Текст книги "Незадолго до ностальгии"
![](/books_files/covers/thumbs_240/nezadolgo-do-nostalgii-157879.jpg)
Автор книги: Владимир Очеретный
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)
– Вот ты меня понимаешь! – Варвара признательно погладила его по руке.
– Но почти совсем не знаю! – засмеялся он. – И к чему мы пришли? Мне кажется, надо копать дальше. Надо признать, мой пример с Ньютоном был не очень удачным, мне кажется, он нас только запутывает.
– Почему? – удивилась Варвара.
– Потому что Ньютона при жизни признавали гением, а Франца – нет, – объяснил Киш. – О чём это говорит? О том, что открытия сэра Исаака соответствовали духу и чаяниям времени, а то, что делал Кафка, по-видимому, не соответствовало.
Ты здорово сказала про полёты в космос: возможно, для своих просвещённых современников Ньютон стал кем-то вроде Гагарина и Королёва одновременно, – его научные достижения оказались, что называется, в самой струе. А вот с Францем всё не так: он был малозаметен для современников, и, похоже, вовсе не стремился быть в струе. Может быть, разгадка в этом?
– А почему ты решил, что не стремился? – полюбопытствовала Варвара.
– Помнишь, нам рассказывали, как сестра Франца сказала ему, что по описанию в одном из его рассказов она сразу узнала комнату в их доме? И как он расстроился, потому что вовсе эту комнату не описывал, и вообще никакую конкретную комнату не описывал? Похоже, для него это было важно.
– Но это ещё больше всё усложняет, нет? – расстроено произнесла Варвара. – Если Франц специально избегал сходства, значит, он не хотел оставлять следов?
– Да уж, задачка не из простых, – подбадривающе рассмеялся Киш. – Мы можем применить здесь галилеевский метод: если есть что-то, чему мы не можем найти объяснения, то надо оставить это в стороне и сосредоточиться на том, что мы объяснить можем. Наша задача сейчас: выбрать какое-нибудь наиболее лёгкое для нас направление. У тебя есть какие-то идеи на этот счёт?
Она покачала головой.
– Идеи – не самая сильная моя сторона.
Некоторое время они брели молча, не замечая красот вечерней Праги, погружённые в себя до машинальности действий. Киш думал изо всех сил. Это дело с Францем неожиданно стало для него принципиально важным. В нём он мог показать себя перед Варварой. Конечно, она не выкажет ему и тени упрёка, если они не справятся с кафкианской загадкой, но насколько будет лучше, если всё же справятся. Тогда даже на подсознательном уровне он будет ассоциироваться у Варвары с умением решать проблемы и радостью открытий.
– Киш, – окликнула его она, – а ты сам это придумал?
– Что именно? – не понял он.
– Про то, что без восхищения невозможно считать что-либо гениальным?
– По-моему, это очевидно, – пожал он плечами.
– Очевидно, когда уже кто-то это высказал, – не согласилась Варвара. – Это из серии «Я тоже так могу» – кажется, что легко, а на деле, поди попробуй, ничего не получится.
– Ну хорошо, – согласился он. – Хотя мне и неловко приписывать себе такую очевидность, в рамках этой раскопки пусть считается, что она принадлежит мне.
– А чем можно восхищаться в этой истории с Францем?
– Красотой, – ответил Киш, не задумываясь. – Всегда или почти всегда люди восхищаются красотой – даже если речь идёт, к примеру, о мужественном поступке. Потому что мужественный поступок – это красивый поступок. И благородный поступок – тоже красивый поступок. Так же и во всём другом. Можно видеть эпичную красоту «Войны и мира» – не отдельных сцен или персонажей, а всего романа, как во дворце или крепости восхищаешься не только отдельным интерьером, а общим рисунком здания, с его мощью и гармоничной соразмерностью частей. Можно видеть элегантность комбинаций в шахматных партиях, грандиозность замысла в симфониях, изящность математических решений, красоту эксперимента в физике и химии. Ландау, например, говорил, что был потрясён невероятной красотой общей теории относительности. Вероятно, в истории Франца тоже есть какая-то красота, которую мы не видим – или просто пока не пытались увидеть.
