Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

И – помереть со смеху – ей было неловко, что она его обманула!

Подходя к отелю, Таня вспомнила свои криминальные расчеты и удивилась им, как наваждению: какая глупость, о господи! Агата Кристи, убийство в Нетании… И только дрогнуло сердечко, когда колодец пролета ушел наверх страшным напоминанием.

А потом – то хлестал, то утихал ливень за окном, и официантка роняла приборы, и кто-то смеялся на кухне, и малознакомый человек, которого она зачем-то вытащила сюда с другого конца света, жрал салат и пытался понять, что происходит, и не мог.

На нем не было вельветового костюма, и, в сущности, он был вообще ни при чем. Так странно было думать, что его тоже зовут Олег Савельев, как того юношу с пшеничной челкой, в которого она была влюблена когда-то, и что прошло четверть века, и что еще прошлой ночью она планировала столкнуть его в колодец лестничного пролета…

От этой мысли покалывало в пальцах.

Но он был жив и ел салат, а она сидела напротив, не испытывая никаких чувств. Все это уже не имело к ней отношения, и надо было просто пережить этот дурацкий день. И внезапным счастьем отозвалась вдруг мысль о сыне – как он придет из школы и она накормит его обедом, а вечером он пойдет к друзьям, ее внезапно вытянувшийся красавец… А потом вернется домой и, войдя, крикнет внезапным баском: «Ма, я тут!».

Ее жизнь обрела равновесие; крылья беды и радости были равны, и при чем тут этот лысоватый с салатом?

Уже уходя, Таня увидела себя его глазами – усталую тетку, в которую превратилась девочка из скверика на Поварской, – и ее пронзило прощальной жалостью ко всему, что не случилось.

Тоска прошла, и она уснула, счастливая тем, что все осталось позади. Но утром раздался звонок, и хриплый мужской голос сказал:

– Я все знаю.

…Взметнулась занавеска во внезапном дверном проеме, и резкий порыв сквозняка поволок Савельева к низкому парапету, к гибельной дыре пролета. В ужасе он оперся о скользкий бортик, и ладони успело обжечь малостью этой зацепки. Неодолимая сила продолжала тянуть его за парапет, и он понял, что это конец, но дверь со спасительным грохотом захлопнулась, и ветра не стало.

Еще во сне успев отбежать от пропасти, Савельев очнулся – с пересохшим горлом и больной головой. Колодец пролета остался в кошмаре.

И зиял реальностью – в десяти метрах, за стенкой номера…

Полежав еще, Савельев негромко сказал:

– Все под контролем.

Но это сказал не он, а Ляшин, живший в нем, и ничего не было под контролем. Посвистывал ветер в щели, поколачивало балконную дверь, и темнота была в сговоре со всеми, кто не любил Савельева. А его не любил никто.

Гость Нетании крепко выпил на ночь глядя, надеясь на забытье, но вместо забытья дружной семейкой, взявшись за руки, пришли жажда, тошнота и головная боль, и теперь ему было очень плохо.

– Кому было бы лучше? – громко спросил темноту несчастный Савельев. – Если бы я стал калекой… Кому?

Никто не ответил ему. И тогда он сделал заявление для прессы. Он сказал:

– Я никому ничего не должен!

В балконную дверь продолжали ломиться.

– О! – кривляясь, крикнул Савельев. – Совесть! Наша со-овесть!

И снова услышал: это сказал Ляшин.

Зацепившись за имя, мозг хохочущим Калибаном разом выволок из чулана все гнилье: все неотвеченные звонки, дружбанов, холуев, девок, кураторов…

Савельев тяжело встал и пошел к холодильнику. Вода была только газированная, с отрыжкой, – именно этого и не хватало Савельеву для окончательной ненависти к миру! Живот скрутило в придачу к тошноте; жить не хотелось совсем. Надо было как-то договориться с собой, но для начала – с организмом. В аптечке нашлись волшебные американские таблетки для возвращения к жизни, и через час Савельев уже мог думать.

Итак, вот он (доброй ночи всем). Сидит за каким-то хером в Израиловке, на толчке, посреди шторма, раскачивающего пальмы, за дребезжащей балконной дверью, в гостиничном номере, оплаченном подругой юности. Или – вдовой?

