Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

Часть третья

Вымытые улицы лежали в счастливой испарине, и солнце сканировало легкие облачка.

Булыгина выходила из отеля, стоявшего у кромки совсем другого, не московского парка; переходила улицу, глядя сначала направо, потом налево… Мимо фонтанов и собачников догуливала до местных туристических Мекк с их красными автобусами, конногвардейцами, швейцарцами в шапках… Она шла затеряться в лондонской толпе, забыть витринный позор последних дней.

И она, и муж понимали: ее поездка к дочери – только повод для паузы.

Мертвый мир установился в доме Булыгиных с того утра – ни ссор, ни жизни. Музей мадам Тюссо, восковая копия брака. Спали врозь. Муж словно окаменел, одним нервным движением щек предупреждая любые попытки контакта.

Ей было плохо, ему еще хуже.

В Кремле удалось отбиться: блядское ничтожество Булыгиной легло в основу компромисса, и в сосуд ее вины теперь по капле змеилась горькая обида…

Из агентства ее не уволили, решили не поднимать волну. Победа над «белоленточниками» располагала к снисходительности: жизнь продолжалась, а ведь могла закончиться, ох, как могла! Но бунтовщиков сломали о колено, оставалось купить слабых и добить упертых, чем с энтузиазмом занималась дивизия государевых людей.

И чем подлее был их недавний страх, тем веселее текущий энтузиазм…

На работе вслед Булыгиной смотрели теперь дольше обычного, лапали взглядами чуть не в открытую, примеряя к любовнику, чье имя знали, кажется, все. Подчиненные девочки шушукались за спиной, одна, дурочка, даже посмела пропищать что-то вроде слов поддержки.

Булыгина посмотрела на нее с веселым интересом: о чем ты, милая? Бедняжка проглотила язык и запунцовела.

Только Харитонов стал к ней брезгливо-равнодушен – совсем, можно сказать, потерял интерес, но интерес-то она вернула: проходя мимо, прислонилась к нему бедром, очень достоверно вскрикнула, и, громко сказавши: «хам!» – засветила-таки долгожданную плюху по пухлой физиономии.

То-то было радости офису, то-то новых разговоров в курилке!

С пощечиной отлегло, но ненадолго: рана была глубже мести, и уже в Лондоне Булыгина проснулась среди ночи, потому что ей приснилось, что она Харитонова – ест… Она лежала в ночной гостиничной тишине с открытыми глазами и сладко бьющимся сердцем рептилии, вспоминая всем телом, как только что, там, во сне, рывком вырывала из сустава мягкое бедро и в несколько приемов заглатывала жирное податливое тело…

И она улыбнулась в темноте своей тайне – своей последней тайне, которую делила с предателем, мелкой тщеславной гадиной.

Она презирала его, но воспоминания продолжали разрывать ее тело. Память возвращала пробитые похотью секунды; Булыгина хотела вернуться в ту пахучую кожу, как хотят домой…

Потом была суббота, дорога к дочери и тихий городок на десять улочек. Внезапно подросшая, почти незнакомая, дочь встретила ее едва уловимым, но ясным безразличием: все в порядке, ма. (Булыгина вдруг вздрогнула: неужели знает? Но нет, вроде бы нет…)

Ее детеныш, ее девочка, она разговаривала впроброс и исподволь поглядывала на часы.

Булыгина думала переночевать там, но через три часа уже ехала назад, уговаривая себя: все в порядке, все в порядке… За окном мелькали ухоженные поля, и воздух был выкачан из пустого пейзажа.

На ночь глядя, намаявшись в номере, она сорвалась в Сохо в твердом намерении взбодрить себя приключением – черт возьми, свободная красивая женщина! Пропади все пропадом! Джин с тоником и вишенка!

Из-за поворота барной дуги ее немедленно начал гипнотизировать какой-то тучный страдалец с мешками под глазами – о нет, только не это, в игнор, в игнор…

А вот полуседой атлет, стриженный ежиком, с пинтой темного пива в крепкой руке, – это совсем другое дело. Вот, уже и посмотрел. Хорошо ли я сижу? Отлично сижу, вполоборота, правильный ракурс…

Она как будто смотрела авантюрное кино из чужой жизни.

