Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

Часть вторая

Черно-белый молодой Бельмондо садился в открытую машину и резко брал с места… Камера отъезжала наверх-назад, раскрывая панораму, и Песоцкий с замиранием сердца подумал, что такого кадра в фильме не было. Да это же неизвестный дубль Годара!

Потом он сам оказался оператором, едва успев удивиться этому обстоятельству, потому что кран с камерой продолжал медленно взлетать. Стало страшновато. Кабриолет вымыло из кадра, внизу проплывали поля, рассеченные сельской дорогой; блеснул изгиб реки. Было уже очень высоко; таких кранов не бывает, подумал Песоцкий и в ту же секунду почувствовал пустоту под ногами, опасный наклон тела и собственный вес, неумолимо тянущий к земле.

Бухнуло сердце, и он открыл глаза, еще чувствуя игольчатое покалывание в ступнях.

Ого. Вот это да.

Песоцкий лежал, медленно возвращаясь в реальность.

Она состояла из очередного дня, наливавшегося светом за шторой, – со знакомой ящеркой на перилах террасы, с немецкой семьей в соседней хижине, с морем, исправно приходившим из ночной самоволки, с мохнатой ногой пальмы у ступенек и детскими голосами на пляже.

Реальность состояла из него самого, лежащего на большой постели, – живого, не разбившегося… Но какой красивый был кадр!

Песоцкий еще полежал немного, дегустируя сладко-щемящий вкус улетевшего сна, а потом повернулся на бок и снова закрыл глаза, чтобы додремать.

Он открыл глаза совершенно выспавшимся. Полежал, отбросил одеяло и мягким рассчитанным движением попал ногами в новые шлепанцы. Дошлепал до ванной, умылся, отфыркиваясь. Муравьиная дорожка за умывальником работала бесперебойно – два десятка черненьких энтузиастов выкладывали точный прямой угол у душевой перегородки; два десятка других шарашили навстречу по тому же маршруту. У них был вечный аврал.

Вечный аврал был и у Песоцкого, еще недавно.

Он надел свежую майку, натянул хулиганские шорты с морским коньком на причинном месте, захватил со столика на террасе солнечные очки и побрел на завтрак.

Экипировался Песоцкий наутро после исчезновения чемодана, съездив еще разок к причалу с банкоматами. Много ли нужно в тропиках?

Много.

Нужна цепочка пальм, плавно уходящая вдоль линии прибоя, и эти лодки на грунте, среди мелкого барахла, оставленного отливом, и груды камней вокруг… Нужны мальчишки, стоящие на камнях с удочками, и медный кругляк закатного солнца, и блещущий свет утренней глади… Уже доедая дежурный кусок арбуза, Песоцкий хмыкнул, вспомнив о чемодане. К стойке портье он не подходил пятый день. Найдется – сообщат…

Блаженная невесомость овладела им не сразу. Сначала досада еще вспухала глупым атавизмом, и мозг, как обезглавленная курица, еще порывался куда-то бежать, что-то делать… Но делать было – нечего. Даже телевизоров тут не было, чтобы никакие breaking-news не могли отвлечь постояльцев от смены света и сумерек, медленного поворота божьего реостата…

Все повторялось, и завораживало повторением, и напитывалось каким-то тайным смыслом.

Песоцкий давно вызубрил голыми ступнями пятисотметровую линию прибоя. Можно было выйти из моря с той стороны каменной гряды, на полоску следующего пляжа, можно было даже поплыть на катере и часами пялиться на рыбок, но это ничего не меняло.

Воспоминания брели за ним по мелководью; воспоминания пили с ним коктейли и ложились спать рядом… И весь дежурный аттракцион очередного дня – прокаленный песок, и джазок под камышовым навесом, и прохладная невесомость над коралловой грядой, и супчик на веранде – not spice? – yes… – и дневной сон в прохладном бунгало, и вечерний сеанс в широкоэкранном кинотеатре заката, в старом деревянном кресле у костровища – весь этот пятизвездочный аттракцион был только оболочкой для тоски, прочно заселившейся в душу Леонарда Песоцкого…

Он вытерпел все – приходы в гинекологическое отделение, больничный парализующий запах, подло внимательные взгляды теток-санитарок… Побитой собакой сидел под окнами, в чахлом скверике, на пыльных строительных плитах. Иногда за облупленной рамой маячили другие женщины – они видели его и наверняка говорили ей, но она так и не подошла к окну.

