Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

Рептилион
Повесть

Часть первая

Все это началось той памятной, уже давней зимой – когда вдруг дрогнул и потек грязью ледниковый период первого десятилетия.

Он что-то предвещал, этот январь, он белел оппозиционными ленточками и дразнил надеждой – и Пинский, в летчицкой любимой курточке, припрыгивающей своей походочкой спешил вдоль замерзших бульварных пробок, балагурил в «Жан-Жаке», заскакивал в дружественную редакцию – погреться, пообмывать кости смердящему дракону и накатить, на радостях и по случаю того, что без колес…

Но в тот вечер он поехал домой загодя, и у метро зашел в «Алые паруса» – дорого, но жрать-то надо иногда!

Жены у Пинского давно не было, а последнюю сожительницу вынесло из его жизни пару лет назад, когда выяснилось, что за монтажным столом гораздо интереснее.

Сожительница попробовала поиграть чувством вины, погубленная молодость и всякое такое, но где села, там и слезла: и молодости там никакой не было, и Севино чувство вины, все, сколько оставалось, ушло в память о матери.

Она не дожила до его успеха, а огорчал ее Сева по юности глупо и безжалостно, чем сильно сократил дни, кажется. Память об этом гнила теперь в Пинском, отравляя наладившийся ход жизни, протекавшей в долгожданном признании – и в одиночестве, скрашенном обществом морской свинки и попугая.

Попка, недавний подарок друзей, был заранее обучен кричать «антинародный режим»; при этом не переставал, гад, кланяться – природу не обманешь.

Пинский взял пару салатов, плов на ужин и пару куриных ляжек на завтра, прихватил литр мангового сока – гулять так гулять! Даже и перцовки взял, клюкнуть под вечерний футбол, маленькое холостяцкое счастье.

У кассы он лоб в лоб столкнулся с другой тележкой и в размышлении, не забыл ли чего (а забыл, конечно: кефир надо было взять на завтрак), – сдал назад, поднял голову и увидел темные глаза, смотревшие прямо в него.

Женщина тут же отвела взгляд и быстро повернула к кассе, и он почти испуганно повернул следом: со стороны бакалеи уже перла тетка с лисой на голове.

Мысль о забытом кефире испарилась, как лужица в атомном взрыве.

У женщины были красивые, точно очерченные губы и нежная шея. Больше он ничего запомнить не успел. Да, губы и шея. И глаза, протопившие в нем лунку до самого сердца. Сейчас он видел только стрижку и аккуратное маленькое ушко над воротником шубки. У него свело челюсти от внезапного желания. Он ясно представил, как разворачивает эту женщину к себе, распахивает шубку…

Он даже оглянулся – не заметил ли кто-нибудь того, что произошло, – так ясно он представил себе все это. Сердце бухало по всему телу.

Она вдруг обернулась и коротко посмотрела ему в глаза, и он отдернул взгляд, а когда посмотрел снова, она снова стояла спиной. Затылочек, стрижка… Интересно, как пахнут ее волосы, подумал он. Дел на две секунды: отодвинуть в сторону тележку, сделать шаг, и вдохнуть этот затылочек, и запрокинуть к себе это лицо с губами…

Он вздохнул и громко прокашлялся – и еще с полминуты потом кашлял для конспирации. Но никто не заметил его волнения, никому не нужен был этот театр. Она выкладывала продукты на ленту – и, увидев профиль с угаданным изгибом шеи, он снова отвел взгляд.

Кассирша быстро обрабатывала товар. Сейчас возьмет сдачу и уйдет, с тоской подумал Пинский. Язык лежал во рту камнем.

Женщина протянула кредитку и начала укладывать продукты: баночка артишоков, масло, сардины, кофе… Все это – ни на миг не повернувшись навстречу его взгляду.

Ну давай, в отчаянии прикрикнул на себя Пинский, давай уже скажи что-нибудь, тупица! Уйдет ведь сейчас.

– Странно, – сказала женщина. – А что пишет?

У нее был мягкий голос с хрипотцой.

– Неверный пин-код.

У Пинского счастливо перестукнуло сердце.