Повернувшись, Булыгина помахала бармену и оставила руку там, наверху, чтобы объект атаки успел разглядеть ее всю; потом потянулась за спичками, чуть коснувшись грудью стойки.

Красавец уже смотрел на нее, не отрываясь, и она случайно – о, конечно, случайно! – встретила его взгляд…

Эту дуру Соню, после телефонной истерики с допросом, Пинский не мог уже ни видеть, ни слышать. Выплыла зато из кинопрошлого редактор Тоня – на твердую троечку, зато без достоевщины. Пинскому, по большому счету, было по барабану – именно поэтому с Тоней все получилось сразу, с тоскливой простотой, подчеркнутой стаканом водки.

Он уснул в ее надушенной постели и сквозь сон чувствовал батарейное тепло чужого тела. Потом ему приснилось, что он старый больной кролик в душной клетке, и ему привезли крольчиху на развод, и будут крольчата.

Пинский проснулся от тошноты, и его действительно вырвало, еле добежал.

Потом Тоня заваривала чай и напускала воду в ванную, и он рассмотрел ее при желтом лампочном свете, и его вырвало снова.

Полуседой красавец очень старался, шумно дышал и переспрашивал: тебе нравится? нравится? Булыгина пыталась сообразить, как бы сказать повежливее, чтобы он заткнулся. Не «shut up» – а как? Сообразить не получалось.

Потом она увидела, как бы со стороны, эту картину: она лежит зачем-то в гостинице за тридевять земель от родного дома, и кто-то ее трахает, а она проверяет в уме грамматическую конструкцию из восьмого класса.

Тут он поинтересовался, чувствует ли она его.

Она его чувствовала – тяжелым говорящим предметом. А себя – корявым деревом с дуплом, в которое что-то зачем-то суют. О да, милый, сказала она, ты такой сильный.

Английская речь прозвучала как в плохом кино – ну конечно, это и есть кино, вспомнила Булыгина… Это же кино…

Кино закончилось, оставив тоску, не смываемую душем. Она стояла у окна и запретно дымила в форточку, глядя в темноту огромного парка. Ей хотелось реветь, но она запретила себе реветь, запретила!

И от этого разревелась уже неудержимо – и тоненько завыла от окончательной жалости к своей разломанной жизни.

Эсэмэски приходили Пинскому вторую неделю; айфон блямкал мерзостями в одно и то же время. Чудилась в этих весточках какая-то личная нота, хотя хамство было вполне типовое: как дела, жидок? ты еще здесь?

Один только раз неизвестный проявил осведомленность: не зовут больше на телевидение, жидок? А не надо было жадничать…

– Зря ты, кстати, отказался! Я бы у тебя взаймы взял, – буравя Пинского хитрющими глазками, сказал Фиртич. Он наливал в стопки в просторной редакционной комнате. Все рассмеялись, и Пинский тоже рассмеялся, но его царапнуло по больному месту.

Смех товарищей фальшивил неопределенностью: вместе с ним смеялись они – или над ним?

Его не то чтобы сторонились после той истории, но, даже поддерживая, оставляли дистанцию для отхода… Черт его знает, а вдруг? нет дыма без огня… Пинский изображал Байрона, равнодушного к мнению толпы, – и ловил себя на желании взять за пуговицу первого встречного и начать оправдываться. Нельзя было зайти в фейсбук, чтобы не измараться.

– У Балужникова возьмешь, – сказал Пинский, и все снова рассмеялись.

– Хорошая мысль! – откликнулся Фиртич на предложение взять взаймы у руководящего подлеца, бывшего их коллеги. Девушки расчистили место перед компьютерами, и они выпили, продолжая острить…

Царила в том апреле странная веселость, как будто уже напоследок.