Приручивший этот нежный цветок внимательной легкостью, он пытался вернуть Марину тяжелым измором – и ненавидел себя.

Он вез ее, безжизненно послушную, из больницы на улицу Строителей. Марина не отрываясь смотрела на ползшие мимо пейзажи, восковая рука лежала в его ладони, это было нестерпимо унизительно, и он сам убрал руку. Таксист исподволь разглядывал в зеркальце этот прозрачный сюжет. Потом она вдруг обернулась и посмотрела Песоцкому в глаза – долгим внимательным взглядом, без вражды или нежности; словно на незнакомый предмет. Рассмотрела и снова отвернулась.

В квартире, как зверек, она нашла себе угол на диване и забилась туда с учебником. Она глядела в этот учебник, не листая, и ложилась тут же, не раздевшись: просто сворачивалась клубочком… Он укрывал ее одеялом, и она каменела, когда его руки касались ее плеч. Он собирал что-то поесть – она приходила на кухоньку и медленно ела. «Спасибо». Он попытался что-то сказать – умоляющий жест заставлял его замолкать на полуслове.

На второй день она заговорила сама – ровным голосом. Спросила про маму. Наутро приготовила завтрак. Ответила встречным движением пальцев на касание его руки… Вечером он поймал ее взгляд и не поверил глазам: она улыбалась кривой, почти виноватой улыбкой.

Она пыталась вернуться в прежнюю жизнь – и не могла.

Ночью он попытался ее обнять – просто, по-человечески… И Марина снова завыла, как тогда, в чужой квартире на Речном.

Что-то было надорвано окончательно – он с ужасом понял это через несколько дней. Его прикосновения, от которых она счастливо теряла сознание совсем недавно, теперь одеревеняли ее. Как будто какой-то злой волшебник вынул нутро из дорогого пианино – клацай теперь, дурак, по пустым деревяшкам…

Через две недели Марина ушла насовсем.

Он сидел на кухне над выдранным блокнотным листком: «Ничего не получится. Прости». Даже почерк у нее стал другим.

Но во сне, где Лёник был молод и свободен, он заставал ее над этой запиской, и она поднимала глаза и откликалась на его осторожную ласку – и были слезы, и губы к губам, и затопляющая вернувшаяся нежность, и счастье сбывшейся жизни…

И пробуждение жизнь спустя в одиноком бунгало, и тоска безымянного дня за светлыми окнами.

На завтраке Песоцкому коротко отсалютовал хозяин отеля. Водянистые глаза зафиксировали подопытного постояльца, и тот сыграл смиренное отчаяние, воздев руки к небесам. Месье понимающе улыбнулся: кожа на черепе натянулась, потом поднятые брови образовали забавную кукольную складку.

Он кучковался с группой соотечественников. Обрывки диалога долетели до понимающих ушей Песоцкого: чья-то женитьба и развод, покупка виноградника…

– Когда ты все успел? – светски поинтересовался месье Боннар.

– Пока ты наводил глянец на людоедов, – ответил толстяк в панаме.

Под взрыв хохота остроумец приятельски стучал Боннару по узкой спине. Тот растянул улыбкой тонкие губы:

– Людоеды тоже люди.

Новая волна хохота накрыла террасу. Не смеялся только сам месье.

Песоцкий вышел на берег. Жара плыла над песком – кофе можно было варить в этом песке. Море вяло плескалось в колбе полудня. Молодая женщина склонилась над чем-то, и ребенок опасливо выглядывал из-за бережной руки.

– Вы не знаете, что это?

На песке лежала большая медуза. Песоцкий не знал, как она зовется по-английски – и ответил:

– Не трогайте ее.

– Это опасно?

– Не очень. Но лучше не трогать.

Женщина улыбнулась, выпрямившись, и Песоцкий вздрогнул: это была Марина! Море еще два раза плеснуло летаргическим плеском, прежде чем он прогнал этот морок…

Незнакомка смотрела удивленно, и смущенный Песоцкий, отвернувшись, быстро вошел в море.

