не придут к чистоте и спокойствию, пока сердца не станут чистыми, а умы безмятежными, – им незачем лицезреть совершенство.

– А что, лама этот – действительно живой? – не удержался от вопроса Микаэл.

– Ты много спрашиваешь… Не будь любопытным, будь умным, или просто будь… Он семьдесят лет пробыл в могиле, а у него кожа не потеряла цвет, из глаз слёзы текут…

– А кто такой шаман Мидхе?

– Всё у тебя запуталось… И лама и шаман у тебя внутри…

Додж ушёл. И Микаэлу показалось, что он расстроил его.

Но на следующий день Додж пришёл, как всегда – лёгкий и излучающий доброту.

Микаэл стал продумывать, как ему задавать вопросы. Он не мог понять, как можно найти ответы без поставленных вопросов.

Однажды он насобирал в лесу травы, принёс их Алае и вывалил на стол. Старуха поняла, что хочет Микаэл. Руками разгребла растения, быстро раскидала – одни в одну сторону, другие в другую.

– Это от чахотки, это от боли в животе, это… – она понюхала, надкусила, пожевала и выплюнула, – ядовитая, от припадков поможет.

– Алая, а как же тебя яд этот не берёт?

– Меня уже может взять только он, – Алая возвела глаза кверху.

Потом, из кучи трав, которую отложила в другую сторону, достала перья, похожие на дикий чеснок:

– Лук и чеснок нельзя есть, они воспламеняют ум…

– А как же жить без пламенного ума…

Алая ухмыльнулась.

– Расскажи, а… как ты здесь оказалась?

Алая глянула на Микаэла. Обтёрла руки подолом. Подошла к ящичку, похожему на тумбочку и огладила рукой аккуратно свернутую ткань:

– Уже в прошлом лете, у Доджа было девять заплат. Я ткань ему наменяла… Как десятая заплата будет, можно одежду сменить. А он всё носит и носит. Бережливый!

Алая замолчала. Вышла во двор.

Микаэл думал, что она начала рассказывать, а она – опять о другом.

И однажды Алая занемогла. Утром Микаэл почувствовал, как она сквозь сон тяжело дышит. Микаэл заварил траву, дал выпить. А сам всё прислушивался к дыханию.

Алая проснулась позже прежнего.

– Ой, встать сил нет… Сейчас Додж придёт, а я цампу не приготовила.

– Так, я могу…

– Нельзя тебе… Не просвящённый ты… Хотя… Уже больше года ты здесь

Алая закашлялась, ей сдавливало грудь.

– Достань зёрна ячменя из ящичка… Поджарь их и залей кипятком. Ты видел, как я заворачиваю цампу. Мимо ручья пойдёте – набери ему воды…

– Кому?

В дверь тихо вошёл Додж.

– Алая, ты дышала ветром? – он кинулся на коленях к постели.

– Поднимусь… Ещё рано мне уходить. Но сегодня не смогу идти к Риши. Пойдёшь с ним, – Алая кивнула в сторону Микаэла, она избегала называть его по имени.

Додж читал сутру у кровати Алаи, пока Микаэл готовил цампу.

А по дороге Микаэл узнал много интересного.

Когда Додж был маленьким, у него умерла мать. Отца не было. И забрала его к себе Алая. Она жила одиноко, и детей не было. И однажды пришёл к ним в посёлок монах. Звали его Риши. И Алая согрешила с ним. Монах остался жить в посёлке, назад ему уже нельзя было возвращаться. От монаха Додж узнал много интересного о жизни Будды. А когда Доджу исполнилось пять лет, они сели дома за столом и решили – идти в крепость, служить Будде, принять монашество. Алая понимала, что ей, как женщине, закрыто многое. Она и плакала, и умоляла. Но Риши с Доджем ушли. А Алая тайком следом за ними весь путь проделала. И она первая осознала, что не святой дацан это, что не туда они пришли, но помочь им ничем не могла – открыться боялась, помня слова Риши, что нельзя человека свернуть с заданного пути – ноги его всегда приведут туда, где ему положено в эту минуту оказаться… Так Риши с Доджем скрылись за стенами крепости. У местных Алая выведала, что это проклятое место, и кто туда попадал – будто исчезал с земли. Алая построила себе скит на горе напротив монастыря. Сама вырыла землянку, сама таскала камни и рубила деревья… Так, в ожидании непонятно чего, несколько лет пролетели, сменяя листья на деревьях.