– Сейчас! Я же записывала…

Женщина начала копаться в сумочке, но ничего не нашла и спросила, подняв голову:

– А сколько там?

– Одна тысяча сто семьдесят три рубля двадцать копеек, – отчеканила кассирша. Пинский взмолился, чтобы денег не хватило, и их не хватило.

И тогда он сказал как можно спокойнее:

– Могу я вам одолжить?

Брюнетка даже не повернула головы.

– Евро возьмете?

Кассирша сложила губы червячком.

– Ну хорошо, – сказала женщина, – я оставлю это и это… Так – хватит? Вот: восемьсот пятьдесят…

– Слушайте, – сказал Пинский, проклиная пыхтевшую сзади «лису». – Ну возьмите вы деньги! Триста рублей, ерунда. Отдадите потом…

Женщина наконец подняла на него глаза, и Пинского обдало дрожью: нет, не показалось.

– А то как же вы без артишоков!

Она не улыбнулась, но ничего не сказала.

– Пробивайте все вместе! – решительно сказал Пинский кассирше, подвигая своих куриц. Женщина сделала протестующий жест, потом качнула головой:

– Спасибо. Я отдам.

Хрипловатая волнующая трещинка была в ее голосе.

– Обязательно, – обрадовался Пинский. – С процентами!

Он расплачивался, проклиная медленную сдачу, а женщина перекладывала продукты в пакеты. Потом уже он возился со своим пакетом, а она ждала чуть в стороне. Пакет не разлеплялся, пальцы дрожали.

Проклятье с этими пакетами, сказал он. Давайте я помогу, предложила она – и разделалась с ними в два счета, и протянула ему. На руке у нее было обручальное кольцо. Тонкие красивые пальцы, аккуратные лунки маникюра. Он снова задохнулся от желания, представив эти пальцы на себе.

– Не мужское дело – пакетики, – сказала она.

– Да уж.

– Спасибо! Вот: пятьсот рублей и двадцать евро…

Рука с деньгами закрывала сюжет.

– Хороший курс, – сказал он, хватаясь за соломинку.

Она наконец улыбнулась.

– Ну перестаньте, – сказал он, – мне же приятно! Сто лет не угощал девушек артишоками!

Бесцеремонный от отчаяния, Пинский положил ее пакет в свою тележку – и покатил к выходу. Женщина шла чуть сзади, на теплом расстоянии. Он украдкой глянул на нее: она смотрела перед собой. Смотрела сосредоточенным взглядом человека, решающего в уме арифметическую задачу.

За дверью ударил в лицо холодный ветер. Ужас, сказал он. Бегом. И быстро скатил тележку по пандусу, за угол.

Прижав подбородок к груди, он укутывался поплотнее, пытаясь найти зацепку для разговора. Она запахивала шубку, подымала воротник, прятала глаза… Время загустевало вокруг них, слова были только выдохом и значили не больше клочьев пара изо рта. Вы на машине? Да. Где она? Вот эта. Неплохо. Да.

– Десять рублей за то, что положу продукты в багажник, – сказал он.

– У меня нет десяти рублей, – ответила она, посмотрев вдруг прямо в глаза Пинскому внимательным неулыбчивым взглядом.

– Тогда не положу, – сказал он, не отводя глаз от ее, темных.

Нежные губы были приоткрыты, глаза смотрели в него, не отрываясь… Сейчас получу по морде, весело подумал Пинский и сделал шаг вперед, навстречу этим губам.

Мир исчез и вернулся откуда-то через минуту.

– Ах, так? – хрипло сказала она, отдышавшись. – Ах, так?

И шагнула к нему сама.

Не было ни мыслей, ни чувств – ничего, кроме благодарного организма. Пинский лежал, слушая, как сильно и счастливо бьется сердце. Организм рассмеялся, выбрасывая последние протуберанцы энергии…

Лежащий вспомнил путь до этой постели, лифт, ее руки и губы, и это небывало поднимавшееся из моря цунами, и ее крик, и колючий взрыв в собственном затылке…

Он только сейчас услышал шум воды в ванной – и расплылся в неудержимой улыбке, ощутив, что хочет ее снова. Пинский лежал теперь, ожидая, когда стихнет душ, и когда тот замолк, повел сладкий отсчет: вот она вышла из ванной, вот вытирает тело…

Но она все не выходила, а вышла уже одетая и подкрашенная: проводишь?