Чувствуя взгляд в спину, он тремя пригоршнями охладил грудь и плечи и побрел к линии горизонта. И упал в прохладу, приходя в себя. Как же она похожа на Марину, эта женщина! Те же очерченные губы, глаза, линия шеи…

На Марину – пятнадцать лет назад.

Она была тогда замужем за своим первым.

Так и называла потом, искривляя усмешкой нежный рот: мой первый. Чистый Мастроянни, металлургический банкир-красавец несколько лет был предметом зависти московской тусовки, пока в одночасье не канул с концами, оставив на память о себе опустевшие активы. След его потерялся на Пиринеях, и мало похожие на Мастроянни братки, партнеры мужа, пришли к Марине… И тогда она позвонила Песоцкому.

Он не видел ее к тому времени уже несколько лет. Что-то мстительное шевелилось в груди, когда он шел на эту встречу. Песоцкий ей понадобился! Надо же!

Мстительность вылилась в географию; заставил приехать к нему, через весь город: очень много работы! Встретились в ресторане через дорогу от чертова останкинского куба, под розовой надувной рекламной свиньей…

Марина изменилась – она повзрослела и стала совершенно неотразимой, и бешеная ревность рысью прыгнула на грудь Песоцкого. От вчерашней студентки шел свет той спокойной красоты, которая лишает речи.

Все оказалось серьезней, чем он думал. Марина смеялась, пряча унижение, но в глазах стоял ужас: в те годы за такие штуки закатывали под асфальт безо всяких метафор. Один из кредиторов, широких взглядов человек, выразил готовность зачесть в счет недоимок саму Марину…

Она быстро перестала делать вид, курила одну за одной и нервно ломала зубочистки: партнеры мужа произвели на нее сильное впечатление.

Наутро человек-звезда Песоцкий, через своих кураторов, в одно касание вышел на человека, представлявшего разом и прокуратуру, и тех, кого прокуратура ловит. Мясистое лицо, внимательные глаза, знание конкретики. Они пили вискарь и дружили навек. Больше он не видел этого человека никогда.

Через пару дней где-то там, на неведомых дорожках, ситуацию перетерли и разрулили. На Марину была наложена посильная дань – и гарантирована безопасность.

Она покорно кивала и курила, курила… Сидя в останкинском садике под розовой свиньей, Песоцкий передавал условия, цепенея от преступного желания. Близость этой опозоренной женщины ударяла ему в голову. Благородный Зорро, отбивший ее у бандитов, он был готов принять нежную благодарность посреди этих металлургических прерий. До стиснутых зубов, до воя он хотел ее – вот такую, с дрожащими губами, сломанную, беззащитную…

На прощание Марина подставила щеку. Вдохнув родной запах, Песоцкий с помутившимся сознанием скользнул к губам. Она отшатнулась и быстро пошла к своей «тойоте».

Песоцкий открыл глаза.

– Гуд мо-орнинг…

Тайка смеялась – он снова уснул во время массажа.

Песоцкий натянул штаны, дал чаевую бумажку и вялыми ногами прошел в бар… Сердце стукнуло приятным перебоем, напомнив о женщине на пляже.

Когда утром Песоцкий выходил из моря, их глаза снова встретились – и задержались на ту самую секунду, предвестницу сюжета. Песоцкий успел сканировать волнующую линию ее груди и шеи, он чувствовал ее взгляд, когда вытирался, – и сам втянул живот, расправил плечи.

Теперь, стоя c арбузной тарелкой в руках, Песоцкий на всякий случай снова втянул живот – вдруг она где-то рядом? Обвел глазами бар, лодку под навесом… Женщина читала, лежа под деревом. Песоцкий сел за столик, доел кусок, вытер арбузные руки о лицо, а лицо полотенцем. Потом поднялся и как бы в рассеянности вышел на берег. Добрел до воды, ополоснулся, охладил темечко…

Ее пацан валялся на кромке моря, перебирая ракушки.

– Привет! – сказал Песоцкий.

– Привет, – ответил белобрысый. Лет ему было пять-шесть… А может, семь? Детей у Песоцкого не было; не от чего было ему мерить этот сладкий щенячий возраст, и привычная вина-тоска вползла в сердце. Их сыну было бы сейчас – двадцать три.

– Как дела? – спросил Песоцкий.

– Отлично. Смотри! – Витая ракушка лежала на ладошке.