– Только чтобы быть ближе к нам, – сказал Додж, и в глазах его что-то сверкнуло, – И место благодатное нашла – прямо напротив крепости. И однажды выследила она, когда Риши пошёл за рисом в посёлок. Открылась ему. Риши потом долго молился, замаливал свои грехи и грехи Алаи. И мне всё рассказал, что сердце его горит. Я стал прилежно молиться. Стал праведником. И во время пуджа в большом городе, куда мы целую неделю шли, получил благословение его Святейшества Далай-ламы. Уже с шести лет я прошёл все обряды посвящения, и стал посвященным. Всегда молюсь я за Алаю и всех матерей. А Риши, в тот день, когда ты у крепости появился, получил благословение и ушёл в отшельники.

– Что значит, в отшельники?

– Он ушёл в пещеру духов, и заточил себя в ней. Он молится и укрепляет дух. Один раз в неделю мы приносим ему с Алаей миску цампы и кружку воды. Вот, мы уже почти пришли…

Додж подошёл к пещере и нараспев протянул долгое «Ом-мммм».

Откуда-то из глубины послышался ответный звук.

– Ты здесь стой, – приказал Додж, – Тебе дальше нельзя.

Додж проник в узкую щель пещеры, забрав узелок с пищей. А кружка с водой осталась у Микаэла в руках, и потому он ринулся вслед за Доджем.

Внутри пещеры глаза еле привыкли к темени. Запах гнили и разложения ударил в нос. Слышно было шорох одежд Доджа, удаляющегося всё глубже и глубже.

До Микаэла донесся чужой голос:

– Ты с кем?

– Алая заболела… Она меня отправила с мучеником из жизни, за которым она следит.

«Так, я оказывается, мученик» – подумал Микаэл, услышав эту фразу.

– Он с добрым сердцем, – послышался голос Доджа, – Вот цампа… Ах, воду я оставил у Микаэла…

– Вот вода, – почти крикнул Микаэл, и ужаснулся своему громкому голосу и эху от него.

– Ти-ше… – почти шёпотом проговорил монах, – Подойди ближе. Я хочу почувствовать твой запах. Только говори тихо… Слышно всё… и сердце твоё вырывается, и кровь по венам грохотом…

Микаэл на ощупь, осторожно, пошёл на голос.

– Куда ты идёшь? – спокойно спросил голос.

Микаэл осёкся и остановился:

– К вам…

– Нельзя идти к кому-то, и ты не знаешь «кто я»…

Микаэл хотел возразить, сказать, что Додж ему рассказал всё, но что-то задержало его.

– Тебе нужно найти память… – так же спокойно сказал голос.

У Микаэла пересохло во рту.

– Возьми память у Алаи, она тебе поможет… А теперь иди… Мне надо побыть с сыном.

Микаэл, не зная, куда поставить воду, прошептал, и ему показалось, что шёпот его покатился камнепадом:

– Воду – куда?

– Поставь, где стоишь.

Микаэл выбрался из пещеры и набрал полные лёгкие воздуха. Взглянул на небо, которое увиделось ему таким чистым, каким он его ещё никогда не видел. Он присел здесь же на камни и услышал, как из глубины пещеры два голоса тихо выводят тягучие звуки молитвы.

Пока Микаэл сидел на камне, всматривался в небо, вслушивался в медитацию Доджа и Риши, ему вдруг показалось, что хрустнула ветка и за кустами промелькнула чья-то фигура. Микаэл поднялся и, хромая, ринулся в сторону звуков теперь уже явно ломающихся веток и увидел удаляющуюся фигуру человека. Окликнул:

– Эй, кто ты?

Эхо донеслось:

– Ты, ты, ты…

«Здесь даже эхо говорит загадками…. Кто бы это мог быть?»

11 глава

Когда Додж выбрался из пещеры, взгляд его сиял, и всю дорогу назад он был молчалив и погружён в только ему ведомые смыслы.

Уже около лежанки Алаи Додж опустился на колени, что-то прошептал ей, поцеловал её руку, и, не прощаясь с Микаэлом, ушёл.

Прошло пять дней. Алая проснулась и, как прежде, начала хлопотать по хозяйству. Но почему-то не приходил Додж. Алая всё чаще стала выходить из жилища и смотреть в сторону крепости.

– Почему Додж не приходит? – не выдержал Микаэл.

– Ему не велено удаляться надолго. А он каждую неделю уходит, чтобы проведать Риши.

– Но если Риши не приносить еду, он умрёт.

– Он сам захотел стать отшельником.

– И ради чего?

– Тебе не понять… пока… Ты… ты не готов.

