Читать книгу "Среди гиен и другие повести"

Часть третья
Lentamente, tristemente

91. Разговор на завтраке

– Вам нравится эта музыка?

– Да. Так хорошо…

– Правда?

– Да. Никогда не видела.

– Это арфа.

– Да. Красиво!

– Как вас зовут?

– Айгуль.

– А меня – Сергей Иванович Сырцов… Паспорт номер…

Вздох.

92. Телефонный разговор

– Вошел в контакт с уборщицей, товарищ генерал. Второй день разговаривают на завтраке.

– О чем?

– Ни о чем так особенно. Она арфу стояла слушала, а он заговорил. Зафиксировано четыре улыбки. Сегодня подошел и дотронулся до локтя.

– Та-ак…

– Пресечь?

– Ни в коем случае! Способствовать.

93. Из милицейской справки

«Сакиева Айгуль, 1977 г. р., уроженка г. Ош (Узбекская ССР), в РФ с 1990 года. В пансионате “Тайные дали” работает с 2007 года в должности “уборщица”…»

94. Разговор

– Садитесь, пожалуйста, Айгуль!

– Мне нельзя.

– Почему?

– Нельзя.

– Простите…

– Вы хороший человек. Редко бывает хороший человек.

– Я не человек. Почему вы смеетесь?

– Вы так смешно сказали. «Не человек»…

– Я похож на человека?

– Очень!

– Вы так смеетесь… Айгуль…

95. Встреча на остановке

– Капитан?

– Дерьма кусок… Здравствуйте, доктор.

– Добрый день.

– Я пьян, я знаю…

– Все нормально.

– Ничего не нормально! Полечили больного, да?

– Нет. Не полечили.

– Флейта, «честный человек»… Слышали про вашего честного человека?

– Слышал… Слухи.

– Ничего не слухи, доктор! Нам всем кранты.

– Капитан, он просто человек, поверьте. Больной совестливый человек! А кранты нам – уже давно.

– Это да… Бэ Моль! Я йопнусь, доктор. У меня крыша едет. А вы обещали вылечить, хе-хе-хе!

– Тут все с ума сошли. А он просто человек, как вы не можете этого понять! Человек! Но я так и не успел найти ниточку к его болезни.

Молчание.

– Где он?

– Не знаю…

96. Воспоминание. Голоса. 1967 год

– Шибздик, а шибздик, ты чего такой мелкий?

– Я не шибздик.

– Шибздик-шибздик!

– Кто твой папа, шибздик?

– У него нет папы.

– Гы-ы-ы!

– Так не бывает!

– У него мамка инопланетянину дала!

– Го-го-го!

– Марсианину!

– С рожками! Го-о-о!..

– Шибздик, покажи рожки!

– Гы-гы-гы!

– Го-го-го!

– Ы-ы-ы-ы… Ы-ы-ы-ы!..

– Не плачь, шибздик! Мы маленьких не трогаем.

– Гы-гы-гы! Го-го-го!

– Только саечку сделаем.

– С-саечка!

– Саечка!

97. Воспоминание. 1971 год

– Уроки сделал?

– Я потом, мам.

– Марш делать уроки!

– Я послушаю только…

– Нечего там слушать.

– Ма-ам…

– Я что сказала?

– Я хочу послушать…

– Выключи радио!

– Нет, мамочка, нет…

– Выключи сейчас же!

– Нет! Ну пожалуйста, не надо! Мамочка, не надо!

Щелк.

– А-а-а-а!..

– Прекрати выть, идиот!

– А-а-а!

– Не смей! Вот только попробуй! Вот только попробуй включить радио!

– Ы-ы-ы…

– Идиот!

– Ы-ы-ы…

– Кончай реветь! Через минуту чтобы сидел делал уроки!

– Ы-ы-ы… Ы-ы-ы…

– Смотри! Вернусь – не будешь делать уроки, излупцую!

Хлоп.

Щелк.

– …слушали «Третий концерт» Сергея Рахманинова для фортепиано с оркестром, ре минор, в исполнении Филадельфийского оркестра. Дирижер – Юджин Орманди. Солист – народный артист СССР Эмиль Гилельс.

– Ы… Ы… Ы…

98. Голоса в сумерках

– Они за вами следят. Все время следят. И сейчас.

– Да.

– Почему?

– Можно, я не скажу?

– Можно. Только боюсь.

– Айгуль, я перед вами очень виноват…

– Нет. Вы хороший, я вижу.

– Можно, я возьму вас за руку?

– Да.