Он был уязвлен: обычно он уходил от женщин сам; обычно удерживали – его.

– Погоди…

Она присела на самый краешек кровати. Он подался к ней, взяв за локоть, почувствовал мягкое тепло через ткань джемпера.

– Нет-нет, – сказала женщина, – мне пора.

И встала, и он отпустил руку, растерянный.

– Ты очень хорош, – сказала она уже в дверях, и это уязвило его еще сильнее. Его оценили, надо же. Он получил зачет, и он уже в прошлом. Ах, ты!..

Пинский вскочил, укрываясь простыней, и через секунду был возле нее.

Они возились у косяка, хрипя и извиваясь, голый и одетая, в гибриде вольной борьбы и грязного танца, и он успел прийти в отчаяние, прежде чем добрался до невидимого тумблера и переключил его, и сопротивление стало участием. Уже союзниками они снова упали на кровать, и она сама пыталась содрать с себя шкурки-одежки, и он шептал жадные грубости, и снова волок ее по каким-то темным коридорам, и все это было еще слаще, чем в первый раз…

– Хорош, да? – переспросил он, когда их наконец размагнитило и они отвалились друг от друга. Она хрипло рассмеялась, возвращаясь в сознание.

– Ну что? Вторая попытка уйти? – спросил он минуту спустя. Это был намек на то, что ей пора в ванную. И это была месть, да. Легкая мужская месть.

– Что: уже всё? – уточнила она. И он расхохотался, и они снова начали обниматься, уже нежно.

Когда она вышла из душа, полуодетый Пинский сидел, уставившись в плазму, где по зеленому полю бегали красные человечки. Прости, сказал он, – «Манчестер» играет… Я ж фанат.

А я за «Челси» болею, ответила она.

Он хмыкнул: так ты враг! Ага, ответила она, враг. И, присев на ручку кресла, повернула его голову от экрана к себе и поцеловала. Он пытался совмещать, косясь в телевизор, но она властно закрыла ему глаза рукой.

Рискуете, девушка, сказал он и начал ловить губами прохладную ладонь. Потом провел пальцем по джемперу, от ключицы к соску. По ее телу пробежала дрожь, и все пошло на третий круг. Уже с закрытыми глазами она нащупала в его покорной руке пульт – и щелкнула, выключая, но промахнулась кнопкой.

– …многонационального российского народа, – громко сказал Владимир Владимирович Путин. – Всех тех, кто считает нашу Россию своей страной…

Пинского аж подбросило.

– Блин! Мудака убери!

Она вскрикнула от неожиданности.

– Дай сюда! – крикнул он.

– …на благо ее будущего, – успел сообщить Путин, и Пинский, вырвав пульт, вырубил наконец телевизор.

– Так импотентом можно сделать! Ты что?

Женщина стояла в нескольких шагах и терла ушибленное запястье.

– Прости, – сказал Пинский. – Просто я видеть его не могу.

Повисла странная тишина. Потом гостья перестала тереть запястье и сказала:

– А я могу.

– Что?

Пинский смотрел, не понимая.

– Мне – нравится – Путин! – раздельно произнесла женщина.

– Да ладно, – скривился Пинский. – Иди сюда…

– Дурак, – сказала она. – Психопат белоленточный. Все вы психопаты!

– Что?

– То самое, – коротко ответила незнакомка и вышла в коридор. Она одевалась.

Пинский не мог поверить, что это не розыгрыш. Он еще не встречал людей, которые любят Путина. Он думал, что все они живут в телевизоре и питаются от розетки. Он сидел, тупо глядя в мертвую плазму.

Попка, очень кстати, прокричал про антинародный режим. В прихожей жжикнула молния, потом вторая: гостья надела сапожки. И, уже одетая на выход, отчеканила, зайдя в комнату:

– Клоуны! Повылезало изо всех щелей… Революционеры! Власти захотелось?

– Эй, – крикнул он, вскочив, – полегче на поворотах!