– Красота, которую мы не видим, – повторила Варвара задумчиво. – Киш, а может быть, это не с ними что-то не так, а с нами? Какая это красота, которую мы не можем увидеть?
– А вот это непростой вопрос, – вздохнул он. – На вкус и цвет, как известно… Может быть, ключ к отгадке в том, почему Франц завещал сжечь все свои бумаги?
– Это лишь один из элементов истории, – Варвара с сомнением покачала головой. – А их явно притягивает вся история Франца, а не только её финал.
– А мне кажется, в этом финале есть особая драматическая сила, – продолжал Киш, увлечённый своей внезапной мыслью. – Вот все знают, что за собой надо убирать – после еды, сна, работы, пикника… А Франц, похоже, счёл, что и после всей жизни нужно произвести приборку. Ты же сама сказала: он словно стремился не оставлять следов! Гениальная догадка, гениальная! Он попросил друзей, чтобы те сожгли его бумаги, когда уже точно станет известно, что они ему не понадобятся, то есть после его смерти. А сам не сжигал, потому что надеялся жить. То есть попросил друзей об услуге – убрать за ним. И это поразительно: обычно люди стараются оставить после себя какой-нибудь след, а он решил, что это нескромно и неаккуратно. В этом есть какая-то невероятная метафизическая тяга к чистоте, тебе не кажется?
– А может, ещё он боялся, что кто-то заглянет в его бумаги и станет насмехаться? – задумчиво предположила Варвара.
– Одно другого не отменяет, – поддержал он её. – Возможно, он был гением очень неуверенным в себе – что-то вроде напыщенной бездарности, только наоборот. Возможно, в этом и есть красота его истории – в том, что он не захотел оставлять следов и в этой неуверенности гения в своей гениальности?
– Мне так жаль Франца! – жалобно вздохнула Варвара. – Он такой замечательный! И как хорошо, что мы это увидели!
Киш кивком дал понять, что разделяет её чувства. Он уже знал, что раскопка успешно завершена, и теперь ждал, когда это поймёт и Варвара.
Озарение произошло несколько мгновений спустя.
– Киш, мы стали кафкианцами! – внезапно выдохнула она и замерла на месте, слегка согнув колени, словно это открытие её придавило. – Ты понимаешь это? Мы увидели красоту его гениальности!
– А ведь и правда! – он улыбался её радости. – Поздравляю с успешной раскопкой!
– Какие мы молодцы, – воскликнула Варвара. – Мы ведь молодцы, правда?
– Молодцы! – подтвердил он. – У нас получается отличный тандем!
– Киш, давай обнимемся!
Он остановился, быстро огляделся по сторонам, наугад сунул транспарант одному из идущих следом кафкианцев и крепко обнял Варвару, чувствуя, как она привстаёт на носках, и его шею обвивают её горячие руки, и запах её волос, пронзая мозг, бьётся о стенку черепа в районе темени.
– Я думала, ты меня поцелуешь, – поделилась Варвара, когда объятия с большой неохотой разомкнулись. – Мне так показалось.
– Тебе не показалось, – признался Киш, – я еле удержался. Хотел, но вдруг понял, что так можно смазать хорошую концовку. Мы же хотели обняться, как сообщники, обстряпавшие удачное дельце. От полноты чувств, так сказать. А поцелуй – это уже начало совсем другого дела. Не имеющего к Францу никакого отношения.
– Ты любишь ясные чувства, – оценила она. – Из тебя бы вышел хороший тенетерапевт.
– Сомневаюсь, – засмеялся Киш. – Я даже не знаю, что это такое – любить чувства.
Он забрал обратно свой транспарант у терпеливо ожидающих окончания лирической сцены следующих за ними собратьев по Кафке, и они кинулись догонять ушедших вперёд.
– Вообще-то, это хорошо, что ты не тенетерапевт, – продолжала Варвара, когда они снова перешли с ускоренного шага на степенный. – А то мы бы были не сообщниками, а соперниками. А с чувствами всё просто: нам нравятся одни состояния и не нравятся другие. Есть люди, которые любят смешанные чувства: им нравится погрустить или насладиться страхом, – это такой эмоциональный романтизм. А есть представители классицизма – люди, которые предпочитают ясные чувства…
– Получается, я – классицист? – засмеялся Киш. – Старею, однако: раньше меня больше привлекал романтизм… Слушай, а ты сказала: если бы я был тенетерапевт, мы бы стали соперниками. Ты такая ревнивая к успеху коллег?