99. Телефонный разговор

– У них тут любовь, товарищ генерал.

– С уборщицей?

– Так точно.

– Секс был?

– Вот, собственно, в настоящий момент.

– Ему хорошо?

– Не могу знать, товарищ генерал.

– Ему должно быть хорошо!

– Понял. Посодействовать?

– Отставить!

– Есть отставить.

– Следите – и держите меня в курсе.

100. Разговор в темноте

– Ну что вы… Что вы!

– Простите меня…

– Это ничего. Человек плачет… Ничего!

– Слезы. Орган секреции. Почему это происходит? Это так странно…

– Мой отец плакал, когда брата убили. Сидел, плакал. Брата убили, дом сожгли, все взяли… Его не убили. Потом умер.

– Бедная Айгуль…

– Гульнар – так похожа. Иногда вижу ее, тоже плáчу.

– Ваша дочь?

– Да.

– Там, утром, на дорожке?

– Да.

– Красивая девочка.

– Да. Хорошая…

– Сколько ей лет?

– Девять. Осенью будет десять.

– Осенью… Айгуль, мне так грустно!

– Какой сильный ветер. Как деревья шумят… Ой! Гульнар!

101. Диалог в машине с «крякалкой»

– Ураганное предупреждение, Клим Игнатьевич!

– Вижу.

– Ехать?

– А что говорят?

– Разное говорят. Гидрометеоцентр говорит: ветер северо-западный, до ста метров в секунду. А люди говорят: издец пришел, как обещали.

– Ехать!

102. Гадание по книге

Стр. 57, седьмая строка сверху.

«Раскачка, выворот, беда…»

103. Голоса у окна

– Боже мой!

– Я тебе говорила, говорила!

– Ну и ветрище. Кошмар…

104. Разговор в штабе

– Семенов! Хорош пить. Поднимай эскадрилью.

– Куда?

– Не знаю. Приказ министра.

– Там же ураган!

– Ну.

– Он что, мудак?

– А ты не знал?

– Знал. А с кем война?

– Ищут пока. Ты давай, выполняй приказ помаленьку… Рожу кирпичом – и начинай суетиться. А то война не война, а клизму поставят на обе половины.

105. Фейсбук. Пользователь Катя Тростиночка

«Прошу срочно перепост! Всем-всем-всем! Надо скрестить пальцы и повторять “фигули на рогули, бодай тебя комар”. И все будет хорошо!»

106. Телефонный разговор

– Звонарев говорит! Генерала дайте, срочно!

– Нет его.

– В каком смысле?

– В прямом.

– А когда будет?

– Уже не будет, я думаю.

– Но он играет! Передайте там: он играет!

– Кто?

– Сырцов! Он играет на флейте!

– На здоровье. Это не консерватория.

– А кто?

– Это реанимация.

107. Разговор в отделе Z

– Слышал про Постнова?

– Что?

– Да то. Помер.

– Как помер?

– Физически. Деревом убило, ночью.

– Да ладно тебе!

– Вот тебе и ладно. На машину упало, на Новой Риге…

– Само упало?

– Вроде само.

– Интересный поворот.

– Не то слово.

– И кто теперь?

– Без генерала не останемся.

108. Голоса на рассвете

– Красота какая! Миш, погляди.

– Ага… Живем!

– Надо же, как тихо…

– Давай трахнемся, раз все равно живем?

– Дурак ты.

– Сама дура. «Конец света, конец света…» Иди сюда…

109. Телефонный разговор

– Он спит, товарищ генерал! Разбудить?

– Зачем?

– Не знаю.

– Во сколько он играл?

– На флейте?

– На хуельте!

– Начал в 0:47, закончил в 1:05.

– Какая была музыка?

– Не знаю.

– Опишите!

– Музыку?

– Да!

– Ну такая…

– Понятно. Что там у вас сейчас?

– По графику, товарищ генерал. Завтракаем.

– С погодой как, спрашиваю!

– Все тихо.

– Проснется, узнайте у него осторожненько: это – он?

– Есть узнать, это он!

– Или не он.

– Или не он.

– Как фамилия?

– Сырцов!

– Ваша!

– Звонарев.

– Не надо ничего узнавать, Звонарев. Тебе – не надо ничего узнавать! Сиди засекай время.

110. Утренний разговор с неизвестным

– Доброе утро, Сергей Иванович, приятного аппетита. Можно мне присесть?

– Да.

– Как ваше настроение?

Молчание.

– Отличный день!

– Да.

– Солнце, свежо… А ночью такой ураган был, жуткое дело.