Ах, как славно мы умрем, с усмешкой цитировал седой классик-либерал, и эта усмешка означала: нет, братцы-кролики, и не умрем, и славы не снискаем…

Глашатаи уже объявили победу упыря, страна послушно сожрала это дерьмо и попросила добавки. Площадные трибуны разошлись по своим нишам и гешефтам, и, брошенные на жестком ветру, пристыженные недавним самообманом, завсегдатаи буйных либеральных кофеен теперь все время шутили, словно пытаясь заговорить неизбежное…

Кино, давно смонтированное вчерне, лежало в компьютере, и дата развязки была объявлена: шестое мая.

Пинский ждал этого дня со странной смесью ужаса и предвкушения в душе. Он знал, что кровь еще будет (ее не могло не быть теперь), – и не понимал, куда ему плыть. Ирония давала сбои, в монтаж сочилась желчь, и скрип желваков проникал в интершум…

Он ненавидел кремлевского клоуна усталой ненавистью, но еще больше ненавидел это собственное ожесточение, наглухо закупорившее его жизнь. Ненавидел гнилой лубянский версаль, ненавидел сытых мирабо и туповатых маратов, ненавидел молчавших и дававших революционного петуха, всю эту смесь ужаса и пародии, ненавидел свое желание оправдаться и тех, кто вынуждал оправдываться… – ненавидел все скопом.

И, застыв однажды перед тропическим пейзажем в витрине турагентства, вдруг почувствовал всем нутром, что хочет – туда… Но не рекламным туристом со стоматологической улыбкой, на фоне водопада Игуасу, а рептилией, отдыхающей неподалеку в мутной медленной реке.

И ждущей, например, этого самого туриста.

Желательно, чтобы турист был из России – и за Путина.

Пинский хмыкнул, и в этот момент, почти синхронно, блямкнул эсэмэской айфон: как дела, жидок? Сердце привычно откликнулось впрыском двух кубиков бессильной ярости.

Харитонову – будто специально – позвонили после того, как он прилюдно получил по морде. Судьба смеялась над ним: за все унижения и хлопоты кинули, как кость, мелкую должность в синекуре одного кремлевского дурачка.

Харитонов сказал «спасибо» и взял паузу. Пауза почти целиком ушла на алкоголь: он вообще крепко пил в последние недели…

Подачка была оскорбительной вдвойне: под этого дурачка он сам же и копал, убеждая господ, что тот дискредитирует их своим тупым усердием. Но господам теперь только такие и были нужны…

Слишком долго думать, однако, было нельзя: могли зачесть за измену, да и оставаться в агентстве после пощечины было невозможно. Он согласился, поблагодарил – и из принципа напился в тот же день, как свинья.

Единственной отдушиной была теперь охота на Пинского. Харитонов сам не ожидал, что так увлечется этим. Ставил будильник на айпаде, чтобы не пропустить выбранное время, – и точно в назначенный час просовывал сквозь всемирную паутину бесшумную иглу: «жидок, ты еще здесь?» И улыбался, представляя реакцию мерзкого клопа, удачливого соперника.

Кроме мести и алкоголя, радостей в жизни Харитонова почти не оставалось… Он был очень одинок, в сущности. Одинок и несчастен.

Зачем Булыгина была так жестока к нему? Ведь можно же было договориться… Как именно они могли бы договориться, он представлял по ночам, стыдно потея возле постылой жены.

Что-то было не так в его жизни; простая мысль об этом однажды пришла в его голову глубокой ночью, и он проснулся и долго пытался понять, что не так, перебирая обломы последнего времени – и сам понимая, что дело не в них, в чем-то другом… Но додумывать эту мысль не хотелось, и Харитонов начинал строить новые планы.

Однажды ему приснилось, что его все-таки заметили, дали институт и кусок сметы – и послали бизнес-классом на конференцию, почему-то по проблемам глобализации и почему-то в Сан-Паулу. И он полетел, и остался там отдохнуть, но в номере было душно, очень душно, кондиционер не работал, и он вышел подышать в ночь, и там на него напали два крокодила, и один намертво вцепился в ногу и потащил к реке.