– Не очень, – помедлив секунду, ответила Варвара. – Ну то есть ужасно. Нечасто ревную, но если ревную – гори земля, замёрзни солнце. А ты?
– Тоже нечасто и тоже сильно, – снова засмеялся Киш. – Мы с тобой страстные натуры!..
Пройдя улицами и переулками, отряд спустился к набережной Влтавы. Здесь вечерняя, остывающая от зноя Прага, была особенно прекрасна. Шедшее с горы солнце блистало на крышах соборов и на лёгких волнах реки, отражалось в стёклах узких старинных окон, золотило стены домов.
Внезапно Киш почувствовал, что он счастлив. Рад детской, переполняющей радостью, какая бывает от наступления долгожданных огромных каникул и полученных за хорошие отметки подарков, и ожидающихся приключений. Всё это – только ещё сильней, потому что рядом была Варвара.
– Милая, – окликнул он её сверху.
– Да? – она подняла к нему лицо.
– Я тебя люблю!
– Киш? – Варвара не столько удивилась, сколько не ожидала услышать его признание сейчас.
– И всех люблю!
– Ты сошёл с ума! – засмеялась она, догадавшись.
– То ли ещё будет! – весело подхватил он. – Ты ведь тоже счастлива?
Она подтвердила – улыбкой и на секунду опущенными веками.
С Кишем, между тем, происходило то, что Варвара обозначила как «индивидуальная тень сливается с тенью толпы»: оказавшись в рядах протестующих, он терял хладнокровие исследователя и заражался бунтарским духом:
– Протест счастьем! – несло его. – Всем быть счастливыми! Пусть им будет не по себе от того, что мы счастливее их!..
Идущие непосредственно перед ним кафкианцы оборачивались, чтобы понять, о чём так пафосно кричит этот русский, и Киш охотно делился новой программой противостояния:
– Даёшь повышение счастливости!!! Выполним и перевыполним план по счастью! Йо-хо-хо! Выше нос, скво, мы зададим этим бледнолицым!.. – последняя фраза адресовалась Варваре.
Людей – разрозненных и организованных в колонны – становилось всё больше. Полицейские пытались регулировать движение, но автомобили неизменно застревали в людских волнах.
Перед Карловым мостом, у входа в узкую готическую арку, возникла пробка, и минуты три пришлось семенить мелким шагом, то и дело утыкаясь в чьи-то спины и получая неприятные тычки по пяткам.
– Представляешь, это мост длиной в тысячелетие, – с задумчивым пиететом констатировала Варвара и непроизвольно стала бережней наступать на булыжники мостовой. – Ну, или лет в шестьсот. Как ты думаешь, мы сильно состаримся, когда дойдём до его конца?
– Такая вероятность есть, – произнёс он озабоченно. – Но есть и способ этого избежать. Достаточно эффективный, хотя и непростой: когда мы ступим на мост, надо одновременно сказать: «Жили-были Варвара и Киш», а когда сойдём: «И жили они долго и счастливо». Тогда резонансные частоты временных кривых гармонизируются, вследствие чего мы долго не состаримся, и будем жить долго и счастливо.
– Здорово! – оценила Варвара. – А как надо говорить: хором или каждый про себя?
– Я думаю, хором надёжнее.
– Ты сам придумал или это такая местная примета?
– Я не верю в приметы, – покачал головой Киш. – Только в научные методы. Когда ты спросила про «состаримся», этот научный метод как-то сам взял и придумался.
– Тогда должно сработать, – решила она. – Ты готов? Вот уже сейчас… три-четыре!
Они негромко выкрикнули заклинание и довольно рассмеялись.
Идти стало немного свободнее. Некоторое время они вертели головами, разглядывая статуи, расставленные по бокам на постаментах у перил. В Варваре проснулся просвещённый турист.