– Да. Страшно.

– Вам тоже? Хе-хе… А мы как испугались, представляете?

– Да.

– Вы так хорошо играли! Мы просто заслушались. Такая гармония! Столько в этом было добра, любви к людям…

– Уходите. Сейчас же уходите, пожалуйста!

– Конечно. Сейчас. Вы только скажите: ведь мы можем рассчитывать на новый этап в наших отношениях, да? Мы ведь очень стараемся.

– Да.

– Мы действительно осознали! Мы…

– Дело не в вас.

– Конечно! Главное, что вы остановили этот ужас. Ведь это сделали вы, да? Сегодня ночью – это вы?

– Я не знаю.

– Как… не знаете?

Молчание.

– Не знаю. Но я попросил о прощении.

– Для нас?

– Да. Получается, и для вас тоже.

– Спасибо вам! Спасибо! Мы вам очень благодарны! Постараемся оправдать высокое доверие. Кстати, Айгуль…

– Что?!

– Айгуль. Мы подумали: будет правильно повысить ей зарплату. И оформить российское гражданство. Гуманитарный аспект! Ну и вообще, теперь все будет хорошо, вот увидите. Ухожу, ухожу!

111. Голоса в штабе

– Йес-с!

– Господи!

– Слава богу…

– Сука, все нервы истрепал.

112. Последний разговор Сергея Сырцова с Айгуль Сакиевой

– Я не знаю, кто я… Так странно! Раньше знал, а сейчас – уже не понимаю…

– Это не важно. Важно, что солнце, день… Смотри!

– Что это?

– Это ты!

– Это Гульнар нарисовала?

– Да.

– Я такой?

– Да.

– Правда?

– Да!

– Надо же. На человека похож! Айгуль… Милая… Как ты хорошо смеешься… И как ты вкусно пахнешь…

113. Совещание в штабе

– Ну и что теперь с ним делать?

– Не знаю. Решайте…

– В смысле?

– Ну, не знаю… Он положительное заключение туда передал?

– Вроде да.

– «Вроде» или «да»?

– Говорит, передал!

– Ну и хорошо. Теперь надо что-то сделать, наверное… Пока он обратно не передумал.

114. Пансионат «Тайные дали». Голоса

– Да-а… Живет начальство!

– Звездатое местечко!

– Надо будет потом остаться, в теннис поиграть.

– Гы-ы…

– Отставить.

115. Голоса в номере люкс

– Кто вы?

– Сейчас расскажем.

– Это моя флейта…

– Конечно, ваша.

– Не трогайте мою флейту!

– Спокойно, Сергей Иванович…

– Положите флейту!

– Тихо, ты…

– А! Ы-ы-ы…

– Ноги держи ему. Держи ноги!

116. Разговоры на кухне (пансионат «Тайные дали»)

– Сидит опять раскачивается…

– Ага! Как емарь ее пропал, так и качается. Третий день уж. И молчит.

– Да ладно вам, девочки! Жалко же ее…

– А куда он делся?

– Этот? Не знаю.

– Игнатов сказал, в тот день приезжали какие-то, одинаковые…

– Молчи ты.

117. Голоса в электричке

– Добрый день! Вашему вниманию предлагаются необходимые в быту вещи: лазерная указка, фонарик на голову, электрошокер, нашлепки со светоотражателем! Вертолетик детский, производство Китай, тридцать рублей! Сборник «Тысяча судоку»! Кроссворды, сканворды, гороскопы на каждый день!

– Следующая станция – Расторгуево!

– Мамочка, не плачь. Все будет хорошо.

– Солнышко мое. Гульнар…

118. Вопрос без ответа

– Э! А где эта… Сакиева?

119. Программа «Время»

«В начале августа спецслужбы Российской Федерации предотвратили террористический акт, последствия которого, если бы он был осуществлен, даже трудно себе представить. Террорист, чья фамилия пока не называется, был уничтожен при попытке применения гравитационного оружия…»

120. Анонс на канале «Россия»

– Смотрите в вечернем эфире! Фильм Аркадия Мамонтова «Кто заказывал апокалипсис?» Антирусский космос: они пытались говорить с Россией языком шантажа! Операция, спасшая мир! Впервые – эксклюзивные оперативные съемки того, кто поставил человечество на грань катастрофы! Нити тянутся в Лондон… Оппозиция на службе у черной бездны… «Кто заказывал апокалипсис?» – сегодня, сразу после программы «Вести»!