Чьей вдовой, позвольте спросить?

Он попытался вспомнить здешнее имя покойного – костлявый говорил… еще такое глупое имя… – и не смог. Какая разница! Все это неважно, а важно вот что. Месяц назад в Нетании умер Лелик Савельев, мальчик из Воронежа, московский студент, юный гений с пшеничной челкой, поступивший со своей жизнью так страшно и прекрасно в ту проклятую зимнюю ночь.

А его серый двойник, приросший тогда к клеенчатому полу московского пансионата – лицом в дверь, сгорбленной спиной к миру, – сидит теперь враскоряку на толчке посреди Нетании и думает, как ему жить дальше при таком раскладе. Сходить с утречка на могилу к себе самому? Ага, скажите еще: покончить с собой на этих еврейских камнях! (Убейте беллетриста, который выдумал это.)

Нет, нет. По-другому. Но как?

Молча дожить свою жизнь, вот как.

Но – какую именно?

Измученный Cавельев заснул перед рассветом. И там, во сне, кто-то простил его с легким, вполне выполнимым условием, но условия прощения исчезли при первых звуках отвратительного жужжания…

Савельев повернул голову: жужжал айфон, поставленный на вибрацию; жужжал и ползал по прикроватной тумбочке. Было светло, и уже давно.

Пошли к черту, сказал Савельев всем, кто жил в этом айфоне. И остался лежать, глядя в залитый внезапным солнцем потолок. Он попытался вспомнить слова, услышанные во сне, восстановить условия перемирия… И хотя у него не получилось – главным все-таки было то, что прощение возможно.

Савельев дал себе время проснуться, не растеряв спасительного света в душе; спустился на завтрак, любуясь контролируемым парением стеклянного лифта. Старик в окне, в доме напротив, плавно взлетел навстречу…

Савельев выпил кофе на террасе, вышел наружу. Наполнил легкие приятным ветром, глубоко вдохнул, выдохнул – и тремя касаниями вызвал из записной книжки номер Тани Мельцер.

Человек с исковерканным лицом смотрел на Савельева. Взаимное изучение длилось уже минуту. Таня сидела рядом, глядя на того из них, который был жив.

– Это – три года назад, – сказала она наконец про фотографию.

Московский гость кивнул. Он был растерян и тих.

За полчаса до этого Савельев коротко позвонил в ее дверь. Таня сама позвала его приехать. Душевные силы разом оставили ее: она поняла, что больше не в силах подойти к отелю.

И вот этот человек сидел у нее за столом.

– Расскажи еще, – тихо попросил он.

Память Савельева услужливо вычистила все, что было связано с той январской ночью: он не помнил ни ее звонка на следующий день, ни даже встречи накануне. И она рассказывала ему – про бесконечные электрички, про вызубренную дорогу в больницу, про врачей и сестричек, про нескончаемый холодный февраль, в котором пришлось бросить работу и вытягивать, вытягивать, вытягивать его из бездны…

Местоимения выдавали Таню, блуждая между «он» и «ты», но «ты» становилось все ближе.

Спасенный ею, ставший совсем родным, давший ей сына и не переставший быть ее ребенком, исполосованный аллергией, несчастный, слабый, похороненный полтора месяца назад, – Там Мельцер растворялся в прошлом.

А с нею был – Олег Савельев, постаревший любимый юноша со смертной тоской в глазах, и ее сердце отзывалось привычным сладким обмороком на взгляд этих глаз. Располневший, потерявший дорогу, измотанный дрянной суетой – это все равно был он, ее мальчик-счастье. Пришедший в раскаянии по запасным путям судьбы…

Таня замолчала, примагниченная их общей печалью, этим покорным молчанием, этой повинной головой и готовностью вернуться в их бездонный сюжет… И Савельев поймал эту секунду и бережно донес ее до поцелуя.

Он был удивлен и счастлив тем, как просто даруется прощение. Ничего не надо было делать, оказывается, только благодарить и возвращать. Не было ни прошлого, ни вины в нем, ни года, ни города – только мягкие, отдающие табаком губы и закрытые глаза…

Его – любили.

Но глаза женщины открылись, и в них стояла растерянность. Она медленно выходила из сна.

