Текст книги "Зимний сон малинки"

Ох, кажется, забыли про папу. Я осторожно выдохнула. Уже легче. Теперь бы придумать, как малинок отвлечь и одеться.

Какой там! У Дашки все-таки скисли губки. Дочка прижала к себе крепче зайца и хлюпнула носом.

– Дядя Дима, а меня в садике Антон обижает. Он кусается и обзывается! Ты поговоришь с его папой? Он у него большой!

Чего? От такой наглости я постаралась удержать челюсть на месте. Ну и Дашка, ну и хитрюга! Значит, меня ей уже мало?! Я ведь знаю свою дочь, она себя в обиду никогда не даст. Дома от нее и Лешке попадает, а в детском саду всегда за него заступается. Что она сейчас придумала?

Я ахнула:

– Даша, это что еще такое? Не будет дядя Дима ни с кем разговаривать! У него работы много. Я же сказала, что сама…

Гордеев мягко меня остановил, обняв рукой за плечо.

Почему-то при детях такое прикосновение показалось слишком личным и неудобным. Я тут же сняла с себя его руку. До сих пор я принадлежала только им.

– Хорошо, Даша, – по-взрослому серьезно ответил Димка, глядя на мою дочь. – Я обещаю, что поговорю с папой Антона. – И неожиданно сердито свел брови в кучу и добавил: – Ох, он у меня получит!

Дашка счастливо засияла, а я чуть не заскулила, чувствуя, что теряю почву под ногами. Повернулась к парню, выше подняв одеяло.

– Слушай, Гордеев, – строго сказала, не без надежды на понимание, – ты мне тут воду не мути! Это дети, а не собачки. Они все помнят и принимают за чистую монету. Ты сейчас наобещаешь с три короба, уйдешь в свою жизнь и забудешь, а они будут ждать. Давай я в своей жизни сама буду решать, с кем мне говорить и когда, как решала до сих пор.

– Не будешь.

– То есть? – я даже растерялась от такого упрямого заявления.

– Не будешь одна все решать, Маша. А я не забуду, раз пообещал. Я серьезно.

– Что ты серьезно, Дима?

– А ты как думаешь? Зачем я к тебе ночью пришел?

– А зачем ты пришел? – нахмурилась. – За тем, чего нам обоим хотелось, разве не так? – прошептала. – И я это понимаю, но обещать детям внимание – жестоко. Не надо с ними играть. И со мной не надо. Они для меня все.

Темные глаза Димки сверкнули.

– Я это знаю, Малина, поверь. Если ты не поняла, дай мне ещё несколько дней, и я скажу, зачем пришел. В моих правилах отвечать за свои слова. Ты достойна не обещаний, а уважения.

Вот и пойми этих гордецов. Я так и застыла. Но на всякий случай сказала:

– Я ничего не прошу.

– Знаю.

И вздрогнула, опомнившись, когда дочка подала голос:

– Мама, а что вы там делаете?!

У детей под кроватками были спрятаны сладкие подарки – покупала к празднику. Пришлось сказать таинственным голосом, что, кажется, в их комнату ночью залетал Дед Мороз и что-то там оставил. А когда они умчались, не очень вежливо толкнула Димку в плечи и скомандовала:

– Марш отсюда! Бегом! Пока малинки не вернулись!

– Маша…

– Гордеев, – взмолилась, – ну, будь человеком! И так стыдно перед детьми! Они же вернутся и тебя не отпустят. – Вскочив с кровати, кинулась к ночной рубашке, сброшенной на пол. Так и натянула ее – короткую, в простой кантик и горох. Взметнула рукой длинные волосы. – Скорей одевайся и захлопни за собой дверь, я их задержу!

Димка стоял и смотрел на меня, как завороженный, обвернувшись одеялом. Я оглянулась и застыла. Было что-то в его глазах такое, что я, не удержавшись, бросилась к нему, обхватила лицо и, привстав на цыпочки, поцеловала.

– Дима, – выдохнула в губы, – ну пожалуйста, уходи!

