Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

Часть вторая

С февраля в ее рабочий график вошли дневные отъезды на переговоры.

Пинский маялся, как наркоман, с утра наматывая круги по квартире, в ожидании дозы, без которой уже не мог.

С порога они набрасывались друг на друга в странной молчаливой игре, где каждый знал свою роль назубок. Страну за окном колотило, зимняя эйфория свободы выдыхалась, и сырой воздух пустел темной дырой будущего… Время неотвратимо сползало к апатии, крови и удушью, и только в постели на восьмом этаже жизнь хорошела от раза к разу, и бодрый попка, всегда не вовремя, кричал про антинародный режим…

– Сучка, – шептал ей Пинский, – в третий раз хочешь, да? В третий?

И его тайная гостья говорила – «да».

Но однажды, уже на середине пути, голая, она оттолкнула его и не далась, заставив самого лечь на спину, взведенного и подыхающего от желания. И медленно достала из сумочки причиндалы, которые он видел только в кино. Он рассмеялся и дал себя привязать, и она ласкала его, но не пускала.

– Давайте познакомимся, – прошептала она наконец, нежно сжав его яйца. Он взвыл от ярости и похоти. – Пинский Всеволод Павлович?

Фамилию он назвал ей однажды сам, уточнив с усмешечкой: почитаешь в Википедии… Она и почитала. Мелкий с рюкзачком, да он у них в заводилах! Известный документалист, призер фестивалей в Лимасоле и Амстердаме… В 2006 году подписал обращение «Путин должен уйти»…

– Вы чего-то хотите, Пинский? – спросила она, лаская его, раскинутого иксом на клеточке постели.

– Да…

– Громче, – голосом учительницы попросила она.

– Да!

– Очень? – уточнила она.

– Да!

– А чего вы хотите, Пинский? – спросила она и прикоснулась губами к его шее. – Наверное, революции?

– Гадина!

– Револю-юции, – сладко повторяла она, путешествуя грудью вдоль прогнувшегося тела. – Вот как хорошо… Это, наверное, так приятно… револю-юция…

– Гадюка, возьми меня! – взмолился распростертый на постели.

– Вы хотите не революции, Пинский? – удивилась она и, наклонившись, провела язычком по его животу. Он взвыл, подавшись к ней бедрами.

– Тс-с… – сказала она. – Тихо. Значит, меня, да?

– Да.

– Меня?

– Да!

– Это хорошо, Пинский… Это сейчас… Только скажите: «Путин – наш президент».

– Тварь! Гадина!

– «Путин – наш президент», – напомнила она.

– Что ты делаешь? – простонал Пинский.

Она положила ладонь ему на лицо, и он, покорный, взял губами ее пальцы.

– Ну вот и славно, – согласилась она. – Не хочешь, не говори.

И, легко встав, ушла в ванную.

– Гадина! – кричал он на весь дом. – А-а-а! Иди сюда, гадина!

В общем, им было хорошо.

А потом они, конечно, попались – но до этого случилось нечто поважнее…

Муж снова улетел в Лондон; она планировала лететь вместе с ним, но вдруг обнаружился завал на работе, и Булыгина осталась, практически безутешная оттого, что не увидит дочку…

Завал она легко раскидала в полдня, а потом уехала на какую-то встречу, и с половины шестого в мягком сумеречном свете сиреневый BMW всё стоял у глухих ворот парка, напротив блочно-панельного дома за трамвайной остановкой.

Свет мерк и становился цепочкой фонарей вдоль темного шоссе, а BMW все стоял, врастая в пейзаж…

Измучив друг друга, они смертельно проголодались, а холодильник был уже пуст. Пойдем поедим, сказал он, или я умру. Не надо, сказала она. Не надо умирать, у меня на тебя планы. И рассмеялась своим хриплым смехом, от которого у Пинского открывалось второе, третье и восьмое дыхание.

Они вышли во влажную тьму. Она семенила, спрятав глаза; ни в какой не в шубке, конечно, – на шубку косились у этих блочных панелей, и конспиративный малахай с капюшоном был выкопан из глубин шкафа.

Они нырнули в полупустой шалман за углом – чем хуже, тем лучше: здесь не могло быть знакомых. Они забились в угол и обжигались супом, а потом он рвал зубами мясо, а на стенке ровным голосом гладкой красавицы говорила плазма: Владимир Путин уверенно победил в первом туре, набрав 54 % голосов…

– Сделайте погромче! – попросила Булыгина, светло улыбнувшись. Пинский протестующее замычал и замахал руками, отгоняя официанта от плазмы.