– Прости, – сказала Таня, – не надо…

– Надо, – угрюмо и беспомощно ответил Савельев. Она молча помотала головой, и убрала руку из его руки, и нервным движением отодвинула вбок фотографию.

Но человек на фотографии все видел.

Он смотрел теперь на Савельева презрительно и печально, и свет ушел из души пришедшего. Благодарность вытекла из его сердца, оставив досаду, а досаду накрыло самолюбие.

– Таня… – бархатно сказал Савельев и приложил ладонь к ее щеке. И у нее снова затуманился взгляд. Подлец, сообщило ему холодное сознание, и Савельев даже не стал возражать: не было времени на эти подробности. Он не мог допустить очередного поражения, это было бы уже слишком…

И в расчетливом порыве гость приступил к делу.

Таня что-то лепетала про сына, который скоро придет из школы, про «не сейчас», но Савельев уверенно шел к цели. Он знал свою власть над этой женщиной, и торжество поселилось в его душе, когда он понял, что сломал ее.

Уже покорную, Савельев развернул жертву так, чтобы увидеть лицо соперника на фотокарточке. Его заводил этот лузер, этот беспомощный взгляд из неестественно широкой глазницы. Давай, давай, смотри! Ты хороший, а я живой!

И словно сполохом осветило пространство: он вдруг узнал квартиру. Да, он был здесь! Вспотели ладони от этой памяти, но только раззадорило Савельева от молниеносной ясности сюжета. Вот так, и к черту сопли. Это его жизнь, его! И он будет делать то, что захочет.

Он совершал ритуал, который, по заведенному обычаю, фиксирует победу мужчины над женщиной.

– Не так… – молила Таня. – Пожалуйста, не так…

– Так, – отвечал он.

Месть оказалась сладким наркотиком, и давно забытым кайфом пробило Савельева. Он грубо брал ее – за всех, кто не достался ему. За нее же, юную, на той скамейке, за сероглазку в пансионате, за наглую девку в сауне, за презрительную эммануэль, за недоступную Ленку Стукалову… За всех, кто посмел оставить шрамы на его мужской гордыне.

Ее тело напряглось в отчаянии, но он только подзавелся от жалкой попытки сопротивления. «Все под контролем», – сладко прохрипел Савельев и вышел на финишную прямую.

Едва переведя дыхание после финиша, он спросил:

– И где твоя знакомая?

Это был контрольный выстрел.

– Что? – В глазах использованной женщины темной водой стоял ужас.

– Знакомую твою – позовем? – усмехнулся памятливый Савельев.

И ушел в ванную окончательным победителем.

Там психика дала слабину, и Савельеву стало стыдно, но ненадолго. Умное сознание тут же подкинуло ему давешнее «я хотела тебя убить», и он перевел дыхание. Поделом ей, заслужила!

Савельев быстро привел себя в порядок и прямо из ванной повернул в прихожую: прощание было лишним. Попрощались уже, считай. Он вышел из квартиры, но рука притормозила на дверной ручке.

Остановила Савельева память о каком-то слове, слышанном недавно. Что-то он не доделал в этой квартире…

И он вспомнил. Ах да. Она же говорила: он писал стихи, этот Мельцер! Человек с поломанным лицом, соперник… Стихи!

Запрещая себе слышать женский вой, несшийся из спальни, Савельев вернулся в квартиру и бесшумно метнулся наискосок, во вторую, малюсенькую комнату. Быстро сканировал тесное пространство, раз и навсегда убранное после смерти хозяина: этажерка, стул, письменный стол с лампой, старый комп…

Их было две – канцелярские папки для бумаг, с завязками, серая и синяя! Они аккуратно лежали на краю стола. Вес приятно порадовал руки – папки были набитые, тяжеленькие. Савельев прижал добычу к груди и выскользнул вон из квартиры.

Кто-то поднимался снизу, и Савельев птицей взлетел на два лестничных марша. Через десяток секунд в оставленную им квартиру вошел мальчишка.

– Ма, это я! – крикнул он. – А чего дверь открыта?

Савельев дождался, пока хлопнет дверь, и невидимкой слился вниз. Он даже успел подумать про идеальное преступление, но горячо возразил себе: нет, не преступление! Это мои стихи, мои!