– Красота! – заценил Песоцкий.

Он знал, что мать мальчика смотрит на него сейчас, и, подождав секунду, поднял голову. Да, она смотрела. Черт возьми – и глаза, и губы ее…

Песоцкий махнул рукой, и незнакомая женщина махнула в ответ.

Незнакомая?

Надо следить за выражением лица, подумал Песоцкий. Идя в бар по горячему песку, он краем глаза поглядывал в ту сторону и подстерег новый взгляд. Зеленый свет горел на этом светофоре, и Песоцкий легко искривил маршрут.

– Хороший день!

– Отличный, – сказала она.

И легко села на пляжной циновке, подобрав тонкие щиколотки. Он присел в теньке, в двух шагах.

– Леонард.

– Хельга.

Ладонь была маленькой и чуть влажной, а пальцы длинные. У Марины тоже были длинные пальцы. Длинные и ласковые. Песоцкий стиснул зубы и медленно перевел дыхание – почти как тогда… Почти.

За вычетом жизни, которая тогда была впереди.

Тот главный перехват дыхания, ту секунду он хранил в себе уже тридцать лет: как тот скупой рыцарь, вынимал по ночам из сундука и протирал, освежая чудесный блеск…

На «Бауманской» был тот «сейшен» – сейшен это называлось в те годы… – и повода уже не вспомнить, и у кого дома это было… Просто гуляли, потому что молодые! Первый курс, Оленька Жукова, Женька Собкин, погибший потом так глупо в Питере под колесами пьяного финского трейлера… Или это был чей-то день рождения? А вот же – вымыло из памяти, только и запомнилось, что кухня, наливка, салат оливье – колбаса крупными кубиками – и какой-то зануда все пытался петь, пока у него не отобрали гитару, а потом кто-то заблудился и долго не мог найти дом, и все ржали как подорванные и кричали в трубку дурацкие ориентиры, а потом Филиппов сказал: стой у аптеки, я сейчас

И через пять минут вернулся с Мариной.

Она была совсем закаменелая от холода и смущения, села с краешку. Родинка на нежной шее, губы… Лёник, жарко споривший с Собкиным о происхождении Вселенной, потерял мысль и засбоил на полуслове.

Приехала в Москву на каникулы, будет поступать в иняз – все это, выцепленное из застольной болтовни, сразу укрупнилось в голове у Лёника. Он понимал почему-то, что каждое слово имеет отношение к его жизни.

Потом она сбежала на кухню – помогать хозяйке с чаем. Он через головы выбрался из своего диванного угла, и прокрался следом, и примостился на подоконнике, готовя остроумный текст. Но ничего не придумал и сказал:

– Здравствуйте. Я Леонард…

Он протянул ей руку, и она так смешно – по-комсомольски – протянула свою, и, прежде чем успела сказать «Марина», он уже знал, что она будет его женой, – навсегда, насовсем! Первое же прикосновение взорвало мозг. Вот, казалось бы – замерзшая маленькая ладошка, а Лёника пробило электричеством, аж вынуло позвоночник!

Он не успел спросить ее телефон, когда рядом возник бдительный долговязый Филиппов – Марина была как бы его девушкой (по крайней мере, так считал он сам).

– Песоцкий, девушка занята! – полушутя громко предупредил этот кретин, и Лёник с радостью увидел гримасу, пробежавшую по ее лицу. И спокойно ответил:

– Занята – скажет.

– Чего-о? Филиппов надвинулся, и Песоцкий с наслаждением толкнул его в грудь со всей молодецкой силы. Кретин улетел в коридор, сгребая конечностями табуреты и пальто с вешалки, и Песоцкий пожалел, что Филиппов не успел его ударить: тогда бы он убил его с полным правом.

Любовное электричество напоило Лёника дивной силой – на глазах у этой девушки он мог бы сейчас разметать китайскую народную армию. На грохот выбежали из комнаты, началась миротворческая суета, но Лёник уже успел поймать тепло в серых с ободком глазах.

Наутро он позвонил прямо из-под ее дома. Счастливый день сиял ослепительным светом и скрипел снежком. Лёник уже много часов не мог ничего делать – не мог заниматься, есть, дышать… Он наменял полкило двушек и ровно в одиннадцать крутил телефонное колесико у метро «Спортивная».