– Животное, – сказала она. – Настоящее животное.

Он поднял глаза, посмотрел в ее, снова темневшие желанием, и спросил:

– Трахнуть тебя прямо здесь?

– Попробуй, – сказала она.

– И пробовать нечего, – сказал он. – Сейчас доем и трахну.

– Я жду одну минуту, – сказала она.

– Не уложусь, – промычал он сквозь смешок.

– Минута пошла, – без улыбки ответила она и встала. – Потом запру дверь.

И он давился мясом, и ронял вилку, выбираясь из-за стола, и путался в занавеске перед туалетами…

И вот там, за дверью с каблучком, в тесной кабинке с запахом хлорки, это и случилось впервые. За миг до волшебного взрыва в мозгу Пинский почувствовал вдруг, что у него свело руку, и увидел эту руку на женском затылке.

Рука была стянута панцирем, скрючена и когтиста.

Четыре когтя намертво обхватили самочью шею, и самка вскрикнула от боли, и сам Пинский захрипел каким-то новым хрипом…

Из туалета раздался пронзительный женский крик, и тут же другой, протяжный. Менеджер, тяжеловатая брюнетка в черном костюме, обменялась взглядами с охранником у входа, и тот подошел к занавеске.

Пинский тяжело дышал, привалившись к двери, и косился на руку. Рука была скрючена, но это была уже человеческая рука. Женщина стояла к нему лицом, и в темных глазах пульсировал испуг. Она коснулась своей шеи и посмотрела на пальцы.

– Прости, – сказал он.

Она посмотрела на его руку, и он инстинктивно спрятал ее за спину.

– Все в порядке, – сказал Пинский.

– Что в порядке?

– Прости, – повторил он.

Его потрясывало.

– Уйди, – сказала она. – Уходи.

Справившись с брюками и дверной защелкой, Пинский вышел и наткнулся на охранника. Дверь быстро щелкнула за его спиной. Отвернувшись, Пинский начал тщательно мыть руки. Отражение охранника торчало в зеркале.

Помня про руку, Пинский прошел с каменным лицом и сел за столик. Попросил счет. На него смотрели все – официанты, менеджер, пара посетителей у окна… Вынув кошелек, Пинский занялся поиском несуществующей скидочной карты. Пальцы дрожали. Он был плохой актер – это было ясно еще во ВГИКе…

Она появилась в идеальном порядке в одежде, только воротник костюма был поднят. Она шла по проходу, и это было похоже на показ мод, потому что смотрели все.

Молча одевшись под жадными взглядами дюжины глаз, они вышли на улицу. На улице тоже шли молча. У освещенной витрины, по-прежнему не говоря ни слова, она взяла его руку и рассмотрела ее. Он стоял покорный, смотрел вбок.

– Я позвоню, – сказала она уже у машины. – Иди.

Он постоял еще и побрел к подъезду, осторожно проверяя о ладонь подушечки пальцев в кармане куртки…

Харитонов узнал Пинского сразу – и похолодел от странного счастья. На ловца и зверь, опаньки!

Он уже два месяца занимался «белоленточниками». Невидимый, сидел на оппозиционных сайтах и писал подробные релизы в Администрацию, привычно намечая слабые точки. На пухлых губах играла брезгливость профессионала. Все они – вообще все, включая работодателей, – были для него инфузориями под микроскопом.

Его забавляла мысль, что любого из этих говорунов он мог бы, при ином раскладе, сделать президентом, а мог опустить на самое дно. Иногда, как шахматист, он мысленно переворачивал доску и делал пару ходов за другой цвет, усмехаясь тому, как поворачивается и ход партии…

Харитонов был отменный политтехнолог, что отражалось в смете, – но ему хотелось к алтарю, туда, где авгуры орудуют с потрохами… Вот где он показал бы настоящий класс!

Пинского он увидел в ролике, посвященном освобождению храмовых танцорок, – тот чего-то нес про свободу, дурачок.

Харитонов всмотрелся: вау… неужели?

Запустил ролик еще раз: ну да, он самый! Дружок Булыгиной. И голос…

Воспоминание об эпизоде у ресторана сложило губы брезгливой ижицей. Харитонов помнил все оскорбления, которые были ему нанесены, и никогда не торопился с возвратом, помня, что месть – это блюдо, которое подается к столу холодным. Рано или поздно звезды встанут так, что не надо будет и напрягаться. Недавно река времени вынесла ему труп врага юности…

Вот и тут – само приплыло. «Юлия», говорите?