И тут Микаэл вспомнил о том странном монахе, которого видел около пещеры. Он рассказал Алае всё, что заметил. Во время рассказа Алая напряглась, поджала губы и не сводила взгляда с Микаэла.

– Не к добру это… – проговорила она и вышла из жилища.

День прошёл напряжённо. Микаэл помогал Алае заготавливать ветки для печи.

Ночью послышался шорох за дверьми и шёпот. Алая всегда спала в том же, в чём и ходила днём. Встала, накинула на себя покрывало и вышла. И тут же крикнула:

– Михал, сюда иди…, – она первый раз произнесла его имя, хотя и искаженно.

Микаэл выскочил и обомлел: окровавленный Додж еле держался за ствол дерева, другую руку – на уровне живота. Он тяжело дышал, откашливался с трудом и вокруг рта на тяжёлом вдохе появлялась кровянистая пена.

– Помоги, веди его в дом, – приказала Алая.

Додж молча переносил боль. Согнувшись, держась за живот, и отплёвывая кровавую тягучую жижу, Додж уже не мог держаться на ногах – он повис на руках Микаэла, подобно сломанной ветке.

Микаэл внёс Доджа в жилище, уложил на лежанку. Алая приказала Микаэлу согреть воду. Сама же вывалила на стол припасённые узелки с травами, быстро выбрала нужное.

Потом влажной тряпкой стала вытирать кровоподтёки, что-то шепча Доджу.

Додж, повинуясь, с трудом перевернулся на спину, закрыл глаза и застонал.

Алая приказала Микаэлу выйти и наблюдать, чтобы никто не приблизился к жилью.

Микаэл обошёл округу, вглядываясь в темень и прислушиваясь к дыханию ночи.

Тишина сопки, на которой было построено жилище Алаи, стала давящей, и казалось, хрустнет где-нибудь ветка – это будет похоже на гром. Так вслушивался в тишину Микаэл, вспоминая рассказ Доджа об отшельниках-монахах. Он говорил, что заточая себя, они медитируют, и времени у них почти не остаётся на земные потребности. В медитации не ощущают они ни холода, ни голода. И обостряется слух, и истончается кожа, становясь чувствительной. И слышат они, как течёт по венам кровь, а стук сердца становится основным ритмом жизни.

На горе напротив, слабо освещённая изнутри крепость мирно покоилась, не подавая признаков волнений. Будто ничего не произошло.

Холод стал пробираться до костей и Микаэл плотнее укутался в фуфайку. Скрипнула дверь, показалась Алая:

– Иди в дом. Додж уснул. А я здесь покараулю.

Микаэл покачал головой, показывая, что ещё побудет на воздухе.

– Ну, тогда я тебе одеяло вынесу.

Алая вынесла дерюжку, укрыла спину Микаэлу и присела рядом. С час посидели молча.

Тихое это было место. Может быть, самое тихое на всей земле. Так думал Микаэл. А там, в городе – суета, спешка. Все куда-то торопятся по своим земным делам. Странно, как будто это два мира: здесь и там. Там – каждый за себя. Здесь – мольба за то, чтобы там была гармония. Микаэл как очнулся, и даже не понял – мысли, пришедшие ему в голову, сами ли появились, или их наговорила сидящая рядом Алая.

– Пойдём уже в дом… – приказала, поднимаясь, Алая.

В доме печка уже прогорела. Микаэл подбросил полено и веток, сел напротив, наблюдая, как огонь охватывает одну ветку за другой. Похлебал горячей воды. И долго ещё не мог уснуть. Алая, сама без сна, завела разговор:

– Мир никто не сможет изменить… Только тот, кем он задуман. Но он тоже хитрец ещё тот! Ишь, как – руками другого наказывает, на колени ставит, харкать кровью заставляет… А тот, другой, что же это… – она вздохнула, поднялась с лежанки, подошла к Доджу, приложилась губами ко лбу.

– Маленьким он совсем был, когда его в крепость привезли. Риши тогда и не знал, что это не буддийский монастырь, а крепость иноверцев. Всё у них, вроде, как по правилам, но – по своим. Они и бунтуют, и порядки свои строят. А кто нарушает порядок – розгами могут до смерти забить. Не пущу больше Доджа в крепость. А как только Риши вернётся из своего заточения, мы подадимся в Монголию, там до Тибета совсем близко, там настоящие монахи.

– Чего же они не поделили? – спросил Микаэл, уже не надеясь получить ответ, и приучившись, что Алая не на все вопросы отвечает.