121. Программа Андрея Малахова «Пусть говорят»

– Сегодня вы услышите то, чего еще никто не слышал! Леденящие душу подробности реального триллера! В нашей студии – подполковник Корнеев, человек, первым вступивший в смертельную схватку с инопланетянами за жизнь на Земле. Ваши аплодисменты!

– Вау-у-у-у!..

122. Программа «Время»

«Сегодня в Сочи Президент Российской Федерации Владимир Владимирович Путин встретился с группой офицеров ФСБ, участниками легендарной операции «Бекар». Участники поблагодарили президента за заботу о родине и личную помощь в проведении операции и подарили ему слиток серебра, изготовленный из оружия, которым террорист хотел уничтожить человечество…»

123. Частушка

 
«Я по улице прошлась,
Музыканту отдалась.
Ни куя, ни рожицы –
Но мало ли, как сложится!»
 

124. Сообщение сайта Лента.ру

«В храме Христа Спасителя, где в эти минуты проходит молебен за здравие руководства России, четвертый час ожидается прибытие руководства России. Перекрыты Кутузовский и Калининский проспекты, Тверская и Манежная улицы, Ордынка и Большой Каменный мост. Полностью, в обе стороны, замкнулись Садовое и Третье транспортное кольцо. Водители встречают кортеж приветственными гудками».

125. Культурная хроника

«Сегодня в “Крокус Сити Холле” состоялся концерт, посвященный памяти Героя России генерала ФСБ Постнова, погибшего при ликвидации гравитационного заговора музыкантов. В концерте приняли участие певцы Трофим, Григорий Лепс, Тимати и Надежда Бабкина. В завершение вечера на сцену вышел Иосиф Кобзон, который поет до сих пор…»

126. Новости кино

«Режиссер Джаник Файзиев приступает к съемкам блокбастера “Бескорыстие”. Смета фильма – $28 миллионов. Сюжет картины основан на реальных событиях этого лета…»

127. Из «Российской газеты»

«Недавно ряды партии “Единая Россия“ пополнились заслуженным врачом России, кавалером ордена Знак Почета, психиатром Синицыным, получившим известность при раскрытии гравитационного заговора музыкантов. Выступая на съезде партии, Синицын отметил необходимость в эти ответственные дни повысить бдительность и еще плотнее сплотиться вокруг руководства нашей страны…»

128. Гадание по книге

Стр. 196, шестая строка сверху.

«Безумца диким лепетаньем…»

129. Приказ

«За появление на работе в нетрезвом виде и хулиганские действия, несовместимые со статусом медицинского работника, уволить врача Дубко Г. И.

Подпись: главный врач Синицын Н. П.»

130. Разговор в ординаторской

– Синицыну?!

– Ага. При всех, на летучке.

– Прямо по морде?

– Ну!

– Что-нибудь сказал?

– Сказал, но довольно коротко. Спросил только: «доволен, болван?» И сразу по морде.

– А тот?

– Синицын? Заверещал на всю больницу, удило пыльное. Всех психов распугал.

– Не, ну что за невезуха, а? Один раз в жизни такое, а я пропустил…

– Да, это надо было видеть… Настоящий буйный!

– Кто?

– Жора, кто.

– Жора нормальный…

Finale
Аndante maestoso

131. В поликлинике

– Ну что же, Айгуль… У вас восьмая неделя беременности.

132. Из свидетельства о рождении

Имя новорожденного – Сакиев Альмир.

Мать – Сакиева Айгуль Альмировна.

Отец – прочерк.

133. Граффити на доме, где жил Сырцов

«ЗАЧЕМ?»

134. Разговор Георгия Дубко со своим котом

– Что пришел? Тоже хочешь? Ну на… Не пьешь? Правильно – мне больше останется. До конца света успеем… Будь здоров, котович. Слушай, а может, он и вправду был пришелец, а? Что молчишь?

– Мр-р-р…

135. Шесть лет спустя

День города. Голоса.

– …Москва встречает наших замечательных спортсменов, в нелегкой борьбе отстоявших…

– Ра-сси-я! Ра-сси-я!

– Дай краба, брат!

– Что вылупился, чуркестан?

– Да ладно, пускай смотрит…

– …программа воспитания патриотизма!

– По пивасику?

– Не, ну я конкретно в шоке!

– …путат Государственной думы, отец Игумений Питерский…

– Нарожали чернозобых! А ну, бегом отсюда, чуркестан, – и скажи отцу, чтобы прятался, нах!

– Да ладно, он по-русски не понимает.

– Все он понимает! Во как глазами зыркает, зверек.

– Альмир! Альмир, иди сюда!