Вернувшись к детям, кое-как отвлекла их игрой и разговором. После того, как захлопнулась входная дверь, напоила чаем и включила любимый канал мультфильмов. Вспомнила о том, что даже не накормила Димку. Вспомнила, и неожиданно расстроилась.

Хотя, не до того нам было. Совсем не до еды, и все же… Вдруг захотелось увидеть, как он спокойно ест. И посидеть рядом.

Уже днем позвонила Феечке и призналась:

– Наташа, это какой-то кошмар. Я как голодная безголовая кошка, хочу его постоянно. Вот сейчас Димки нет, а я все равно хочу. Что со мной? Я думала, что такое только в кино бывает.

– Маруся, ну почему же сразу безголовая? У тебя просто давно никого не было, – ответила моя умная подруга. – Да и вообще по-настоящему ничего не было, если брать в расчет серьезные отношения. Ты, можно сказать, до мужчины первый раз в жизни дорвалась, вот и загорелась! Я своего Жорика в дни любви тоже нагло эксплуатировала. Так у него здоровье хлипкое, приходилось беречь. А Гордеева чего жалеть? Ему тебя еще учить и учить…

– Наташка, ну ты скажешь тоже…

– А чего такого? Мы с тобой взрослые девочки! Буду я еще со своей лучшей подругой выражения выбирать!

Выбирать выражения с верной Феечкой мне тоже не хотелось, и во многом я была с ней согласна, просто я привыкла видеть себя мамой, не думать о личной жизни, жить домом, работой и детьми, и теперь странно воспринимала проснувшуюся во мне женщину. Эта женщина глупо улыбалась весь день, чувствовала в организме какую-то особую легкость, витала мыслями в облаках и все время поглядывала с надеждой в телефон…

С надеждой на что? Ответа я не знала, но избавиться от ощущения ожидания не могла. Словно ночь еще не закончилась, а мы с Гордеевым не расстались.

Но Димка не писал, а позвонить ему я не решалась. Да и что сказать? Я ведь сама попросила его уйти. Ох, Малина-Малина, и сама не знаешь, чего хочешь. То ли забыть обо всем, а то ли еще раз проснуться в горячих объятиях.

Немного прибрав по дому, одела детей потеплее и вывела их на прогулку. Но прежде минут пять в прихожей умоляла малинок никому на улице не рассказывать о дяде Диме и оленях. О том, что старенький Дед Мороз ошибся.

– Пусть это будет наш секрет, дети. Договорились?

– Да, – хором ответили малинки. Понятливые мои! Затолкались привычно у дверей с санками, мельтеша цветными помпонами на шапках.

Но едва мы вышли на улицу и увидели на детской площадке родителей с детьми, как Дашка тут же спросила, вскинув подбородок, как будто не кивала мне пять минут назад хорошенькой головкой:

– Мама, а дядя Дима к нам еще придет?

Вот тебе и вопрос. На засыпку!

– Я не знаю, Даша, – честно ответила. – Я правда не знаю, – посмотрела на дочь по-взрослому. Ну, а что тут скажешь? – Садись лучше на санки, давай покатаю.

Дашка поняла. Вздохнула, грустно поджав губки, а потом вдруг уверенно добавила:

– Придет, мама. Обязательно придет. Он же обещал!

– Маша, кто такой Дима? Откуда он взялся? Что мне тут внуки рассказывают? Кто его вам подарил и когда? Ничего не пойму!

Мы с детьми вернулись домой и разделись, я отвлеклась всего на пять минут и ахнула, догадавшись, что они уже успели стащить мой телефон и позвонить бабушке. Вот мелкие еще, а что касается техники – соображение работает на отлично! Вот и проси их хранить секреты!

– Э-э, мама, мне сейчас некогда, – заюлила, чувствуя, как краснеют щеки от вопроса родительницы. – Я тебе потом все объясню, – постаралась бодро ответить. – Ой, у меня блинчики горят! Ну все, пока!

Здесь главное неуверенность спрятать. Маме точно лишнее волнение ни к чему. Хватит, напереживалась из-за меня в прошлом. Да и что ей рассказать?