Савельев, задыхаясь, шел через город в обнимку с папками, а потом неуклюже держал их одной рукой, а другой махал, как крылом, призывая такси. Потом – ехал на заднем сиденье, приводя в порядок дыхание и нежно поглаживая добычу, лежавшую рядом.

Сердце колотилось, и он еле дотерпел до отеля. Ах, какой сюжет! Новая книга, вечер в ЦДЛ, изумление тусовки… Возвращение поэта после многолетнего молчания! Тайная работа души, ага.

Савельев усмехнулся: я их еще всех умою.

Они у меня узнают, думал он, взмывая на стремительном лифте.

Что именно они узнают и кто «они», Савельев додумать не успел: едва войдя в номер, он бросил папки на кровать и сам бросился к ним в радостном мандраже, но потянул не за тот край бечевы и намертво затянул узел.

Терпежу не было расковыривать этот узел, и Савельев в два счета распахнул другую папку…

В глазах потемнело. Не веря увиденному, он разворошил листы.

Пресловутые рыболовные крючки рассыпались перед ним вместо букв. Чертова еврейская вязь, гомункулюсы из семитской пробирки!

Стихи были на иврите.

Наутро в аэропорту его обшмонали так, как не шмонали ни одного поэта.

Заглянув в паспорт, сотрудник коротко глянул Савельеву в глаза и переспросил: как ваша фамилия? – и пассажира пробило ужасом от этого простого вопроса.

Сотрудник кивнул понимающе и начал изучать визы. Потом подозвал еще одного человека, а тот – еще одного. Уже втроем они начали задавать новые вопросы, внимательно наблюдая за тем, как бегают глаза у пассажира и взмокает его лоб.

Зачем он прилетал, где жил? Есть ли чек из отеля? Кто оплачивал отель? Почему поменял дату вылета? С кем встречался?

Савельев отвечал, холодея.

Всю ночь накануне отлета он душил человека с поломанным лицом, а потом бежал через город с ворованными папками, и все видели это, и буквы иврита, выползая из-под картона, цепляли его за рукава и норовили забраться под обшлаг рубашки. Сна не было ни секунды.

Сотрудники безопасности, несомненно, знали обо всем, но не спрашивали впрямую, делая вид, что им нет нужды ни до убийства инвалида, ни до похищенных папок… Они играли с Савельевым, как кошка играет с мышкой; они видели его насквозь и куражились, уже поймав.

Потом Савельева попросили пройти куда-то.

Он понял, что это конец.

В отдельной комнате к троим вопрошающим прибавились новые люди. Они перебирали его вещи, для виду уносили и приносили планшет, но наконец заинтересовались и папками: что там?

Он ответил апатичным голосом: рукописи. Ваши? Нет, ответил он. А чьи? Моего покойного друга. Как его зовут? Он замялся, вспоминая имя, и эта заминка тоже не ускользнула от внимания проверяющих.

Имени он не вспомнил и сказал просто: Мельцер.

Развяжите их, пожалуйста, ласково попросил проверяющий.

Савельев проклинал себя – надо было выбросить вчера эти папки! Но угрюмая психика отказывалась признать поражение, и он решил взять ивритские стишки с собой, чтобы сварить хоть какой-нибудь бульончик из своей добычи…

А Мельцер заявила в полицию.

Почему он не подумал об этом? Нет, подумал – но решил почему-то, что она не заметит, или не решится, или не успеет. Даже билет поменял, кинув этого дурачка Боруховича с его диктофоном, понадеялся на русский авось…

А она успела.

Так глупо, так банально попасться!

Но только ли про папки речь? Холодом пробило шаткую теперь психику победителя: он вспомнил взгляд из огромной глазницы, свои руки на хлипкой шее. Погодите, в отчаянии крикнул кто-то внутри Савельева, но это же был сон!

Уже ни в чем не было уверенности.

Его попросили зайти за ширмочку и там раздеться. Совсем? Да.

Савельев стоял без штанов, в полуобмороке вяло соображая, что надо бы потребовать адвоката и связаться… – но с кем? с Ляшиным? кто его вызволит отсюда? Он представил себе ответный удар: его арест, несомненно, очередная провокация против России! – но это не утешило почему-то.