136. Разговор в музыкальной школе

– Айгуль, у вас очень способный мальчик. Хороший слух, чувство ритма. И музыку чувствует… Только он неразговорчивый совсем. Правда, Альмир?

– Да. Он у меня молчаливый.

– Может быть, отдадим на скрипку? У нас есть очень хороший педагог, я могу поговорить…

– Нет. Он хочет играть на флейте.

зима-весна 2012 года

Савельев
Повесть

Часть первая

Савельев проснулся оттого, что кто-то рвался снаружи в балконную дверь.

Он лежал несколько секунд с оборвавшимся сердцем, прежде чем сумел вспомнить, кто он и где. Отель, Израиль… Как звать этот город? И что он здесь делает?

В чернильной мгле за стеклом чужое море, беснуясь, отгрызало куски пляжа, и дверь ходила ходуном. Спать было невозможно. Оставалось думать, и Савельев покорно лежал в дребезжащем мраке с открытыми глазами. Думать не получалось: страх расползался, как чернила по промокашке, древний бессмысленный страх. Кто-то ломился в дверь.

Савельев нащупал выключатель, и страх вытеснила внезапная злоба, когда ночник осветил пространство, в котором он лежал. Что за идиотский отель она ему сняла? Какая-то недоделанная кубатура, даром что на море. Что толку в этом море?

Он собрался с силами и пошел на войну с балконной дверью, но войну проиграл: рама начинала биться в падучей, едва он переставал вжимать ее в косяк. Сэкономили на стеклопакетах, евреи… Савельев оскалился в отчаянной усмешке: ну и что теперь делать, а? Третий час ночи! Он чувствовал себя идиотом.

Повело, называется, кота на грядки.

Таня эта обнаружилась в фейсбуке месяц назад. «Леонтовская студия, 1986 год…» Студию он помнил, помнил Леонтова – сутулого, в вечном свитере, давящего в пепельнице дешевые папиросы… Вроде бы умер он недавно. Вообще на отшибе доживал, ни слуху ни духу… Но говорили: вроде умер.

Да, Леонтов, кумир молодости. Он вспомнил его каркающий голос, свои стихи, Ленку Стукалову, пожизненный шрам на сердце, и следом, конечно, Гальперина. Вспомнил Элика Шадрова и свою детскую ревность: у того вдруг напечатали подборку в «Новом мире»…

А вот эту Таню помнил нетвердо, осталось только на краешке памяти теплое звукосочетание – Таня Мельцер – и ощущение, что целовались. Да, целовались, конечно, с кем он там не целовался! У него был табун поклонниц в этой студии, у юного гения, а что он гений, было решено с самого начала – гений, любимчик и мартовский внесезонный кот в законе.

Четверть века прошла, блин.

Далеко внизу, на краю избитого морем пляжа, в слабом круге одинокого фонаря, пыталась взлететь пальма.

Какого рожна, подумал Савельев. Ностальгия пробила, любви захотелось напоследок… Да, думал он, плавя лбом стекло оконное и успевая изойти тоской оттого, что эта строка не его, – да, любви! И ведь даже успел придумать, что она любила его всю жизнь, эта Таня Мельцер! А с чего вдруг женщина, после смерти мужа, отыскивает друга юности и зовет приехать?

А еще – ее юная знакомая, поклонница таланта, узнала об их былой дружбе и ищет встречи с Савельевым: не против ли он поужинать? Когда ж он был против молодых поклонниц? Вот и рванул навстречу сюжету, на сердечный авось.

А она прислала в аэропорт болтуна-неряху в кипе: «Таню вызвали на работу, она просит прощения, она потом вам позвонит».

От присланного остро пахло потом. Савельев довольно демонстративно приоткрыл окно, но чудак даже не заметил этого и всю дорогу терзал разговорами о литературе: что вы думаете о том, о другом… Дико раздражили Савельева эти расспросы – главным образом потому, что самого Савельева костлявый в кипе даже не упомянул!

Зато с трепетом спросил про Гальперина: вы с ним знакомы? как он, что? Даже по отчеству назвал врага, аж лицо скрутило у Савельева от этой соли на рану. Я ему что, справочное бюро?

– А вы меня не узнали? – вдруг улыбнулся водила.

– Признаться, нет, – холодно ответил Савельев.

– Я же в леонтовскую студию приходил, – обрадовал костлявый.

– А-а. – У меня к вам просьба будет… – завел водила, и Савельева наполнило привычной ненавистью: все вокруг писали стихи! Но энтузиаст хотел другого – поговорить пару часиков, под запись, о леонтовской студии для книги воспоминаний.