– Я тебе не «эй», – ответила она. – Навальному экай.

– Так, ладно, закрыли тему!

– Мы все темы закрыли, – сказала она.

– Да?

– Да!

Они стояли у дверного косяка, от которого только что отправлялись в свое второе путешествие, – стояли и кричали друг на друга, размахивая руками. Она была в шубке и на каблуках, он в трусах и рубашке, но полноценному диалогу это не мешало.

Иди трахайся со своей Собчак! Причем тут Собчак! Идиотка! Кто идиотка? Ты, кто же еще! Нафаршировали голову дрянью! Путин ей нравится! Да, Путин! Уродина! Я? Он! Он нормальный мужик! Козлина он, твой Путин! Да вы ему в подметки не годитесь, болтуны! Урод конченый! На Лимонова посмотри! Причем тут Лимонов? Иди целуйся с Лимоновым. Дура! Болван! Ну и катись, спи со своим Путиным! Я найду, с кем спать! Да я не сомневаюсь!

Последнее он прокричал уже в спину.

Она хлопнула дверью.

В ответ Пинский несколько раз пнул ящик для обуви и еще долго ходил по квартире – хромая, всплескивая руками, стуча ладонями по голым ляжкам и громко дебатируя с мебелью.

Обмякшие забытые курицы тухли помаленьку у входной двери.

Отлично, сказала она себе, отдышавшись. Отлично.

Сиреневый BMW стоял у торца блочно-панельного дома, возле обширной помойки, напротив глухих гаражей. Триллеры тут снимать, а не личную жизнь устраивать. Ладно, проехали.

Буквализируя мысль, она отъехала метров на сто, остановилась за трамвайными путями, приоткрыла окно и закурила. Что это было, вот это все? Ее потрясывало – от холода и раздражения, но не только от них, конечно.

Королева сходила на блядки в народ, вот что это было. Хорошо хоть инкогнито.

«Королева»… Она вспомнила тоскливые пейзажи детства, коробки заводских корпусов, вид из окна, район с нехитрым названием Вагонка… Never more. Ее дочь будет смотреть на другие пейзажи. Уже смотрит.

За постылым уральским фотоснимком память выволокла наружу похороны отца, суглинок могилы, рухнувшие небеса проклятого дня. Он даже не успел понять, кому перешел дорогу. Потом расстрелы в подъездах стали обыденностью: либералы делили страну… Путин им не нравится. Уроды. А этот – истерик, а? И ведь маленький, плюнь – задавишь. Рюкзачок, бородка-щетинка… Разночинец, сучонок мелкий. Но – глаза…

Серые эти глаза, пробившие ее с первого удара, снова заставили сердце обвалиться. Прокуренный горький рот, ласковые руки… Черт, а?

Она усмехнулась, вспомнив, что назвалась ему Юлей. Юлей звали подругу, донимавшую в фитнесе рассказами о своих похождениях, и чужое имя вовремя соскочило с языка. Вот «Юля», будем считать, и отдалась сходу похотливому самцу из очереди.

На свежее воспоминание тело отозвалось истомой, и хозяйка сиреневого BMW, просунув бычок в окно, откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза…

И вздрогнула от телефонной мелодии из сумочки. Как вовремя!

– Да, милый. Привет. Да все нормально, голос как голос. Веселюсь, вовсю веселюсь, пользуюсь моментом! А не надо оставлять женщину одну… Подаяние вот в магазине просила, Христа ради. Забыла пин! Да новая карточка просто. Все уже в порядке, дорогой, – как ты? Лельке звонил?

Закончив разговор с мужем, Ольга Сергеевна Булыгина, женщина из VIP-класса, посидела еще пару минут, сдвинула рычаг автомата и аккуратно вырулила на дорогу.

– Не обращай на меня внимания, – объявил Пинский. – У меня депресняк.

– У меня тоже, – сказала Соня.

Они лежали рядом; он – глядя в потолок.

То, зачем Пинский лег, он кое-как сделал и теперь пытался скрыть раздражение, разрывавшее ему нутро, – раздражение на Соню, но больше на себя, конечно.

– Ты видел эту Поклонную? – спросила она и перегнулась через него, стряхивая пепел в стакан у кровати.