Предвестие хорошей охоты посетило Харитонова – о, тут будет во что поиграть. Ну-ка, ну-ка…

Он даже запел, углубляясь в поисковик.

Булыгина не позвонила, и Пинский позвонил ей сам, но она не сняла трубку.

Уже три дня, посреди спасительной рабочей суеты, она цепенела от воспоминания о пропахшем хлоркой туалете, когда на пике наслаждения, растопыренную лицом в стену, ее пробило каким-то новым разрядом, и в крике-сполохе она ясно увидела себя рептилией – гибкой и сильной крокодилицей, намертво сцепленной в соитии. И в ту же секунду почувствовала, как в ее шею входят когти. И закричала в голос, уже от страха.

Потом все схлынуло, как ничего и не было, но на шее остались багровеющие улики, и самец прятал руку и отводил глаза. Потом они молча шли вдоль витрин с манекенами, и она знала его тайну, а он ее тайны – не знал…

Следы не проходили, горели под шейным платком, и неотвратимо разгоралось под углями темное желание. Она боялась этого желания, но знала, что однажды решится. Она должна была испытать это превращение еще раз…

И когда он позвонил снова, Булыгина сняла трубку.

– Давно хотел спросить: как дела у Всеволода? – спросил Харитонов.

Он возник рядом совсем незаметно.

– Какого Всеволода? – Ее голос дрогнул, и Булыгина сама поняла, что сфальшивила. Сладкие шрамы загорелись под костюмом – памятью о превращениях в прокуренной постели, кожаное мягкое тело заныло от внезапного зова.

Уже вторую неделю, найдя друг друга снова и уже ничего не стыдясь, они сплетались рептилиями на восьмом блочно-панельном этаже – она и ее великолепный самец.

– О-ольга… – укоризненно протянул довольный Харитонов и даже рассмеялся.

Ее вспыхнувший взгляд сказал ему гораздо больше, чем он надеялся узнать, когда покатил этот пробный шар.

– Да-а… – произнес он чуть погодя, вздохнув. – И что же нам с этим делать?

Кое-что к этому времени Харитонов сделал сам. Например, вышел на одного служивого человека, бравшего работу на дом, и нанял его следить за одной девушкой. Личная жизнь, знаете ли… Служивое лицо, побитое оспой, кивнуло безо всякого интереса. Личная так личная.

Через пару дней под капот сиреневого BMW попала неприметная коробочка, ставшая точкой GPS на экране компьютера.

Каждый день, в районе половины четвертого, точка намертво вставала у границы парка и не двигалась около двух часов. Узнать, где проживает Пинский Всеволод Павлович, 1970 г. р., тоже было делом техники. Там же, у парка, и проживал, разумеется.

– И что же нам с этим делать? – мягко поинтересовался Харитонов.

Она посмотрела на него с открытой неприязнью.

– Нам – ничего.

Харитонов закаменел.

– Некошерно получается. Нехорошо… Ай-яй-яй. Замужняя дама…

Он улыбался, но глаза были злыми. Жалко, я не ударила его тогда, подумала Булыгина, а вслух весело сказала:

– Дурак.

Но опасность оценила реально и вечером сыграла на опережение. Со смехом, между прочим, рассказала мужу, как бегут договариваться с Кремлем вчерашние бунтовщики: и тот, и эта… А еще, сказала, есть там такой Пинский… ну, документалист… неважно… общие знакомые в фейсбуке, мир тесен… Так этот герой сопротивления, смех и грех, вышел на нее – тоже ищет ходы назад!

Муж усмехнулся: голод не тетка, сейчас они все к нам побегут. Как, как фамилия?

Она похолодела.

– Пинский.

Булыгина не думала, что его это заинтересует. Она хотела вбросить легенду на случай провала – и отползти. Но мужа заинтересовало.

– Это который – «нехристь»?

– Ну да.

– Смешно, – согласился Кирилл и качнул руководящей головой, усмехнулся. – Ну что: найдем работу человеку… Мы ж не звери.

За окном стояли серые сумерки, и это было их время – давно отмеренное время, конспиративные полтора часа. В это ущелье умещались хриплая возня у вешалки, раздевание донага, прорезание новых, уже желанных черт, падение в постель – и там уже окончательное превращение в пару гибких и сильных тварей.