Она выскочила из подъезда в пальто нараспашку. Не в силах ничего говорить, он всучил ей три махровые азербайджанские гвоздики. Через пять секунд они целовались у телефонной будки.

Песоцкий доживал день в ожидании вечерней встречи.

В сущности, все было решено между ним и этой Хельгой в ту секунду, когда он чуть придержал ее ладошку и длинные пальцы ответили едва заметным дополнительным прикосновением. Он знал этот язык наизусть и волновался привычным волнением.

В должном месте опустилось в залив солнце, зажглись огни, дотлел день; ресторан на песке, давно изученное меню, привычный планетарий над головой… Песоцкий ждал женщину, и, когда она появилась из темноты, сердце его снова оборвалось и голову затуманило утренним мороком.

Это была Марина тех солнечных лет. Это она шла из прошлого босиком по песчанику, с туфлями в руке, в платье, обтекавшем грудь и бедра… Бороться с мороком не было сил – только плыть вслепую сквозь эту ночь, пить дурацкое счастье…

Он встал и сделал шаг навстречу.

– Привет, – сказала она.

Сказала по-английски, и Песоцкого полоснуло как бритвой по горлу.

– Привет.

Женщина села напротив, и он незаметно сбросил выдохом назойливый шлейф ее духов.

– Он только уснул, – сказала женщина. – Не хотел меня отпускать. Ревнует!

И рассмеялась резковатым смехом.

Это была Марина – без колокольчика в голосе, без родинки на шее, уложившая спать маленького чужого сына, говорящая на плохом английском, крутящая курортный роман, пахнущая отвратительно сладкими духами и не знающая, что она Марина.

Шестерни реальности рвали в клочья кисею галлюцинации.

– Почитайте эту книгу, – сказал Песоцкий. – Это интересная книга.

Хельга улыбнулась и взяла меню.

Вот и ладно, решил он. Не думать. Доплыть до постели, а там разберемся. Толстая свеча красиво оплывала в блюдце. Родное лицо мерцало в свете китайского фонарика – похожее, как бывает похож портретный грим в кино. Как бы сделать, чтобы она молчала?

– Я выбрала.

– Отлично, – сказал он бодрым голосом.

– Салат из креветок и белое вино. Вот это, «Семильон». Я уже пила его здесь. – Хельга снова рассмеялась.

Не задумываться, уговаривал себя Песоцкий, не брать в голову, проскочить этот ритуал поскорее! Страусиные приседания с кредиткой в клюве… Он махнул рукой, и хозяин-таец поковылял к их столику. Песоцкий продиктовал заказ, хозяин ушел, поклонившись, и приковылял с вином.

– За этот вечер! – сказал Песоцкий, чувствуя, как плохо играет плохо написанную роль.

– За этот вечер… – подняла свой бокал Хельга.

Пьеса продолжалась, и он накрыл ее руку своей:

– Я хочу вас попросить об одной вещи.

Рука была приятно-послушной.

– …Давайте сыграем в одну игру.

Та, что сидела напротив, кивнула.

– Давайте помолчим. Не будем ничего говорить, вообще. Просто – берег, ночь, мужчина и женщина… Даже без имен. Ладно?

– О’кей, – сказала она и рассмеялась. – Так романтично…

Челюсти свело у Песоцкого от этой романтики. Он отвернулся.

Тонкие пальцы послушно лежали в его руке, полузнакомое лицо мерцало в свете свечи и фонарика. Сейчас я повернусь, загадал Песоцкий, и здесь будет Марина… Сладко-мучительная складка губ, закрытые глаза. Ленька, прошептал ее голос, Ленька… Да, крикнул ее голос, да, да, да! Ветер выл в трубе, метель металась за стенами натопленного сруба, и в темноте пахло деревом, красками – и ею… Ты такая, шептал он, зарываясь в ее волосы, такая… Твоя. Твоя.

– I feel good when I am with you, – услышал он. И открыл глаза, и увидел за столиком чужую женщину с бокалом белого вина. И соврал в ответ:

– Me too.

Таец уже нес салаты.

Когда в темноте они шли по песчанику к ее бунгало, ему было уже хорошо на самом деле. Он обнимал красивую женщину, чуть прижимая ее к своему бедру, и, прикрыв глаза, он дышал ее волосами. В первый раз их губы встретились еще в ресторане, когда она вставала из-за столика… Едва войдя в темноту, они приникли друг к другу по-настоящему.