– Ну, жопики! – повернулась к малинкам, сердито уперев руки в боки, глядя, как они с интересом выглянули из комнаты. – Признавайтесь, кто из вас прокололся?!

– Это не я! – ответили хором. Кто б сомневался! Переглянулись и убежали.

Я устало выдохнула и махнула рукой: ладно. Только бы мама не перезвонила, а то ведь совестно на звонок не ответить.

Перезвонила. Это же мама!

– Какие еще блинчики, Маша? Пусть горят! А ты мне сейчас, дочка, все объясни! Какой еще дядя Дима? И чьего он там папу собрался в детском саду отлупить? Что у вас дома происходит?

Что?! Ну и Дашка!

Окультурив ответ почти до фантастического, призналась:

– У нас все отлично, мам! Это Димка Гордеев. Да, тот самый, со школы. Я же теперь с ним работаю. Ехал вечером мимо, а я как-то случайно в разговоре пригласила его на чай, вот он и заглянул по старой памяти.

Мама усомнилась.

– Что? Вот так вот просто взял и заглянул? Вы же в школе не дружили никогда.

– Ну, почему сразу не дружили? Он мне в детстве карандаши точил. У него такая точилка была японская, большая. Стержни не ломались.

Господи, что я говорю?

– И? – напряглась мама.

– У Димы машина сломалась неподалеку отсюда, а на улице минус двадцать. К тому же поздно, еще и эвакуатор где-то застрял. Вот он и подумал: а дай-ка я к подчиненной зайду, все-таки бывшая одноклассница. Согреюсь…

– Ну и как? – осторожно спросила родительница. – Согрелся?

Отчеканила, как перед инквизицией. Даже глаз не дернулся:

– Конечно, что мне, чаю жалко? Кстати, Гордеев так нахваливал твое малиновое варенье, что пришлось ему с собой баночку дать. Ты ведь не против?

Мама замолчала, а я зажмурилась, выжидая продолжения.

Наверняка дети бабушке и про оленей рассказали, и про то, куда именно Дед Мороз подарок-то, собственно, подкинул. Но тактичность маме не позволила так далеко зайти с расспросами. И слава богу!

Интересно, дочери взрослеют когда-нибудь? Или так и остаются для мам несмышлеными девочками?

– Маша, дочка, может, мне все-таки приехать? Поговорим?

– Не надо, мам. Поздно уже. Все хорошо, правда, не переживай! – как смогла успокоила и распрощалась.

Разговор закончили, но я не была уверена, что мама не возьмет Николая Ивановича и не приедет сама убедиться, что у нас все спокойно. Отправилась на кухню готовить ужин, и когда через полчаса в дверь уверенно позвонили, не удивившись, пошла открывать, оставив на столе терку и морковь.

Впереди послышался шум и топот ножек. Малинки, как всегда вместе, наперегонки побежали встречать бабушку. Я все ждала и ждала их веселый щебет, входная дверь уже распахнулась, но в прихожей повисла подозрительная тишина…

Не удивительно. Надо сказать, что от увиденного мы все онемели.

Первой радостно закричала Дашка, а за ней и Лешка подхватил.

– Мама! Мама! Это же Дед Мороз! Он пришел!

– Мама, у него елка!

Я моргнула, не веря своим глазам. Не может быть!

Но на пороге и в самом деле стоял самый натуральный Дед Мороз – высокий, плечистый, в красном кафтане и шапке, с белыми бровями, и держал в одной руке елку, а в другой – красиво упакованные коробки. Надо понимать… с подарками?!

Пока мы его разглядывали, он пытался справиться с белоснежной кудрявой бородой, которая налезала с подбородка на рот (руки-то были заняты), поэтому никак не мог начать говорить. Я тоже от изумления не могла произнести ни слова.

Но вот, кажется, справился. Забасил, понизив голос:

– Здравствуйте, мои друзья! Ждали гостя? Вот он я! Из густых лесов дремучих к вам пришел Мороз трескучий! Чуть в дороге не замерз, но подарки вам принес! Ну-ка, Даша, Алексей, расскажите стих скорей! Кто меня здесь вспоминал, с мамой письма мне писал?