Исчезал мир, где бывают мужья, митинги, монтажные стыки, рекламные контракты и Путин, исчезала сама память об этом мире. Иногда они не доживали до постели людьми и ползли в нее, сметая хвостами стулья, забирались на раз и навсегда разложенный диван, распарывая обивку лапами и протирая дорожку кожаными животами.

– Слушай, – сказала она однажды, уже вернувшись в человеческий облик. – Я хочу тебе что-то сказать.

Он курил, рассматривая свою руку, постепенно терявшую чешуйчатый покров, и рука замерла в воздухе. В былые годы и от других женщин за таким предисловием следовало, бывало, сообщение о беременности, но все оказалось еще хуже, и сигарета успела стать цилиндриком пепла.

– Ч-черт, – пробурчал он. – И что?

– Не дергайся, – ответила она. – Просто надо быть осторожнее.

Но у самой сердце обдало холодком: она рассказала ему о Харитонове, но словом не обмолвилась о разговоре с мужем, о том, что сама назвала его имя…

– Я позвоню.

Она думала залечь в тину и осмотреться – и четыре мучительных дня прожила в человеческой шкуре, в воздержании и наваждении. Запах дивана, протертого их кожей, преследовал ее, смешанный с их новым запахом, и она косилась на зеркала, боясь увидеть там тело, царапавшееся изнутри…

А потом все понеслось кувырком.

Муж потребовал подробностей – переписку с Пинским, имена общих знакомых. Он был холодно вежлив, что означало бешенство. В чем дело? А дело в том, что он не любит выглядеть идиотом!

Пинскому звонили с государственного телеканала и были посланы грязным матом. Теперь хозяева звонят ему, Булыгину, и интересуются: что это было? И он тоже хочет знать, что это было. Пинский искал контакта – разве нет?

Она сыграла обиду и недоумение: откуда я знаю, какая муха его укусила! Что вообще за допрос?

Ты не хочешь показать мне переписку? – уточнил муж. Да не было никакой переписки! – крикнула она чистую правду. И, не сходя с честного тона, начала городить вранье: звонила подружка, ты видел ее у Фадеевых, худющая такая… у нее что-то было с этим Пинским! Она и сказала, что он ищет выходы наверх!

– Ты говорила: фейсбук, – напомнил муж.

Так она в фейсбуке и есть! Что за допрос? Я в чем-то виновата? Что происходит? Тебе не о чем со мной говорить? И что за тон?

И она обиделась – и ведь в самом деле обиделась! – и заперлась в ванной. И, пустив воду, долго смотрела в амальгаму, в собственные глаза с вертикальной прорезью в зрачках…

Она решила отомстить мужу немедленно и позвонила собрату по запаху: завтра! И завтра настало, и ее машина быстрее прежнего примчалась к парку, чтобы встать на долгожданный якорь у ограды.

Они сплетались у вешалки – это был ритуал-воспоминание, за которым начиналось настоящее. Дивана было уже мало, и спустя вечность они возвращались в себя, лежа на полу. Все вокруг было исхлестано хвостами, паркет расцарапан.

Они лежали неподвижно, возвращаясь в прошлые тела, сквозь гул кайнозоя вспоминая человеческие имена и обстоятельства обитания в этом подложном мире…

Обстоятельства же эти были вот каковы: под окнами, в неприметных «жигулях», с хорошим обзором на подъезд, терпеливо покуривал служивый человек, нанятый Харитоновым.

Лицо, выщербленное оспой, было обращено в сторону подъезда, а в подголовнике соседнего кресла работала видеокамера. Она успела запечатлеть многое – и совместный выход парочки, и, сквозь стекло шалмана, их конспиративный ужин…

Насчет «личной жизни» заказчика служивый сомневался с самого начала: уж больно непохож был на Отелло этот гниловатый господин. «Пробить по базе» и господина, и Булыгину с любовником не составило труда, и вышел совсем не треугольник, а квадрат: она-то замужем, да муж-то – не этот!

Во как интересно.

Служивый рассмотрел номенклатурного мужа, изучил биографию любовника – и все стало совсем интересно. Цепочка получилась короткая и впечатляющая – и в глазах у служивого зажглись чадные плошки карьерного взлета. Это вам не магазины крышевать: заговор против Путина и его раскрытие! Или отступные. Или отступные, а потом все равно раскрытие. Как пойдет…

Для начала он позвонил изменнице, но доброго разговора не получилось. Тогда оспяной человек не поленился добыть телефон мужа – и попросил о приватной встрече.

– А в чем, собственно, дело? – спросил ровный правительственный голос.