– К черту, – коротко ответил Пинский. Он не хотел говорить, и думать тоже не хотел. А главное – не хотел лежать рядом с Соней.

«Поклонную» он, разумеется, видел и даже снимал их поганый митинг (аппаратуру еще хотелось продезинфицировать после больных на голову), но депресняк его накрыл не от митинга…

– Да, ужас-ужас, – вздохнула Соня. – Это объявление войны! – повторила она прочтенное с утра в фейсбуке.

Пинский стиснул зубы.

Соня говорила о политике, чтобы не говорить о них самих: тут консенсуса не выходило. Все ее попытки объявить их пересыпы романом натыкались на стремительное отупение Пинского. Пару раз Соня предпринимала отчаянные демарши, но их Пинский переносил уже совершенно стоически: просто переставал приезжать.

И хотя в этот раз он позвонил сам, но с самого начала был чем-то раздражен, а в постели, где все было налажено давным-давно, раздражился уже нескрываемо. Он чего-то хотел от нее, и Соня не понимала чего и пыталась помогать, да все невпопад…

Он стоял в дверях, не попив даже ритуального чаю. Сказано же – депресняк, и взятки гладки!

– Не обижайся, – глядя вбок, буркнул Пинский, коротко тронул, не погладил даже, Сонино плечо и вышел вон. Еще через полчаса он заходил в «Алые паруса». Заходил – в четвертый раз за неделю…

В первый раз он еще пытался убедить себя, что пришел за едой, но, шаря охотничьим взглядом по просекам зала, сам усмехнулся детскому самообману.

Пинский стоял, глядя на кассу, возле которой уже неделю обитал призрак женщины в шубке. Потянул носом воздух, где ею не пахло, и вышел обратно на мороз, кинув привычный взгляд вбок, за угол пандуса…

Там, где они целовались, было пусто.

Домов, в которых могла жить хозяйка такого авто и такой шубки, было вокруг не так много – не из Бибирева же она приехала за своими артишоками!

Он высматривал cиреневый BMW, заранее тоскуя от безнадежности этой затеи: такие машины у тротуаров не стоят. Подземные гаражи у них тут, охрана, шлагбаумы… Забаррикадировались.

Болван, да? – переспрашивал Пинский февральскую тьму, переставляя копыта по заледенелому тротуару. Болван? То, что вырастало в нем, еще не имело названия…

Дни до возвращения мужа Булыгина провела в странной маете. Воспоминание о прокуренных губах настигало ее в самые неподходящие секунды, и она замирала посреди переговоров по маркетингу. И, поворачивая по стрелке на своем светофоре, судорожно сглатывала от мысли, что через триста метров есть другой поворот, – ведущий к блочно-панельному дому с зассанным подъездом и исцарапанным лифтом, с узким коридором у вешалки, возле которой он делал с ней то, что хотел.

И это было то, чего хотела она.

Однажды она проехала свою стрелку и, шалея от отваги и идиотизма, повернула к его дому, но тут же в ужасе нырнула в боковой проезд, и задворками выбралась к себе, и забилась в норку, и с перепугу напилась.

В последний одинокий вечер она решила зайти в «Алые паруса» – и вдруг испугалась, и сама разозлилась на себя за этот страх: что за ерунда! Из принципа пошла именно в «Паруса», и сердце ее оборвалось, когда увидела у кулинарии невысокого человека с рюкзачком.

Дернулась назад, вперед. Не он, с облегчением поняла через секунду – и с тоской подумала: не он. И остановилась, застигнутая врасплох этой тоской.

Муж приехал усталый, и, заботливая cверх меры, она накрывала ужин, втайне радуясь его усталости. Но он предложил: выпьем? И они выпили вина, а когда она загружала потом посудомоечную машину, похлопал ее по попке, и все в ней сжалось от ритуальной привычности этого жеста.

Она долго лежала в ванной, дольше нужного приводила себя в ночной вид. Войдя в темную спальню, мышкой скользнула в постель и, вытянувшись, успела с облегчением подумать: спит. И разрешила памяти вернуть ласковые требовательные руки, и, бесшумно вдохнув, запрокинулась и закрыла глаза…

И чуть не вскрикнула от испуга, когда почувствовала на себе тяжелую руку мужа.