Кругом графоманы.

– Двадцать минут, – сухо сказал Савельев. – Завтра, в лобби.

– Где?

– На рецепции!

– А когда?

– Позвоните утром, – оттягивая эту обузу, сказал Савельев. – У вас же есть мой телефон?

– Да, Таня дала. Но… это… – Бедолага замялся. – Это дорого очень. Может, сейчас договоримся?

Савельев перевел дыхание: раздражение закипало неотвратимо.

– Хорошо. Завтра, в четыре.

– Годидзе! – Неряха аж причмокнул от радости, что провернул свое дельце, и на радостях дал газа. Савельев вцепился в сиденье: водить еще толком не умел неряха этот, машину дергало все время. Слава богу, довез целым в этот отель…

Нетания называется город, вспомнил Савельев, лежа в темноте под грохот балконной двери. Таня – Нетания… Но что за работа такая, что нельзя снять трубку?

Еле отвязавшись от пахучего мемуариста (поужинать приглашал, дурачок), Савельев добил вечер прогулкой, вернулся в номер и еще час бессмысленно шарил по интернету, косясь то на айфон, то в фейсбук. Потом интернет рухнул, и он тоже рухнул в ожесточении в постель – чтобы проснуться среди ночи с оборвавшимся сердцем.

Кто-то рвался в балконную дверь.

Когда он очнулся, было светло, и дверь потряхивало совсем легонько. Предутренний сон вытек из памяти, оставив по себе непонятную тоску. Савельев нашарил на тумбочке часы и не сразу навел глаза на резкость. Полежал еще, вспоминая сюжет, в который попал, и, заранее раздражаясь, пошел проверять айфон.

Айфон был как айфон; никто в него не звонил.

– Сука, – сказал Савельев и побрел в ванную.

На завтраке его царапнуло то, что смутило еще при заезде: огромный отель был почти пуст и недоделан; какие-то смутные румыны ковырялись в углу с розетками, обломки строительного мусора лежали вдоль стен, отсутствующее окно похлопывало полиэтиленом…

Официантка принесла кофе, круассан и липкую коробочку джема – и это был здешний завтрак, и на этом завтраке он был один. А с чего он взял, что будет иначе? Так она же сказала «у моря» – вот Савельев и подумал, что какой-нибудь «Шератон». Классом ниже его давно не селили.

Да, но почему он вообще согласился, что его селит – она? А вот, поди ж ты, полезло из души гниловатое, сладко-волнующее: женщина платит… Господин приехал! И эта еще, молодая поклонница обещанная… Вот и расковыривай теперь коробочку джема на стройплощадке.

Савельев был зол на себя, но досада еще была готова перейти в лирический сюжет. Надо увидеться, подумал он. Мало ли что у нее случилось вечером – может, чем-то хорошим сердце и успокоится…

Ему очень хотелось любви. К себе, разумеется, к кому же еще?

Савельев снова набрал ее телефон – безответные гудки.

Он поднял руку и злобно-терпеливо держал ее в воздухе, дожидаясь, пока его заметят. Второй кофе был тут за деньги. Черт с вами, запишите на номер! Только кэш, сказала официантка. Да что ж такое!

Шекелей у него не было. Банкомат в магазине, сказала официантка, магазин на площади. И по-английски, главное, сказала: по-русски тут еще не понимают, Израиль называется! Искать банкомат Савельеву было лень – раскопал и показал официантке мятую бумажку в пять евро: возьмете? Поджала губы, кивнула, принесла кофе. Ну, хоть так.

Он велел себе не расстраиваться по мелочам и ни о чем не думать – авось прояснится само! Берег моря, три свободных дня – худо ли? Но мысль о досужем куске времени отозвалась привычной горечью. Стихов давно не было.

А ведь были когда-то! Все становилось стишками в те первые московские годы, все перекликалось между собой и возвращалось в мир желчью и нежностью. Он боялся смерти и торопился жить – оттого и писал взахлеб, и трахался с настойчивостью, изумлявшей Литинститут.

Но смерти не случилось, а случился слух о таланте и овации на читках, уважительный отзыв классика – настоящего, битого еще при Сталине… Все это сдетонировало внезапными новыми временами, когда вдруг стало можно, – а он сразу почувствовал эту грань и начал играть на опережение.

Смерть как-то подзабылась, а в будущем открылся нешуточный простор. Юная жилистая худоба, пшеничная челка, серые лермонтовские глаза на скуластом лице: смерть бабам! (Ростом его природа тоже не обделила, Лермонтову делать нечего рядом.)