– Пустоту…

Микаэл ничего не понял, но решил лучше не переспрашивать. А Алая, погодя, продолжила:

– Путь: куда бы ты не шёл, это уже твой путь. Никто тебе его не назначает. Ты его сам выбираешь… А вот, как познать главное на пути? И что для человека главное… Вопросов нет, когда ты знаешь – куда идёшь. А если знаешь «куда», значит, уже имеешь ответ на «зачем?». Но человек почему-то не задаётся вопросом «откуда» ты пришёл… А надо бы… Все вопросы нитью связаны: «куда» всегда тянет за собой «откуда», ведь нельзя прыгнуть в океан, выйдя из леса. Нельзя надеть обувь на уже надетую обувь. Нельзя слышать ветер и своё сердце одновременно… Додж – мальчик мой, столько в жизни натерпелся, а всё идёт и идёт, сам не зная куда. Это потому, что молод он. У юности нет дороги, только поиск. …Искать можно только в юности. В зрелости нужно идти. В старости, ты уже пришёл, сядь и жди.

Она будто почувствовала вопрос Микаэла «чего ждать?».

– Мудрости. Только в юности мы выбираем – по какой дороге идти, всю остальную жизнь мы идём, останавливаемся, ждём, и – приходим. Это Риши Доджа тянет и тянет. Он-то уже знает – куда идти. А я за ними – ниточкой.

И полушёпотом Алая рассказала ещё…

Есть в крепости монах один Биён. Он не взлюбил Доджа сразу, как только тот появился в крепости. Додж – послушный мальчик, лишённый зависти, и других пороков – лени, гнева… А Биён не может пройти инициацию. Не может победить себя – нос свой всюду суёт… Всё-то ему кажется, что у Доджа каши больше, лежанка мягче… И, ишь, что удумал: решил изобличить Доджа, что он живёт с женщиной, то есть со мной… А просвещённые монахи его слушать не стали, так он решил сам отомстить Доджу – подговорил ещё двух совсем молодых монахов и Доджа забили палками…

Алая перевела дыхание и услышала, как Додж застонал.

– Потерпи, мой мальчик, потерпи, – Алая налила отвар в кружку, приподняла голову Доджа и споила питьё.

А спустя час, когда Додж уснул и стал дышать ровно, будто заключила:

– Не поймут, что монах – это не женщина или мужчина, это дух. У монаха нет ничего, и он сам никто. Он – часть истины…

Микаэл ещё долго прокручивал в голове сказанное Алаей. И возникало ещё больше вопросов. Но теперь он понял – ответы надо искать самому. Может быть, это и есть истина.

Утром выпал снег. Плотным слоем он покрыл сопки. Кое-где высовывающиеся деревья походили на расставленные по горам вешки. Крепость вдали стояла так же неприступно, как и в бесснежье, только среди белизны она теперь казалась чем-то чужеродным.

В это утро Алая дала наказ Микаэлу – идти к Риши одному. Она уже заготовила кашу, напомнила о воде, чтобы набрать её из ручья:

– Вот ещё, возьми одеяло… Если откажется – всё равно там положи.

На прохудившиеся кроссовки Микаэлу намотали в несколько слоёв тряпок и натянули сверху связанные Алаей лапти.

Идти по снегу в лаптях оказалось очень неудобно – они скользили, и шаги приходилось делать мелкие. Холод по ногам подгонял пройти эту дистанцию быстрее. Спину спасала дерюжка, которую Алая назвала одеялом для Риши. Микаэл решил занять голову какими-нибудь мыслями, чтобы не думать о холоде. И вдруг он вспомнил сон, в котором его мама назвала Микаэлом. Он ощутил запах сада, по которому он, будто мальчишка, бежит и прячется между деревьями. Он увидел мягкую траву, в которую он падает и прямо перед ним ползёт по цветку божья коровка. Она рассматривает лепестки цветка, ощущает на ощупь пальцами шершавые листики около стебля и видит совсем взрослую руку, уже не ребёнка. И вот он… в белом халате, около микроскопа… Вспомнил…

– Я всё вспомнил! Я всё вспомнил…

Микаэл от радости подпрыгнул, упал, поднялся, и странно подгибая ноги, прибавил ходу, уже совсем не обращая внимания на холод и скользящую обувку.

У ручья он набрал воды. И всю дорогу до пещеры ненасытно вспоминал всё новые и новые детали своей жизни, будто просматривал кино о себе, будто видел себя со стороны.