Харитонов закричал и проснулся от крика, и потом долго лежал в испарине, с бухающим сердцем и отнявшейся ногой.

– Ты чего? – помолчав, спросила из темноты жена.

– Ничего. Спи.

Он пощупал ногу – нога была на месте, но взгляд крокодильих глаз таился в темноте спальни. Харитонов зажег на всякий случай ночник – и, озираясь, похромал в ванную…

Разглядев в отражении мятое тревожное лицо, он подумал: надо меньше пить – но на обратном пути все-таки нагнулся и посмотрел под кровать и за торшер, нет ли хвоста.

– Ты чего? – спросила жена.

– Спи!

Служивый с лицом, изрытым оспой, пил в эти дни реже, но злился чаще.

Вместо отступных, на которые он рассчитывал, получилась какая-то дрянь. Так и не дождавшись звонка от обманутого мужа, он позвонил через день сам – и нарвался на угрозы.

– Прячься от меня! – орал видный правительственный либерал, перемежая посулы матерщиной. – Прячься! Ты меня услышал?

Служивый услышал – и, повесив трубку, долго слюнявил палец, пытаясь поймать изменившийся ветер. Но эти ветры гудели на таких этажах, до которых палец не дотягивался. Ясно было одно: Булыгин больше не боится.

На какую-то темную секунду служивый сам испугался, что его сейчас возьмут за жабры, но включил голову и успокоился. Нет-нет: если бы рогатый муженек имел такие планы – не кричал бы. Да и не будет он поднимать волну…

Что же произошло?

Служивый пошарил в ленте, пораскинул мозгами – и потащил наудачу другой билет.

– Зачем вы мне звоните? – заверещал в трубке голос Харитонова.

– Да вот, – ответил служивый, прощупывая почву для нового шантажа, – хотел получить премию за хорошую работу…

– Какую работу? – Заказчик явно нервничал.

– За ту самую, – ответил служивый. И, развивая инициативу, подбавил мути: – И вообще, нам тут интересно: вы, собственно, какие цели преследовали?

– Я не хочу с вами разговаривать!

Харитонова сорвало на крик. Слово «нам» подействовало как слабительное: оспяной человек чувствовал, как ходит в треморе психика собеседника на том конце волны.

– Господин Харитонов, – продолжил он служебным голосом. – Это ведь не шутки. Противозаконная слежка за членами семей…

– Это вы! Вы следили за членами семей! Вы! – Крик в трубке сорвался на визг. – Понятно? Ты записал это? Записал? Включай свой диктофон! Записал?

Включать диктофон надобности не было: он работал всегда. Так, на всякий случай.

– Вот и отлично! – визжала трубка. – И всего доброго! Всего доброго! Гуд бай!

И в трубке забились гудки.

Служивый сидел в своем кабинете, разгибая одну за одной скрепки, и прикидывал шансы. Начальник страны ласково, но и строго смотрел на него с портрета.

Меряться с Харитоновым «крышами» было небезопасно: собственная располагалась на низеньком ментовском этаже, и за пределами блефа ловить было нечего…

Разломав еще дюжину скрепок, служивый понял, что проиграл. Зря он полез в эту игру один. Надо было пойти наверх, поделиться инфой, опереться на серьезный уровень… Эх! Жадность фраера сгубила.

Он попытался утешить себя штукой баксов, взятой с заказчика, но не смог: штука была поденщиной, размечтаться-то он успел не о штуке…

Соскочило, в последний момент соскочило!

Стоял ясный весенний вечер. Омоновец, похожий на накачанного бобра, усердно работал палкой, стараясь попасть Пинскому по голове.

Голова работала четко, и Пинский, пятясь, еще с десяток секунд держал под контролем положение поднятой руки с видеокамерой. Даже успел раскрыть на ощупь план, чтобы взять картинку максимально широко. Азарт профессионала захлестывал его, левая рука, закрывавшая голову, уже ничего не чувствовала – дурной омоновец, отсушив, колотил теперь по ней, как по ветке дерева.