Сколько ни выпил Песоцкий, подогревая фантазию, он знал, что это всего лишь незнакомая туристка, и будоражил себя близким эндшпилем этой игры. В постель, скорее в постель! Он по-хозяйски провел ладонью по шелковой спине и не стал останавливать руку. Хельга рассмеялась и теснее прижалась к плечу. Вот и отлично! Красивая разведенная телка с ребенком. Скопила алименты, прилетела за теплом и впечатлениями, чтобы было что вспомнить потом в своих гетеборгах…

Будут тебе впечатления, думал Песоцкий, сдерживая животный рык. Он был на хорошем взводе.

В постель, а там – чем черт не шутит, вдруг в этих изгибах явится Марина, хоть на секунду! Какому языческому богу пасть в ноги, чтобы вымолить еще раз ту ночь! Дорожка уже сворачивала к бунгало Песоцкого, и он повторил хозяйский заход руки сзади и шутливо подтолкнул Хельгу к крыльцу. Она поймала его смелую руку, остановилась, поцеловала ее и сказала:

– Нет, милый, сегодня мне нельзя.

Песоцкий мгновенно рассвирепел. Бабские штучки! Он попытался пойти напролом, но она отстранила его с внезапной трезвостью.

– Нет. Сегодня это невозможно. Завтра, Леон… Завтра, непременно.

И добавила – просто, как о салате из креветок:

– Я ведь тоже хочу. Завтра!

И подставила щеку парализованному от ненависти Песоцкому:

– Спасибо за чудесный вечер!

Через двадцать минут Песоцкий сидел в баре «Гудини».

До этого он успел садануть сандалиями в стены своего бунгало, пнуть бесполезный двуспальный станок с извечным лотосом на подушке и громко, по-русски, выговориться про всех шведских шлюх и их шведских месячных. О том, чтобы уснуть, речи не было, и, выйдя прочь, он снова двинул в темноту. Маршрут он уже знал.

В «Гудини» Песоцкий влил в себя большую чашку двойного черного кофе и с решимостью Шварценеггера направился к бармену. С каменным лицом потребовал девочку. Бармен, та самая щеголеватая гнида с полосками-усиками на скуластом лице, кивнул с полным бесстрастием и что-то крикнул наверх.

Вместо давешней лолиты на зов вышла бывалая тайка с отвисшими грудями и надкушенным яблоком в руке. Песоцкий скрипнул зубами, но вариантов уже не было – он должен был сейчас же кого-нибудь трахнуть, иначе его разнесло бы тестостероновым взрывом по всему острову.

Он вынул две заготовленные тысячи.

Ноу, сказал бармен, улыбнувшись, – это стоит две с половиной. В злобе Песоцкий выдрал из кармана еще пятисотку, и тайка, грызя свое яблоко, кивнула в сторону лестницы.

В комнате размером с платяной шкаф она быстро вылезла из юбки и жестом показала Песоцкому на матрац на полу. Никакой кровати тут и не было. Дрожа от желания и отвращения, Песоцкий разделся и лег; тайка пристроилась рядом и начала свое рукоделие. Несчастный хотел участвовать, но о его желаниях тут никто не спрашивал: шел оплаченный процесс. Немножко поерзав на Песоцком для порядка, тайка жестом подняла клиента с матраца, а сама встала на четвереньки и оглянулась: можно.

Через две секунды она начала дежурно постанывать, отчего у Песоцкого наконец пропала потенция.

В приступе ненависти он крепко схватил тварь за загривок и вжал ее в матрац. Она вскрикнула по-настоящему и попыталась вырваться, и вот тут-то Песоцкий вмиг возбудился – и с хрипом завершил оплаченный процесс.

Он отвалился и не сразу открыл глаза. Шлюха, уже в трусиках, грызла яблоко, стоя у окна. Песоцкому вдруг почудилось, что она и не переставала его грызть все это время, и к горлу подкатила тошнота. Тварь крикнула что-то вниз, сутенер ответил, и она громко рассмеялась…

Быстро одевшись, клиент сбежал вниз – и, пряча глаза, рванул в темноту.