– Дело личное, – ответил служивый и пообещал. – Вам будет интересно.

Он улыбался перед сном, предвкушая игру на хорошие деньги, но улыбался зря: эта луза была уже «замазана» другим шаром…

Харитонов, стараясь занимать поменьше места, угощался хорошим виски. Угощал его в этот вечер томный человек, представлявший Корпорацию и, собственно, Самого. Это была непростая работа – найти «окно» на кастовой границе, но Харитонов окно нашел и теперь поблескивал очками в полутьме закрытого клуба.

Он был псом, принесшим хозяину подстреленную утку, и был вправе рассчитывать на кусочек…

Сюжет о контактах высокопоставленной жены с известным оппозиционером вызвал в собеседнике ожидаемый интерес: глаза его стали цепкими. Может, просто трахаются, и даже скорее всего – просто трахаются, но это же скучно! Лучше так: либералы в правительстве сливают на Болотную компромат для дискредитации законной власти!

Все это промелькнуло в сонных глазах за секунду, а потом глаза привычно погасли, и шторка упала.

Напомните, как ваша фамилия, попросил собеседник, убирая файлик в папку. Фамилию он помнил – эти люди все помнили – вопрос был призван напомнить о ранжире.

Харитонов повторил фамилию безо всякой интонации.

– Да-да, конечно. И чего вы хотите?

Хотел Харитонов поближе к хозяевам, но надменный вопрос сбил его с тона, и он скис, пряча досаду. Мог бы и сам догадаться, не спрашивать в лоб. Но хозяева немытой страны не были обременены рефлексиями.

– Вам виднее, – ответил Харитонов, выжав улыбку.

Хорошо, мы подумаем, согласился собеседник и развел руками в знак того, что аудиенция окончена. В кресле неподалеку, потягивая коктейль, его ждал стареющий юноша с лицом кинозвезды. У них были теперь в ходу юноши, у здешних патрициев…

Харитонов просунул руки в пальто, поданное не в меру внимательным холуем, и вышел на улицу, во влажный вечер. Внутри сидела тоскливая жаба с немым вопросом в глазах навыкате.

Может, еще позвонят, подумал он чуть погодя и вздохнул. На душе было гадко, как гадко бывает человеку, проигравшему с козырями на руках…

– Ну, рассказывай, – сказал наконец Булыгин.

Они сидели за завтраком молча уже минут пять. Теперь он смотрел ей прямо в глаза.

– Что? – спросила она.

Прекрасно она знала «что». Лавина тронулась и уже неслась на нее.

Три дня назад позвонил неизвестный и, поздоровавшись, с ходу назвал ей адрес Пинского. Первый подъезд от парка, двести шестнадцатая квартира. Вам это ничего не говорит?

– Кто вы? – спросила она.

– Ну какая разница, – ответил голос. – Главное, что у меня есть пленочка…

Она похолодела. И, собрав в горсть все свои актерские способности, игриво рассмеялась:

– И что на пленочке?

– Да все то же, Ольга Сергеевна, – в тон ей ответил голос, и она перевела дыхание: это был блеф.

– Ну так что? – поинтересовался собеседник. – Договоримся?

– Конечно, договоримся! – ответила она. – Передайте Харитонову, что он вонючая скотина. Запомнили?

На том конце диалога образовалась пауза.

– Ну скотина, – вдруг согласился голос, и в нем даже прозвучало что-то человеческое. – Договариваться-то будем?

Булыгина рассмеялась уже почти искренне.

– Слушайте, это детский сад какой-то! Глупости.

– Это не глупости… – строго начал собеседник, но она оборвала его:

– Идите к черту!

И отжала трубку, боясь, что неизвестный услышит страх в ее голосе.

И вот она сидела за завтраком, который не могла есть, и внимательные глаза смотрели в упор.

– Пинский, – напомнил муж. – Расскажи мне.

Сволочь, подумала она не про мужа.

– Что рассказывать? – Голос уже не принадлежал ей и выдавал с потрохами. Зазвенел мобильный, и ее рука дернулась к трубке, лежавшей на столе, но звук оборвался, и она, не глядя, переложила телефон подальше от мужа.

– Ну понятно, – бесцветно сказал тот. – Хорошо, – сказал он, чуть погодя, аккуратно положил приборы и вышел. На бледных щеках полыхали пятна.