Он тоже испытывал азарт профессионала.

Потом Пинский упал, споткнувшись о лежачего, которого молотил палкой другой робот. Успев вывернуть ладонь с камерой, уберег ее от встречи с асфальтом и подгреб под живот, свернувшись калачиком. И, получив удар по ребрам, тихо порадовался своей ловкости: камера была теперь как в мамкином чреве.

«А грудь своя, гроша ему не стоит…»

Новый удар пришелся-таки по голове, и Пинский закричал от боли и ярости, но мозг продолжал считать варианты. Велик был соблазн раскрыться и взять крупняком разгоряченное лицо накачанного мудака заодно с прилетающей в объектив палкой – но это был риск. Снятое стоило того, чтобы сберечь его, свернувшись калачиком.

Омоновцы били теперь Пинского вдвоем, с размеренной механичностью игрушечных кузнецов. Над Болотной площадью стоял непрекращающийся крик и женский визг, и надо всем этим ровным голосом хрипел ментовской мегафон, призывая соблюдать порядок.

Доминикана была прекрасна.

Незадолго до нее в семье Булыгиных произошло восстановление дипотношений. Мир был заключен, но до постели так и не дошло. За тем, собственно, и полетели.

Она честно пыталась протоптать тропинку обратно в любовь, в тот веселый сентябрь, когда этот человек появился в ее жизни, – старший, заботливый, веселый… И теперь, в самолете, несшем их на теплый край света, она прижалась к плечу мужа и крепко обхватила его руку на память обо всем хорошем. Муж понимающе потерся щекой о ее темечко, поцеловал волосы, и она заревела легкими слезами.

Дочь со свежим прозвищем «длинуша», зарывшись в айпад в соседнем кресле бизнес-класса, смотрела какую-то новейшую ерунду, самолет, подрагивая, нес их в будущее, и все еще могло быть хорошо.

Но когда спустя полсуток муж приступил к ней – в просторной постели в романтическом бунгало они лежали не одни. Призрак Пинского был тут.

Еще за ужином что-то темное стало пульсировать в Булыгине, и дочь смотрела за родителями с новым, понимающим интересом… Потом, в номере, он рывками раздевал жену, внимательно глядя ей в глаза. Она вдруг поняла: он перебрал от страха перед этой ночью, и попросила: погоди немного.

Но ждать он не захотел.

– Давай погасим свет, – сказала она.

– Не хочешь меня видеть? – уточнил он.

Она не ответила. Ее жалость разбивалась о стену, которую он возвел сам. Муж зорко всматривался в ее глаза, закрытые уже не от счастья, а чтобы не видеть этого контролирующего взгляда, – и не было ни ласки, ни легкой силы, которая несла их когда-то, а были только раздражение и бессилие, и ненависть от этого бессилия.

Он соревновался с призраком, но кто и когда побеждал призрак? Запретное имя горело на стенах номера, и, отбросив наконец простыню, Булыгин стремительно ушел на балкон.

Она лежала, не шевелясь. Он ничего не простил. Хотел, но не смог. Я сама виновата, повторяла она. Он любил меня? Да, любил. И я его. Но что же теперь? Как мертвому припарки, подумала она бабушкиным выражением. Как мертвому – припарки. Муж стоял на балконе, глядя во тьму, и листья пальмы кивали в ответ ее догадке.

Я виновата, я сама. Какая же я сволочь.

Да, сволочь, гадина! Она почти застонала от внезапного желания, чтобы тот, чье имя горело на стенах номера, появился здесь сейчас же – и взял ее как надо, искромсал в нежные клочья, размазал по паркету… И вскрикнула, почувствовав, как неотвратимо наливается когтистой силой рука.

«Истеричка, дрянь», – холодно подумал Булыгин, разглядывая листья пальмы, мотавшиеся под бризом. Он даже не обернулся, когда она вскрикнула второй раз.

Что-то прошуршало в сторону ванной.

Вернувшись, он не обнаружил ее в постели.