– Я читала, у Марины Цветаевой здесь была любимая скульптура, «Бородач», – сообщила она. – Наверное, вот этот, слева. Или тот, следующий? Видишь, в конце? – но тут её настигла тревожная мысль, и она беспокойно дёрнула Киша за руку. – Киш, мы всё неправильно делаем! Надо же рассказать, как они жили-были! А то что это за долгая счастливая жизнь, если с ними ничего не произошло? «Жили-были Варвара и Киш…» и что дальше?
– «У них было много друзей!» – легко продолжил Киш.
– «У них был замечательный дом, – подхватила Варвара, – с уютной кухней, дружелюбной гостиной и розовой спальней!»
– «Они были отчаянные домоседы, – решил он, – но это не помешало им объездить весь мир!»
– «Расставаясь, они скучали друг по другу, – предположила она, – и никогда не говорили: “Нам нужно отдохнуть друг от друга!”»
– «Они никогда не ссорились, потому что умели уступать друг другу!»
– «Когда им становилось грустно, они спешили обнять друг друга».
– «И когда им было радостно – тоже».
К концу моста жизнь Варвары и Киша обросла подробностями. Так выяснилось, что кое-кто из них не ест после шести вечера, а кто-то не прочь и ночью заглянуть в холодильник, что кто-то любит принимать ванну с большим количеством пены, а кое-кто предпочитает душ, что оба любимой одеждой считают джинсы и футболку или свитер, – и много других интересных деталей.
– «И жили они долго и счастливо!» – финальная строка эпоса прозвучала без специально озвученного сигнала, лишь после краткой встречи взглядов. Они снова довольно засмеялись, словно слаженно произнесённая фраза говорила о глубинном понимании друг друга, и тем самым подтверждала неслучайность их встречи. Позже этими фразами – «Жили-были Киш и Варвара» и «И жили они долго и счастливо» – они встречали и провожали все мосты, попадавшиеся при пеших прогулках, – и небольшой шаткий мосток через ручей в деревне, и старинные мосты Европы, и утилитарно-повседневный мост через Пехорку. Это стало частью их собственной маленькой мифологии, необходимой для укрепления любого союза.
Вскоре начался подъём на замковую гору. Мощенная булыжниками дорога сузилась и пошла вверх – вдоль каменной стены забора по одну сторону и мимо уютных старых домиков с крохотными садами по другую. Идущие напоминали шествие разномастного войска, ощетинившегося транспарантами.
Их веселье незаметно улетучилось, заменившись смутной тревогой.
– Киш! – окликнула его Варвара.
– Да, милая?
– Почему на закате? Разве саммиты открываются не утром?
– Это особый случай, – объяснил он. – Такая у них сейчас повестка – «Снижение солнцезависимости мировой экономики».
– Снижение солнцезависимости?
– Они хотят придать символичность – начать обсуждение, когда солнце зайдёт.
– А разве это не глупо? Как можно быть независимыми от солнца?
– Что творится в их головах – самая большая загадка науки, – пояснил он. – Мне кажется, тут двойной символ: смотри, всё делается напоказ – повсюду экраны для трансляций, открытый доступ ко дворцу – демонстрация полной публичности. Но им обсуждать свои мегапроекты удобней не при свете дня, а в темноте, и самого важного люди всё равно не узнают. И это они тоже показывают, как бы насмехаясь над профанами. И ещё этим двойным символом они показывают, что помимо официальной повестки у саммита есть и неофициальная – тайная для остальных.
– Ты думаешь?.. – протянула она тревожно.
– Определённо. Раньше такие вещи люди лучше понимали: мне кажется, что и дефенестрация была не только местью, но и разоблачением. Ведь окно – это источник света, и, выбрасывая своих угнетателей в проём, люди предавали их свету, разоблачали их тёмные делишки.
– Так может быть, твои заказчики – из антиглобалистов?
– Не исключено. Но и не обязательно… Дурацкий транспарант, с ним так неудобно!..
Толкотня густела. Их всё чаще начинали пихать локтями и плечами. Колонна кафкианцев постепенно растворялась в людском море. Огнешка успела им крикнуть, чтобы вечером, когда всё закончится, непременно дали о себе знать: если они окажутся в полиции, их обязательно придут выручать.
По периметру Президентский дворец был окружён несколькими рядами полицейских – не местных, а из международных, в белой форме.