Накануне Булыгин смотрел ту самую пленочку. Его жена, пряча лицо, заходила в подъезд, где жил Пинский; потом они выходили оттуда вместе… Булыгина подташнивало – и от пленочки, и от прилюдного пошлого водевиля, в который втянула его двуличная дрянь. И уже просто тошнило от человека с щекой, выщербленной оспой… Хам еле сдерживал ухмылку. Сор был выметен из избы и разложен на лотке с ценником.

Булыгин пожал плечами, сбивая цену, но безжалостный собеседник хорошо понимал стоимость вопроса. Не про адюльтер же речь…

Булыгин и сам понимал это очень хорошо – не говоря уже о всероссийском посмешище, в которое мог превратиться. Он не понимал только, за что ему это.

Договорились на понедельник.

Двое суток Булыгин мучился вопросом, отдавать ли шантажисту отступные или рискнуть и связаться со службой безопасности – но тут небеса разверзлись, и его вызвали к шефу.

Шефа колотило от смеси ненависти и кокаина. Он знал про жену Булыгина и Пинского! Но главное – про контакты Булыгина с оппозицией знали в Кремле.

Булыгин не понимал, что произошло: они же договорились на понедельник! Но что-то пошло не так, и отсюда был сантиметр до настоящей катастрофы, не до отставки – до шитья варежек в Чите…

Он сидел в огромном кабинете и видел себя как бы со стороны и на прощанье. Влиятельнейший господин, незаменимый интеллектуал – он был теперь чучелом для показательных штыковых учений на кремлевском плацу. Предательства здесь не прощали. Воспоминание о взгляде хозяина наполнило душу ужасом такой силы, что для мыслей о супружеской измене не осталось места.

И Булыгин, прямо из кокаинового кабинета, бросился исправлять трактовку…

Утром Пинскому позвонила Соня. Голос ее срывался на визг:

– Это правда? Правда?

– Что правда?

– Как «что»?

Соня верещала и требовала покаяния.

Пинский отжал телефон и бросился в интернет. Все было забрызгано новостями и комментариями про него.

Ушлая газетка, гадкий кремлевский тролль, а за ними все остальные наперебой обсасывали главную новость дня: документалист Пинский, одна из знаковых фигур протеста, разочаровался в оппозиции – и будет снимать разоблачительное кино про Болотную! Он уже встречался с представителем прокремлевского агентства; источник в агентстве подтверждает переговоры. Пинский просил место продюсера на федеральном канале, но ему было отказано…

Шорох крови в ушах не давал думать, в затылке нестерпимо ломило. Пинский еще пил этот чан помоев, еще пытался понять, что произошло, а телефон уже начал разрываться. Звонили из газет, с сайтов и радиостанций… Он все опровергал и сам, раз за разом, рассказывал о подлом звонке из Останкина. Он же отказался, отказался!

– А почему они вам позвонили, как вы думаете? – невинно поинтересовалась корреспондентка.

– Я не знаю, – ответил Пинский и сам поразился тому, как слабо это прозвучало.

И в один миг понял, что – знает.

Да! Тот разговор в постели, ее смутные недоговорки… Ах, она «представитель агентства»? Так они встречались – по работе?

Она спасала себя, тварь! Она оклеветала его.

Кровь бросилась в голову с новой силой. Пинский набрал номер Булыгиной, но тут же отжал кнопку: надо было прийти в себя, надо было все обдумать! Обдумать не давали: телефон продолжал разрываться. Пинский выключил звук и сел к компьютеру.

Он хотел выглядеть легким и ироничным, но внутри все клокотало, и мозг выплевывал одну ненависть. Он все же набрал ее номер – и выслушал автоответчик…

Битый час Пинский слушал автоответчик и возвращался к тексту. Он хотел поскорее закрыть тему и забыть об этом ужасе, но несколько часов спустя, опустошенный бессилием, все еще сидел в интернете и читал комментарии…

В каком-то мазохистическом экстазе Пинский снова и снова тыкал пальцем в клавишу, обновляя ленту. Тусовка улюлюкала, воротила нос и радостно вытирала о него ноги: ага! дыма без огня не бывает! он виляет, он оправдывается! госдеповские печеньки кончились! Бабло побеждает зло, ха-ха.

Циники улыбались, довольные вечной своей правотой, дежурные хранители гражданских доблестей звонко били его по щекам…

Вечером она позвонила сама, и голос звенел ненавистью: павлин! мистер Неподкупность! не разорвало еще от гордости?

– Что-о?

Через секунду они снова орали друг на друга в голос, как тогда, в прихожей. Ни хвостов, ни чешуи – две разъяренные обезьяны, где-то набравшиеся алфавита…