Когда он закончил, она без единого слова снова ушла в ванную.

Пинский щелкнул «мышью» и перетащил квадратик эпизода в начало: это будет эпиграф. Он посмотрел монтажный стык, чуть протянул черное поле паузы, придушил окурок в пепельнице, откинулся в кресле, разминая шею… Он был доволен.

Посреди работы наступал момент, когда замысел окаменевал, интонация уходила и все начинало казаться фальшивым… Поколупавшись, как в прозекторской, он переставал резать по мертвому – и брал паузу, ожидая, когда вернется дыхание. Ждать иногда приходилось неделями.

Но в этот раз чутье вело его единственным путем, и по сердцебиению Пинский понял, что это будет хорошо. Горько, смешно и остро, как он умеет. Без единого слова закадрового текста, только интершум жизни…

Промаявшись полтора десятка лет после ВГИКа, Пинский набрел на документальную делянку случайно и сразу понял: вот оно! Он нашел свой способ речи. С тех пор ему никто не был нужен: техника давно умещалась в рюкзачке, а монтажный стол стоял дома.

Пинский собирал отснятые куски, с холодком в сердце угадывая предстоящее… И чем отвратительнее становилось время, тем это было лучше для будущего фильма.

О промоушене можно было не беспокоиться: после тишайше-ядовитой ленты про здешнее православие он проснулся знаменитым. Кино со скандалом сняли с эфира. С тех пор его звали в Амстердам и перестали пускать в Останкино. Оттого-то друзья и обучили попку кричать про антинародный режим, остряки…

Пинский вдруг понял, что страшно голоден. Голова не варила совсем: сел он за монтаж засветло, а дело шло к ночи. Забитая пепельница – не замена куску мяса; хорош на сегодня, решил он. Продышаться на холодке, поужинать. Благо пробок нет – можно и на колесах, в центр, мигом…

На улице Пинский увидел снег и внезапные звезды на ясном небе, увидел женщину, заходившую в подъезд, вспомнил другую, темноглазую, растворившуюся где-то здесь кусочком сладчайшего сахара. Вспомнил себя, болвана без штанов, кричавшего на нее в прихожей дурным голосом, и радость от хорошей работы разом вытекла из души. Тоска стояла там теперь тухлой водой.

Как все глупо, подумал Пинский. Потом он обнаружил себя стоящим возле обледеневшего гаража, с ключами в руке. Рука тоже замерзла – кажется, он простоял так не одну минуту…

Он был самец без самки. Эта простая мысль почему-то не приходила ему в голову раньше, а теперь пришла во всей безжалостной простоте. Он вспомнил, что хотел прогуляться, подышать. Передумал, надел шерстяные перчатки и начал открывать гараж. Жить не хотелось, но есть хотелось страшно. Он почти терял сознание от голода.

Кусок мяса, думал Пинский, шпаря по пустой автостраде на импортном «козлике», большой кусок мяса и пара стаканов вишневого сока! А там что-нибудь придумаем и с жизнью.

Из спасительного ресторана грохотало музыкой, и это сразу Пинскому не понравилось. Дорогу перегородил неуютный амбал и буркнул одно слово:

– Корпоратив.

– Что, и поесть нельзя?

– Корпоратив, – повторил амбал, глядя поверх Пинского.

– Ч-черт… – Он выдохнул, пытаясь сообразить, где бы тут достать калорий. Он был уже согласен на «Крошку-картошку», только сразу. Пинский спустился со ступенек и пошел к перекрестку, но вдруг остановился и вернулся назад.

У входа в ресторан стоял сиреневый BMW.

Она вышла из веселого ада наружу; она выпила лишнего сегодня, и не по случаю годовщины компании: просто решила напиться – и легко справилась с поставленной задачей…

За ней увязался этот Харитонов. Едва появившись в дирекции, он начал как-то очень усердно дружить. То ли подбивал клинья к ней, то ли через нее прокладывал гать к высокопоставленному мужу, Булыгина так и не поняла, да ей и не нужно было.