Дурь вдохновения отпускала свой товар щедро – и спустя четверть века Савельев помнил, каково это, когда сам становишься веной, в которую вставлена волшебная игла! Это было круче секса. В постели оставалось ощущение недостачи, да и сам симулировал – а когда перло стихами, дописывался до полного освобождения и шатался потом по городу, счастливо опустошенный…

Савельев встал, чуть не расплескав кофе, и вышел наружу. Ветер освежил его, но принес только пустоту. Ни строчки не принесет ему больше никакой ветер – это Савельев понял давно, а жизни, будто в насмешку, оставалось еще много, вот он и занимал ее разными способами. Этой Таней, например…

Официантка недобро посматривала в сторону Савельева – как будто он сбежит из-за чашки кофе, ну не дура? Из гордости Савельев постоял на ветру дольше, чем хотелось, и побрел отдавать пять евро. И тут, оборвав понапрасну савельевское сердце, заквакал айфон, оставленный на столике.

Номер был не Танин – московский, неприятно-знакомый. Савельев, брезгуя, не вносил его в телефонную книгу, но глаза все помнили…

Это и «корпоративом» еще не называлось в те годы – просто позвали выступить и посулили сто рублей. Удивляясь такой прухе, юный Савельев поперся на край города почитать стишки… Был успех, просили еще, и он остался у микрофона – и вернулся к столам триумфатором.

Крупного помола человек жестом, как муху, согнал сидевшего напротив – и указал на освободившееся место. Ну, за сто рублей можно и посидеть с народом…

И вот – на втором слове оказалось, что детина этот, владелец кооператива, тоже воронежский! Мало сказать: чуть ли не с соседних улиц отправлялись в белокаменную за биографией. Подставленная для хлопка ладонь, улыбка до мясистых ушей.

– Зема!

Слова этого Савельев не знал, догадался по звуку: земляк, земеля… Слово было армейское, а от армии Савельева бог миловал.

Ляшин же, к чьим берегам прибило в тот день савельевскую жизнь, любил повспоминать про священный долг, пересыпая пахучие сюжеты густым матом. Матом он разговаривал и на другие темы и вообще был плоть от плоти народной. Веселая сила сочилась из земляка, бессмертием попахивало от каждой секунды: вот уж кто не собирался умирать никогда!

«Все под контролем» – было любимое его выражение, и сразу становилось понятно: не врет! Савельева потянуло к Ляшину, как диабетика к коробке с инсулином.

Через пару дней он зашел к новому приятелю в офис и задохнулся от тайного восторга: Ляшин был богат. Кабинет с секретаршей, и какой секретаршей! Массивная мебель, коньяки в шкафах, телевизор в полстены…

Богатство подчиняло Савельева. Никогда он не видел такого – да и где ему было такое увидеть? Смежные комнаты в хрущевке, вечный стыд безденежья… Ляшин, впрочем, взлетел на свои вершины вообще со дна.

Настоящие вершины были у «земы» впереди, что там серванты с коньяками! Многие из шедших на взлет в те годы стали потом частью пищевой цепочки, да только не Ляшин.

Савельев начал захаживать на уютные задворки Земляного вала, находя странное удовольствие в офисном китче, в брутальном взгляде нового приятеля на мир, в грязноватых диалогах под пузатенькую бутыль, о цене которой было стыдно и приятно думать. Играючи принял положение младшего, жизни не знающего: гнилой интеллигент в обучении у народа…

И хотя подчеркнуто валял ваньку, изображая приниженность, – приниженность была настоящая, и Савельев смущался, чувствуя это.

Четверть века просвистела в ушах, и почти всех выдуло вон из савельевской жизни, а Ляшин остался. От него звонили, и Савельев знал, зачем звонят, и не снимал трубку.

Савельев расплатился, злобно дождался сдачи еврейскими монетками – и снова вышел на пляж, побитый ночным ураганом. Море дышало приятным остаточным штормом, и кусок первозданного неба поглядывал на Савельева в дырку меж облаков. Постояв немного с инспекторским видом, он направился на ресепшн, твердо решив добыть Интернет и поработать.

Прорежется эта Мельцер, никуда не денется, а он покамест колонку напишет, вот что! Эссе эдакое, про кризис либерализма. Давненько от него Европа люлей не получала…

Савельев взбодрился. Все-таки он не хрен с горы, а важная часть культурного процесса!