– Ипекакуана… – произнёс Микаэл с подчёркнутым наслаждением в голосе, – Ипе-ка-ку-ана…

Около прохода в пещеру он остановился. Прислушался. Птица перелетела с ветки на ветку, осыпался снег. Солнце за серой пеленой неба смотрелось прилипшей к матовому стеклу монеткой. Микаэл вдохнул, улыбнулся каким-то своим ощущениям и пролез в щель пещеры. Снова в нос ударил спёртый запах. Здесь было теплее, чем на воздухе. На уши как будто одели поролоновые наушники.

– Это ты, чужак? – услышал Микаэл

– Меня Микаэл зовут…

– Знаю…

– Вот цампа и вода.

– Тише говори, – спокойно произнёс Риши.

Микаэлу хотелось поделиться тем, что он только что вспомнил, кто он. Но вдруг он понял, что в таком случае, придётся рассказывать слишком много, а здесь каждый звук будто бьёт по голове, и он только и произнёс:

– Доджа хотели убить… Биён…

Риши молчал.

Микаэл был удивлён этому молчанию. И он начал думать над тем, что неужели у Риши уже атрофировалось чувство переживания. Неужели ему ни сколько не жалко Доджа, ведь он ему, как сын…

– Что ты ищещь – то и находишь… Биён найдёт своё.

Микаэл положил одеяло.

– Алая передала одеяло…

Микаэл ещё немного постоял. Глаза никак не могли привыкнуть к темноте. Ориентироваться на звук голоса Риши было сложно. Хотелось увидеть его глаза, чтобы попытаться понять.

– Не пробуй понять другого. Пойми себя… – будто прочитал мысли Микаэла Риши.

– Я только что узнал себя… – выдавил уже совсем не радостно Микаэл.

– Твой путь ещё дальний. Ты ещё узнаешь себя… Иди… Алае скажи – пусть собирается…

Микаэл всю обратную дорогу обдумывал слова Риши, и его поступки терзали понимание Микаэла о жизни его. Зачем он отрешился от всех? Какие такие вопросы он там, в заточении, пытается решить? Чем это может пригодиться людям? Неужели так можно совершенствоваться?

Дорога назад оказалась легче – тропа уже проторена, и сил как будто стало больше. До заката солнца Микаэл успел вернуться.

Алая сидела на корточках около входа в жилище. Она раскачивалась из стороны в сторону. Глаза её были закрыты. Она будто молилась. Почувствовав подходящего, она открыла глаза. Тяжёлый взгляд колоколом ударился о морозный воздух и разбился на тысячи мыслей Микаэла: «зачем она здесь сидит?», «что-то с Доджем…», «Алая не в себе»…

Микаэл рывком отодвинул Алаю, дёрнул дверь на себя и уже в жилище оторопел…

На кровати ровненько лежал Додж.

– Додж… – тихо позвал Микаэл.

Он дрожащей рукой дотронулся до неподвижного тела, от него шёл холод. Микаэл отдёрнул руку. Попятился назад.

Сколько так просидел – не помнил. Дальше, будто подталкивал его кто-то. Он затащил Алаю в дом, усадил на табурет. Она совсем промёрзла и не сопротивлялась. Затопил печь. Стал растирать Алае руки, ноги, спину. Вскипела вода, Микаэл вывалил, как это делала Алая, траву, осмотрел её всю, пронюхал, и по наитию, бросил в заварочную кружку по щепоти одной и другой травы. Силой напоил Алаю, и она будто очнулась. Сделала глубокий вдох, закашлялась, открыла широко глаза – уставилась взглядом на лежащего на кровати Доджа, и завыла.

Она выла, будто пела, тоненько тряся голосом и открывая широко рот, захватывая воздух большими глотками. Потом она упала на карачки и поползла ближе к телу. Оглаживая руками, она продолжала выть. Микаэл заворожено смотрел на Алаю. Его мысли сейчас были где-то между ней и Доджем. Он представил себе, как Алая, возможно, вспоминает сейчас всю их прожитую жизнь. Она посвятила её ему и Риши, и теперь у неё ничего больше не осталось, никого…

Тут же, около лежанки с телом Доджа, Алая провела всю ночь. А как только забрезжил проникающий через маленькое оконце свет, она поднялась.

И в этот момент входная дверь приоткрылась. На пороге стоял худой обросший длинными волосами человек. Он склонил голову и подошёл ближе к Алае. Алая подняла голову, глянула на вошедшего и уткнулась в постель, у которой просидела всю ночь.

Это был Риши. Микаэл догадался, что это он. Риши только на секунду гланул на Микаэла и направился к постели. Он подошёл к Алае, склонился и прильнул к её голове. У Микаэла навернулись слёзы. Он как будто проник в их состояние горя.