Но сегодня кавалер явно на что-то нацелился: прилип, и весь вечер рассказывал анекдоты, и все время норовил коснуться. То за плечико приобнимет, то проведет рукой по спинке. И раз за разом оказывался ближе, чем стоит подходить к женщине, которая не смотрит тебе неотрывно в глаза…

Булыгиной самой было интересно: даст она ему сегодня по морде или не даст? И она не останавливала его, проверяя себя. Потом вдруг поняла, что действительно даст. Прикинула последствия – да никаких, собственно. И уже в сантиметре от того, чтобы испробовать маникюр на холеной морде, притормозила, решила быть мирной, как агнец.

– Вам нравится меня касаться? – спросила она, подняв на Харитонова свои темные глаза, подогретые тремя бокалами вина. Толстоватый кавалер подавился анекдотцем, стал серьезен, поправил очки, немного подумал и ответил глубоким театральным голосом:

– Да.

– А мне не нравится, – сказала она, не отводя глаз.

– О, пардон, – не сразу ответил Харитонов. Она не шевелилась, дожидаясь, чтобы он сам убрал руку с ее спины.

– Юлия! – негромко окликнул кто-то.

– Пардон муа, – натужно проворковал Харитонов и убрал руку. «Ну то-то», – подумала она.

– Юля! – сказал тот же голос, и Булыгина вдруг поняла, что это имеет к ней отношение. И в следующую секунду поняла какое.

– Вы ошиблись, – сухо сказал Харитонов небольшому человеку в летчицкой курточке, стоявшему поодаль.

– Да? – Прохожий продолжал внимательно разглядывать Ольгу.

– Отойдите, – брезгливо сказал ему Харитонов. – Два шага назад сделайте.

– С какой стати? – весело поинтересовался человечек, переведя на него взгляд светлых глаз.

– Мне позвать охрану?

– Зовите, – пожал плечами человечек. – Добрый вечер! – повернулся он снова к Ольге.

– Идемте, – Харитонов взял Булыгину под локоть, мягко увлекая к дверям, но она резко вырвала руку:

– Отстаньте!

– Что?

– Оставьте меня в покое!

И повернулась к подошедшему:

– Добрый вечер.

– Как интере-есно… – протянул Харитонов и, притворно хохотнув, направился к дверям. – «Юлия…», – сообщил он недоумевающему амбалу на входе. – Юлия, а? – послышалось уже из-за дверей.

Они остались вдвоем.

– Что вы тут делаете? – спросила она.

– Поесть хотел, – ответил Пинский.

Булыгина усмехнулась.

– Как корпоратив?

– Отлично!

– Элита нации? – уточнил Пинский.

– Запишите мой телефон, – быстро ответила она.

Он разом потерял весь форс и засуетился, добывая мобильник из-под неудобной молнии.

– Да… Сейчас!

У него даже сел голос.

Потом Пинский медленно повторил цифры.

– Да?

– Да.

Он нажал на клавишу, и у нее в сумочке зазвякало.

– Это я, – сказал Пинский и улыбнулся, почти счастливый.

– Да, – сказала она. И уточнила:

– Меня зовут Ольга.

Они говорили отрывисто.

– Я позвоню, – сказал он.

– С двух до трех. Завтра. Нет, в понедельник.

– Хорошо.

В проеме шумного света появилась крупная дама в мехах и молча уставилась на них. Пинский, отвернувшись, начал изучать колесо ближайшего «мерса».

– Элеонора Владимировна, все хорошо, – весело сказала Булыгина.

– Я рада, – звучно ответила дама и, помедлив, вернулась в ресторан. Взрыв музыки налетел и откатился. Они снова были вдвоем, даже прохожих смыло.

– Стоять! – сказала Булыгина.

Пинский остановился.

– Стою. – И попросил. – Поцелуй меня.

Она отшатнулась, хватанула ртом воздух и быстро пошла к дверям.

Они возились у вешалки, повторяя пройденное, закрепляя материал. Теряя куски одежды, добирались до постели… Жадная сила, которая обнаружилась в ней еще в первый раз, у подрагивающей, медленно ползущей стенки лифта, теперь окрепла и обрела ясные черты.