Вялая девица на ресепшене даже не извинилась, халдейка, за упавший интернет. Савельев хотел прочесть ей лекцию о том, что не надо экономить на клиентах, но инглиша не хватало, а тут еще в спину пялилась какая-то тетка. Прилюдно позориться не хотелось, и, состроив гримасу, Савельев двинулся в сторону номера.

И обернулся на свое имя.

Тетка смотрела уже не из зеркала.

Что это и есть Таня Мельцер, Савельев скорее догадался, чем увидел. Изобразил улыбку: привет. Но обмануть не получилось ни себя, ни ее. Она была некрасива, хоть сейчас и прощайся. Да еще в какой-то нелепой хламиде.

«Какого хрена приперся?» – в тоске подумал Савельев. Ну целовались. Так ей же восемнадцать лет было!

Но при чем тут возраст. На Савельева смотрела странная женщина. Смотрела – он вздрогнул – почти ненавидящим взглядом. Потом отдернула глаза и заговорила, теребя в руках сумку.

– Прости, вчера не могла: вызвали на работу, забыла телефон…

Она говорила, глядя Савельеву за плечо. Врать эта женщина не умела.

– Ну хорошо, какая разница, – перебил Савельев, почти не скрывая раздражения. – Здравствуй.

Тетка посмотрела ему в глаза:

– Здравствуй.

И он вспомнил.

Как в потрескавшейся кинохронике, увидел сквер на Поварской, скамейку, худосочную девушку с запрокинутой головой, нежную жилку у глаза… Глаза эти закрылись тогда мгновенно. Поцелуй казался предвестием полной власти, и юный поэт успел прикинуть маршрут до проверенного убежища на чердаке, но ему вышел облом: Таня не пошла. Вторая попытка затянуть девицу в омут тоже не удалась, а третьей он и не делал: целовался уже с другими… Жизнь-то одна!

А Таня Мельцер все приходила на его выступления в леонтовский подвальчик – и смотрела вот этими жалкими глазами из третьего ряда какого-нибудь. Однажды подошла: «Вот. Это тебе».

Это была книга в серой замшевой обложке, отстуканная на «Оптиме» и сшитая под обрез: его стихи. Первая книга, черт возьми! Тираж четыре экземпляра, – так и написала на последнем листе. Недавно только выпало на него это рукоделье из книжных завалов…

Жизнь пролетела в мозгу у Савельева и вернулась в лобби отеля, где стояла, глядя на него, некрасивая женщина в хламиде. И девица, не отрываясь, пялилась из-за стойки: даже проснулась, дрянь, почуяв сюжет.

– Пойдем куда-нибудь, – сказал Савельев.

Они вышли из отеля и, отворачиваясь от ветра, цугом побрели по улице – он и некрасивая тетка чуть впереди. Пальмы кивали головами, что-то зная о происходящем.

Пустое кафе на берегу ждало только их.

Савельев заказал салат: он был голоден; Мельцер есть отказалась, закурила, глядя в сторону и лишь иногда бросая на него внимательные взгляды. Было странно, но интересно. Что этот сюжет не про любовь, Савельев уже понял. А про что? И – как насчет обещанной молодой поклонницы? Савельев постеснялся спрашивать сразу, но, в общем… э-э-э…

Незнакомая женщина собиралась с силами, чтобы заговорить. Савельев решил не помогать, наблюдал. Море ходило валами за ее спиной.

– Ну, – весело спросила наконец Таня Мельцер, – как жизнь?

В неестественно бодром голосе звучал вызов, и он принял его, отрезав без подробностей: жизнь – нормально!

– Ты хотела меня видеть, – напомнил он через несколько секунд.

– Да, – ответила она. – Давно не виделись.

Не виделись они и вправду бог знает сколько лет, но в простых словах Савельеву послышался опасный смысл, и мир вокруг начал заполняться знакомым гулом…

Он помнил, когда это началось, и дорого дал бы, чтобы забыть.

Душа взмывала куда-то – и, перед тем как вернуться, успевала увидеть Савельева снаружи, как нечто постороннее.

Потом начались фобии, и панической атаке предшествовал все тот же предательский гул в голове. За Савельевым кто-то следил, и этот кто-то имел право на его жизнь. Савельев не верил в бога, но это точно был не бог. Это была конкуренция, а не власть.

Потом в его жизнь вошли тяжкие сны. Это я, беззвучно кричал он, но никто не верил ему и все проходили мимо – его женщины, его жена… Пограничник сверял лицо с фотографией и просил пройти куда-то, и обрывалось во сне савельевское сердце: попался! И он просыпался в холодном поту.