Наконец, загорелись экраны: в торжественный зал входили президенты и премьеры в цветных мантиях, показывающих принадлежность к тому или иному региону мира. Они приветствовали друг друга похлопыванием по плечу и постепенно рассаживались на золоченых стульях, как когда-то герцоги и графы. Толпа перед дворцом встретила их гневными криками на самых разных языках, улюлюканьем и таким свистом, что закладывало уши.
К трибуне вышли президент Чехии и председатель саммита. Оба лучезарно улыбались, изображая торжественность происходящего, а потом начали по очереди говорить, рассыпаясь во взаимных комплиментах. Вскоре Киш почувствовал, как от занудства международной болтовни у него начинает сводить челюсти. Обволакивающее облако свиста пыталось проникнуть внутрь головы и взорвать её изнутри. Он стал лечиться нежностью – разглядывая обращённое к экрану лицо Варвары.
Его подруга испытывала совсем другие чувства: её не отпускала тревога.
– Хотела бы я, чтобы всё закончилось хорошо, – пробормотала прижатая к нему толпой Варвара. – А ты? – выжидающе посмотрела она на него.
– Я тоже, – успокоил он её и поцеловал в макушку (ниже было не наклониться, его сдавили со всех сторон). – Всё будет хорошо, вот увидишь!
Тут-то всё и началось.
«Интересно, где сейчас Марк? – подумал Киш, вплывая на окраину сна. – Вот бы с кем я сейчас выпил!..»
8. Цветная гипотеза Аккадского
Несмотря на первую половину дня, владелец визитной карточки «Аркадий Аккадский. Адвокат» уже выглядел утомлённым: его веки припухли, фигура в кресле с высокой коричневой спинкой выглядела расслабленной. На столе перед ним стояли три опустошённые кофейные чашки, четвёртую ждала та же участь.
– Хорошо, что вы ещё не уехали, – похоже, Аркадий не сомневался, что его совет о небольшом путешествии будет принят Кишем к исполнению. – Я всю ночь не мог заснуть. Думал о вашем деле. Знаете, что мне в нём совершенно неясно? Зачем вашей бывшей весь этот процесс понадобился? Вот этого я не могу понять!
– Да ну, – сказал Киш, – неужели?
– Всю ночь ворочался, пытался разгадать… Дело уже закончено, поэтому признаюсь вам в одной вещи. Для успокоения совести я кое-что пробил об её личной жизни и узнал любопытную вещь: у вашей Варвары никого нет! Это, конечно, не стопроцентная информация, но всё же достаточно точная. Вы понимаете?
Он смотрел на Киша с торжеством и неуверенностью одновременно. Киш был убеждён, что все эти сведения Аркадий раскопал ещё в начале процесса и теперь смог выложить, как свежеиспечённые.
– Понимаю, – кивнул Киш. – И?
– Это же окончательно всё запутывает! – воскликнул Аккадский. – Если бы у неё кто-то был, то всё было бы более-менее понятно – без деталей, но в общих чертах. Но у неё никого нет. И это ставит в тупик. На раздел воспоминаний просто так не идут, вы это понимаете? Никогда ещё такого не бывало! – Аккадский возбужденно поддался вперёд. – Это же не шуточки, в конце концов!
– Согласен, – сказал Киш. – И?
– И вот у меня возникла гипотеза, которую я хочу проверить, – уже немного спокойней заговорил адвокат.
– Гипотеза? – вяло поинтересовался Киш.
– Она немного необычная. Как и всё ваше дело.
– И какая же?
– Вам ничего не говорит слово жзксжбжбж?
– ?!
– Не торопитесь, – призвал его Аккадский. – Я понимаю, звучит странно. Но здесь могут быть пропущены гласные, так что… Ничего?
Киш отрицательно покачал головой.
– А оскгобобо?
– Нет.
– А если прочесть наоборот, – настаивал адвокат, – жбжбжскзж? Или обобогксо?
– Снова нет.
– Понимаете, – заговорил Аккадский немного разочарованно, – у влюблённых бывают свои, только им известные словечки, и вот мне показалось, что ваша Варвара хотела передать вам некое зашифрованное послание.
– Как?