Он вылил на себя флакон шампуня и долго стоял под душем, смывая позор последних часов. Потом оделся и снова вышел в ночь, чтобы продышаться перед сном и хоть мало-мальски человечески закончить идиотский день. В баре, сгорбившись над стойкой, сидел человек. На лысом черепе играл блик света.

– Мое почтение, – сказал Песоцкий по-французски.

Сидевший резко обернулся, и Песоцкий ясно увидел ужас в водянистых глазах. Потом лицо месье Боннара вернулось в привычную ироническую складку.

– А-а, это вы.

– Доброй ночи.

– Так себе ночь, – было ему ответом. – Простите, вы – …

– Леонард, – напомнил Песоцкий.

– Да-да, конечно. Составите мне компанию, Леонард? Я тут напиваюсь.

– С удовольствием, – согласился Песоцкий.

– Прошу. – Боннар указал на стул рядом. – Я пью ром. Для вас?

– Ром, отлично.

Месье кивнул бармену, и куски льда упали в стакан. А и напьюсь, решил Песоцкий. Пропади все пропадом.

– А чемодан так и не нашли, – сказал вдруг месье Боннар со странным удовольствием в голосе. Песоцкий всмотрелся и увидел, что собеседник его уже крепко пьян.

– Не нашли.

– Вот, – нравоучительно сказал месье. – Интересно, да?

– Ничего интересного.

Боннар поднял выразительные брови и пожал плечами: неинтересно так неинтересно. И снова принялся сосать из своего стакана. Бармен поставил такой же, полный, перед Песоцким.

– Вы из России, – уточнил Боннар, насосавшись.

– Да.

– Путин, – понимающе усмехнулся Боннар.

– Еще Чехов, – ответил обиженный Песоцкий. – Толстой, Чайковский, Эйзенштейн…

– Да-да, конечно, – согласился Боннар. – А сейчас – Путин.

– Сейчас да, – хмыкнул Песоцкий.

– И чем занимаетесь, если не секрет?

– Я? Выдумываю всякую всячину.

– Вы сценарист?

Песоцкий кивнул.

– Надо же…

Боннар дососал из стакана и молча двинул его вдоль стойки. Бармен поймал взгляд хозяина, и кубики льда снова зазвенели о стекло.

– Хотите сюжет, господин сценарист?

Тут пожал плечами уже Песоцкий.

– Сюжет! – объявил ночной собутыльник и значительно поднял палец. – Герой – некто месье Дельма. Политтехнолог, выпускник Сорбонны, очень успешный господин… вот вроде вас.

Месье изобразил в сторону Песоцкого поклон и икнул.

– Пардон…

– Сделайте одолжение, – скривился напрягшийся Песоцкий.

– И вот этот Дельма полетел как-то в Африку… Угадайте зачем.

Песоцкий снова пожал плечами.

– Наводить глянец на одного людоеда, – раздельно сказал собеседник, и Песоцкий замер, вспомнив обрывок утреннего разговора на террасе.

– Людоед был очень богат, – продолжал лысый господин. – Вам приходилось встречать богатых людоедов?

– Приходилось, – заверил Песоцкий.

Боннар засмеялся нехорошим смехом.

– Ну да… Так вот. Наш отличник сделал этого людоеда президентом одной долбаной африканской страны, полной всякой чудесной херни. Ну там… нефть, руда… Раньше всем этим владел другой людоед, и мы его аккуратно поимели на выборах под флагом борьбы с коррупцией, за независимость этого славного африканского народа от грабительских межнациональных корпораций. Знакомы ли вам эти волшебные слова?

– Знакомы, знакомы.

Боннар снова заквохтал пьяным смехом и погрозил Песоцкому пальцем.

– Ага-а!.. Продолжаем сюжет! В процессе сотрудничества господин Дельма вошел в деловые отношения с группой перспективных людоедов и немножко разбогател на тамошних рудниках… Ближе к выборам денег они не считали.

Песоцкий, как говорят немцы, был одно большое ухо.

– Все это – только завязка… – предупредил хозяин отеля и замотал в воздухе рукой, безуспешно вспоминая имя. Песоцкий подсказал.

– Да! Так вот, Леонард: прошло четыре года, и людоеды снова позвали господина Дельма поработать. Предложение пришлось очень кстати, потому что он только что развелся и жена на память о десяти годах совместной жизни откусила от него здоровенный кусок. Вы женаты?