«Ну и пусть сидит в ванной, шлюха», – мстительно решил Булыгин и, повернувшись на бок, подтянул одеяло на себя и закрыл глаза.

И через минуту стиснул зубы от подступившего рыдания.

Пинский был как та отсушенная рука: он ничего не чувствовал.

Предохранители полетели в одночасье. Он не хотел ни правосудия, ни мести, ни даже понимания. Все стало безразлично. Фильм давно лежал в пыльных руинах – случайные обломки, не имевшие отношения к нему нынешнему. Он не прикасался к монтажу третью неделю.

Он не мог слышать своей прошлой интонации: все было не так и не про то. Мысль об успехе, возвращении в новостные топы и либеральные герои вызывала тошноту. Он ненавидел фейсбук, весь этот стон, гогот и срач, и оставил мировую сеть пылиться в углу за выключенным компом.

Он не хотел даже женщин.

Хотел лежать, глядя в потолок, что и делал. Принюхивался к дивану, пытаясь вспомнить свои дремучие кайнозойские сны, но ниточка ускользала. Даже память отказывала ему теперь. Пинский поглядывал на распоротую обивку и расцарапанный пол – и курил одну за одной.

Он просыпался среди ночи от жажды и больше не мог заснуть. Включал канал NBA и смотрел, как большие черные дядьки истребляют в себе избыток здоровья, ложился на рассвете и просыпался за полдень, когда солнце уже раскаляло комнату…

Ему никто не звонил. И он никому.

В четыре часа дня, как сигнал с другой планеты, приходила дежурная эсэмэска с хамством, но и это не волновало его больше. Все было кончено на той планете. Там нужна была уже не революция, а дезинфекция. Вывезти вон детей и залить сверху хлоркой.

Так прошла половина июня.

Вторая началась с того, что он все вспомнил. Ее губы, ее глаза и руки, и сплетение, и прорастание, и хриплый протяжный крик, пробивавший стены, и наконец – долгожданное превращение, внезапно распиравшее тело нечеловеческой мощью. Все это длилось долго и совершалось подробно, и Вселенная расширялась, заполняясь блаженством…

Он проснулся оттого, что огромный хвост сметал простыню, а когти рвали обивку дивана.

Писем в то утро пришло много, и Булыгина не сразу увидела его фамилию. Сердце обвалилось, и в приступе паники она сбросила всю почту вниз, на дно экрана.

Это было его первым появлением в ее фейсбуке. Ни «лайков», ни «комментов», ничего! – об этом они договорились сразу и почти полгода обходились эсэмэсками, напоминавшими перестукивание. «В три?» – «Да». – «Через десять мин». – «Жду».

Булыгина инстинктивно огляделась. В кабинете она была одна, и никто не мог ничего видеть, но сердце колотилось не из-за этого. Оно просто напоминало ей, зачем жить.

Булыгина подошла к окну – обычному, не компьютерному, окну с открытой створкой: перистое облачко вдали, крыши внизу, напитанный светом день, скверик с церковью… Щебетала пернатая мелочь, блеснул солнечный зайчик из дома напротив, потянуло теплым липовым цветом…

Он написал ей. Психопат, предатель, гордец, желанная гадина. Написал!

– Что? Прости…

Она вдруг поняла, что референтка уже несколько секунд стоит в дверях и что-то говорит.

– Пресс-релиз просят по тарифам: отсылать или посмотрите?

– Полчаса потерпит?

– Да, конечно.

На скамейке внизу сидела намагниченная парочка. Их еще не скрутило по-настоящему, определила Булыгина, вот, может быть, прямо сегодня все и начнется. А может, никогда. Написал все-таки, психопат дурацкий… Написал.

Просто посмотрю, что он написал, решила она. Забавно же.

Она несколько раз повторила слово «забавно» и вернулась к компьютеру. Села, вдохнула-выдохнула – и щелкнула мышкой. И весь тренинг пошел прахом.

Ни единого слова не было в его письме – только фотография старого блочно-панельного дома, за трамвайными путями, у парка…