– Не знаю, обратили ли вы внимание: на заседания Варвара одевалась так, чтобы в её наряде совершенно чётко доминировал какой-либо цвет – коричневый, розовый, голубой и так далее. Когда я ещё раз всё прокручивал в голове, меня под утро и осенило: а не является это шифром?!
– Ерунда какая-то, – вырвалось у Киша.
– Возможно, – быстро согласился Аккадский. – Тогда скажите мне, что не ерунда? Скажите, что вы точно и твёрдо знаете причину или причины, так сказать, совокупность причин, по которым ваша бывшая супруга решилась на этот процесс. Можете даже не называть эту причину, просто скажите, что вы её знаете, и я успокоюсь.
Киш не нашёл, что ответить: его защитник, то и дело переходящий в нападение, точно формулировал суть.
– Вот, смотрите, – Аккадский выложил перед ним распечатку фотографий Варвары. – Вот по порядку, как она одевалась на каждое заседание.
– А разве женщины не поступают так сплошь и рядом? – спросил Киш, деликатно оставляя за скобками вопрос, как Аркадий раздобыл снимки и корректны ли его действия с точки зрения профессиональной этики. – У Варвары так и раньше было: наряд – для понедельника, наряд – для вторника… Но это касалось одежды для работы. Не думаю, что в её неделе стало девять дней. Возможно, что-то в этом есть.
– Я предположил, – уже уверенней заговорил Аккадский, – что каждый тон соответствует одной букве. Но вам эти сочетания букв ни о чём не говорят.
– Может, вы неправильно определили, какая буква соответствует тону? – предположил Киш.
– Не спорю, – охотно закивал Аккадский. – Я в этом совсем не разбираюсь и даже не знаю, кто в этом разбирается. Чего нет, того нет – с художниками жизнь не сводила… Можно, конечно, составить программу, но это слишком долго, я предположил, что вы сможете что-то определить. Конечно, всё может быть ещё сложней, если задействована символика цветов. Ну, знаете: красный – страсть, зелёный – умиротворённость… Но в этом я разбираюсь ещё хуже.
– Я возьму их? – спросил Киш, кивнув на снимки. – У меня такие люди есть. Точней, один человек.
– Разумеется. Только обещайте, если вам удастся расшифровать, вы сообщите мне. Сделаете?
– Разумеется.
Киш спрятал фотографии и, вставая, протянул руку Аккадскому. Тот поднялся навстречу и глянул на часы.
– Кстати, уже сорок минут идёт ваш инерционный период. По истечении вы должны направить в суд своё согласие на защиту ваших ментальных интересов по этому делу. Если Варвара вторгнется в воспоминания, которые по разделу отошли вам, то по первому же вашему требованию будут предприняты меры в соответствии с законом. Форма стандартная. Если хотите, я отправлю от вашего имени.
– Не надо, – покачал головой Киш, – я ещё не решил.
– Вот я и говорю: это дело необычное, – ухватился за старую мысль Аккадский. – И вы необычный клиент, и ваша Варвара, если на то пошло, тоже. Необычная пара. Не обижайтесь, но создаётся впечатление, что вы сами не знаете, чего хотели от этого процесса. Ну, то есть, конечно, не вы, а ваша бывшая супруга. А что? Это мысль! Тогда мы, может, зря ломаем головы? Женская логика, как известно…
– Варвара тоже должна прислать своё согласие? – Киш пропустил риторические вздохи Аккадского.
– Ну, она-то – истец, – пожал плечами тот. – Для неё это вообще должно быть пустой формальностью. Хотя не удивлюсь… Такие случаи бывали. Редко, но бывали. Натешатся в суде, а потом снимают взаимные претензии. Но надо сказать, в таком случае истца ждёт весьма чувствительный штраф.
– Если она пришлёт своё согласие, сообщите, пожалуйста, мне. По возможности сразу же.
– Разумеется, – пообещал адвокат. – Признаюсь, мне чрезвычайно интересно, чем кончится всё это дело.
– И последний вопрос: почему – совести?
– Не понял, – Аккадский смотрел на него с удивлением.
– Вы сказали: «Для успокоения совести я решил пробить…»
– Ах, вы об этом… По-видимому, у некоторых людей совесть и любопытство – одно и то же. Я из их числа.
– Вы скромничаете, – пожурил его Киш. – Мне кажется, это число равно единице…
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.