Песоцкий кивнул.

– Убейте ее до развода, – попросил Боннар.

Песоцкий кивнул.

– Стало быть, новое предложение… Отлично! Наш герой потребовал предоплату, и они перевели всю сумму! Сумму я вам не скажу, и даже не пытайтесь совать свой длинный нос в чужие счета…

Боннар заговорщицки похлопал собеседника по коленке и снова значительно поднял палец.

– Но! Внимание, мой друг: поворот сюжета…

Он торопливо втянул горючее из стакана: рассказ не терпел отлагательств.

– За два дня до вылета на свои предвыборные копи господин Дельма заболевает. В лежку! Температура под сорок, волдыри по телу, смерть на пороге. И непонятно, что это, – врачи врут каждый свое. Ни о каком полете в Африку, как вы понимаете, речи нет: выжить бы. Он и выживает – в одну ночь температура рушится на четыре градуса. Ощущение такое, что вынули скелет, – не можешь налить себе стакан воды. Засим у господина Дельма безо всякой химии вылезают все волосы из башки…

Человек, наклонившись, пошлепал себя по продолговатой лысине и рассмеялся тоненьким смехом:

– Вообще все!

Еще трясясь от смеха, жилистый втянул в себя новую порцию рома и посмотрел на Песоцкого горящими глазами.

– Но – про что этот сюжет, спросите вы? А вот про что. На второй день этой напасти г-н Дельма позвонил своему лучшему ученику и передал ему африканский заказ. Ученик был в теме, и он подумал: Жиль должен справиться! У людоедов все было тухло: они сидели у власти четыре года и успели наворотить дел – но с той стороны работали дилетанты, и шансы были… Шансы были…

Боннар замолчал.

Пустая тропическая ночь лежала вокруг. Бармен бросал заинтригованные взгляды: он не понимал по-французски. Месье сидел неподвижно, глядя сквозь бутылочный ряд на барной полке, как будто не было здесь никакого Песоцкого и разговора не было.

Он заговорил так же внезапно, как замолчал.

– Жиля зарезали прямо в аэропорту, среди бела дня. Большим ножом для разделки мяса. Он умирал двое суток в каком-то сраном лазарете, без обезболивающего, без ничего. Наши узнали обо всем только через неделю – там ничего было не понять, такое началось… Посольства эвакуировали. Военное положение, трупы на улицах, мародерство… Пропади они все пропадом, обезьяны! – крикнул Боннар.

Он подался вперед и заговорил шепотом, как будто кто-то мог их подслушивать.

– А болезнь в один день как рукой сняло. Понимаете? Проснулся г-н Дельма как новенький, только лысый. Живой, посреди шестнадцатого аррондисмана. Как будто кто-то снял его с доски – как пешку, перед самой жертвой, – и переставил на другую доску.

Дотлевали угли на костровище, ночь застыла на безнадежной середине. Бармен тревожно глядел из своего угла. Песоцкий молчал.

– Как вам сюжет? – осведомился Боннар. Воспаленные глаза смотрели цепко.

– Сильный сюжет, – помедлив, ответил постоялец. – Но не хватает последнего поворота…

– А вы молодец… – усмехнулся месье. – Простите.

Он слез с табурета и отошел отлить. Вернулся на боевое дежурство у недопитого стакана, глотнул из него и сказал:

– Вот вам поворот.

…В той заварухе правящие людоеды победили людоедов из оппозиции и, сожрав их, начали озираться. И вспомнили, что политтехнолог не приехал, а, взявши деньги, прислал вместо себя мальчишку. И они решили, что он решил соскочить. Что контактировал с теми – и знал о будущей резне. И они потребовали деньги назад. Политтехнолог объяснился, но ему не поверили. Да и денег уже не было: ими господин Дельма откупился от бывшей жены… ну, не только ими, но – неважно! Не было у него тех денег!

Но главное: не было и господина Дельма – ни в Париже, нигде… Его сняли с доски. Он должен был умереть, и он умер. А жил и учился дышать заново совсем другой человек: некто Андрэ Боннар. Лысый, как коленка, владелец отеля у черта на куличках… Вот, кстати, и денежки…