Пинского раздевали и брали – так, как считали нужным. Он плыл широкими гребками по теплой реке, по течению… Она властно руководила им, открывая буквальное, бесстыжее значение этого глагола.

На каком-то повороте этой реки он попытался взять инициативу в свои руки, но она с протестующим хрипом вернула его на свой маршрут. Она знала, чего хотела. И, когда добилась своего для себя, блочно-панельный дом пробило протяжным криком.

Потом она лежала с открытыми глазами, глядя в стенку. Лежала почти без сознания, с вытекшей прочь энергией, и он почувствовал, как к горлу подкатил комок яростного, давно таимого желания. Теперь она была в его власти. Прислушиваясь к этому сладкому чувству, он положил ей руку на лицо, и она, как ягоду, взяла губами его пальцы.

Но пальцы сползли к горлу и чуть сжали его.

– Юля, да? – спросил Пинский.

Она рыбой хватала воздух, и губы искали его.

Он брал ее по-хозяйски, вертя как куклу, и она уже не кричала, а выла, вдавленная в подушку неожиданно сильной рукой.

– Путин, да? – шептал он в улиточку уха. – Ах ты, сучка…

Потом они лежали рядом, мокрые, мертвые сладкой смертью, и она приподнялась на локте и со всей силы вмазала Пинскому по лицу. И он рассмеялся. Она ударила снова, и он схватил эту руку – и поцеловал.

Они лежали теперь, глядя друг другу в глаза, как впервые.

– Хочешь, я включу телевизор? – спросил наконец он.

– Вот сволочь, – сказала она.

– Ага, – подтвердил он.

…Ее фирма оказалась кремлевским пиар-агентством.

Пинский выяснил это сразу, в ночь случайной встречи у дверей ресторана. Услужливый интернет вывалил предсказуемую дрянь подробностей: Газпром, Сочи, политконсалтинг…

Утром он нашел ее в фейсбуке – не поленился продраться через полусотню однофамилиц! – и, задыхаясь от ненависти, полдня изучал этот сраный бомонд. Академия госслужбы, банки, госкорпорации… Твари. Рассмотрел мужа. А-а, ну да. Этого и следовало ожидать. И дочка в частной школе в Блэквуде… А нам, значит, Путин!

Расчесывая рану, он погрузился в злорадные «комменты» по поводу сдувшейся Болотной и с трудом удержался от того, чтобы влезть в этот торжествующий гадюшник со своей рогатиной.

Пинский почти ненавидел ее, но хотел от этого еще сильнее. Желание густело от воспоминаний о ее надменной выволочке, ее сапожек ценой в две мамины пенсии, презрительных «постов», ее «френдов», хозяев жизни… Гладкая самка, думал он, ну погоди у меня. Еле дожил до назначенного звонка.

О встрече они договаривались ровными голосами.

Привет, сказал он – и замешкался, не зная, как назваться. У них не было имен друг для друга: он и Юлей-то ее не называл в тот первый вечер, обходились без имен.

Привет, сказал он, это я. Привет, ответила она ровным голосом. Какие планы, спросил он. Угадай. Ты приедешь? Да. Когда? Пауза. Завтра в три, напомни квартиру. Двести шестнадцатая, восьмой этаж.

Пауза.

В три, да? Да.

Она прикоснулась пальцем к экрану, завершая разговор, и огляделась. Да все в порядке – кто тут мог чего слышать? Она заранее ушла из офиса и сидела в итальянском ресторанчике за углом. Белый айфон на кремовой салфетке, стакан апельсинового сока, Челентано, обеденный перерыв. Любовь? Какая любовь? Она выписала себе витамин для организма, и пускай он не воображает лишнего!

Она возьмет свое, вот и все. Приедет и возьмет свое!

И она приехала и взяла свое – а потом брали ее. Брали, как девку, ни о чем не спрашивая, кроме одного:

– Путин, да? Путин?

И терпкий запах табака шел от подушки, в которую она была вдавлена.

Потом она ударила его и услышала в ответ счастливый смех. А потом лежала у него на плече, уже слабо понимая жанр, в который попала.

Он тоже ничего не понимал.