Рослый человек, прощупав мышцы расставленных рук, безо всякого выражения на лице попросил Савельева повернуться и наклониться. Голый, в одних носках, поэт стоял раком. Думать в этой позе не получалось, и он смиренно пережидал один из самых удивительных моментов своей жизни безо всяких мыслей вообще.

В заднице у поэта ничего не нашли. Когда он вышел из-за ширмы, две девушки в форме выдавливали пасту из его тюбика и разламывали таблетки из аптечки… И он вдруг подумал: они ничего не знают!

Нет, ну правда: при чем тут таблетки?

Таблетки унесли на анализ. Офицер, явно старший здесь, внимательно смотрел на Савельева, сидя чуть поодаль, и Савельев позволил себе встретиться с ним взглядом. И улыбнулся, и вздохнул счастливо: нет, они ничего не знали!

Это была просто проверка!

С какой стати эта проверка, Савельев не хотел и думать. Какая разница? Главное: никто тут ничего не знал – ни про убитого инвалида по фамилии Мельцер, ни про мародерство. И женщина из прошлого, которую он трахнул из принципа, ничего не заявляла в полицию.

Он все рассчитал правильно.

Савельев был чист, и мало ли кому чего привиделось!

Через десять минут заметно озадаченные сотрудники безопасности отпустили подозрительного пассажира – и быстро провели его через все пограничные формальности.

Савельев сидел у иллюминатора, глядя на последние хлопоты техников у крыла, и в душе его стояла пустота: совсем ничего не было там, зеро. Общее сальдо, впрочем, позволяло считать поездку удавшейся: он был жив и на свободе. Он победил, победил!

– Победа, – выговорил он, закрепляя ощущение.

С этим утешительным сальдо Савельев и полез в дорожный рюкзачок за полетными наглазниками: едва напряжение отпустило, его сморило насмерть. Спать, спать… Какое счастье!

Уже устраиваясь поудобнее с нашлепкой на глазах, уже проваливаясь в дрему, Савельев подумал, что все это и был сон – и кошмар той январской ночи, и жизнь в полуобмороке, и эта поездка… Странный отель, призрак с выломанной глазницей, женщина из прошлого…

Но невыключенный айфон блямкнул из реальности, и, вздохнув, путешественник полез на ощупь в карман рюкзачка: выключить машинку. И, на автомате, поднял наглазник, открыл письмо.

Письмо было от Ляшина: «Отпустили тебя? Хорошего полета».

И смайлик.

Тут же блямкнуло второе: «Это была борьба с террором, зема. Чтобы ты помнил себя». И следом третье: «Приезжай на палку».

– Ата бесэдер? – спросил на иврите участливый человек из соседнего кресла, и Савельев догадался, что только что застонал в голос.

– Аre you OK? – переспросил сосед.

– O’кей, – ответил Савельев.

Он отключил айфон, откинулся в кресле и надвинул на глаза тряпицу. Грудь его тяжело вздымалась.

Самолет дрогнул и пополз в сторону взлетной полосы.

 
Когда время песка, скрипя, поворачивается вспять
и нашаривает рука обезумевшие часы,
не спеши перейти рубеж темноты. Возвращайся в сон.
И не спрашивай у песка, почему он шуршит – в тебе.
Когда время воды придет колотиться в твое окно,
отгрызать обреченный пляж и трясти балконную дверь,
пришлеца ты в лицо узнать не пытайся – сойдешь с ума.
И не спрашивай у воды, далеко ли отсюда Стикс,
Но попробуй уснуть опять. Время света к тебе придет,
белый город встанет вдали, чтобы сниться теперь всегда.
Вдоволь воли, запас воды, бесконечный счастливый день…
И не спрашивай у небес, не напрасно ли это все.
 

Там Мельцер (1967–2013)

Перевод с иврита Олега Савельева

2014–2016

Над книгой работали

Редактор Татьяна Тимакова

Художественный редактор Валерий Калныньш

Верстка Оксана Куракина

Корректор Елена Пленкина

Издательство «Время»

http://books.vremya.ru

letter@books.vremya.ru