– Мы-ы! – запрыгали малинки, хлопая в ладоши, а я подозрительно прищурилась.

– Без загадок не войду! В лес на санях укачу! В угадайку сыграем?

– Да!

– Вся на Новый год в иголках, не боится даже волка…

– Елка!

– Он пушистый, белоснежный, всё идет, а ножек нет. Отгадай, что это?

– Снег!

Дед Мороз втащил елку через порог и прислонил к стене в прихожей. Сгрудил на пол подарки.

– Фу-ух, устал! Все олени разбежались, пришлось самому нести. Ну все, дети, – выдохнул басисто, разводя руками. – Больше я стихотворений не знаю. Теперь ваша очередь.

Дети шумно рассказали стихи и затоптались возле коробок, не решаясь их открыть, подпрыгивая от нетерпения.

Пришлось Деду Морозу и тут помочь.

– Мама, это же башенный кран! – выкрикнул Лешка, вынимая из коробки свой подарок и показывая мне. – Мама, я такой хотел! Мама, он же мой, да? Значит, я себя хорошо вел, да?!

– Да, сыночек.

– Мама, смотри, какая у меня кукла! Мама, смотри, какие у нее волосики! Ой, она же умеет говорить! Мама, мама! – дочка запрыгала. – Она такая красивая!

Дашка неожиданно ахнула и застыла, заметив еще один объемный пакет с розовой лентой, который начал разворачивать Дед Мороз. Распахнула глаза.

– Что это?

– А это тебе, Даша, платье и корона от Снегурочки. Подарок для самой послушной девочки. Держи!

Даже я затаила дыхание, когда увидела перед собой белоснежную воздушную красоту в легких новогодних блестках и розовых бусинках, расшитую шелковой нитью. Платье оказалось, без всякого сомнения, дорогим и не каждой семье по карману.

Именно в этот миг я окончательно очнулась и собралась сказать Деду Морозу, что это слишком. Что щедрость Снегурочки не знает границ и, возможно, мне стоит поговорить с Дедом Морозом «наедине». Но меня остановил взгляд дочки. Сейчас в нем будто полыхали звезды – большие и сверкающие.

Я стояла и смотрела на Димку, которого было не узнать, чувствуя, что у меня щиплет в глазах.

– Ну, бегите в комнату, дети! – погладил малинок по плечам Дед Мороз. – Мне нужно кое-что по секрету сказать вашей маме!

– Спасибо, Дедушка Мороз! – ответили в унисон дети и умчались с подарками в гостиную, а мы остались с Гордеевым в прихожей вдвоем. Я чувствовала, что еще чуть-чуть, и разревусь.

– Малина, не надо. Ну что ты… – шагнул ко мне Димка, протянув руку, но густая борода снова подпрыгнула к носу, и он чертыхнулся, возвращая ее назад. – Проклятый реквизит! Кажется, я неправильно ее надел. Оказывается, в таких случаях тоже без сноровки не обойтись.

– Спасибо тебе, Дим, – я не знала, что сказать. Что бы ни произнесла – одной благодарности казалось мало. – Ты хоть дома был?

– Нет еще, – Димка стащил бороду на шею и с облегчением выдохнул. Улыбнулся: – Не успел.

– А может, останешься на ужин? – я осмелела. – У меня, конечно, не ресторан. Я не знаю, к чему ты привык, но…

Гордеев меня остановил. Нашел и сжал мои пальцы в своей ладони.

– Маша, поверь, я бы очень хотел остаться, – сказал, глядя в глаза, – но нельзя. Легенда должна жить вечно. Дед Мороз приходит и уходит, а мне еще костюм в театр нужно вернуть – у ребят завтра с утра представление. Я слово дал.

– Куда?! – я вновь изумленно моргнула. Ведь не ослышалась? – В театр?

– Ну, да, – Димка улыбнулся шире. – В наш, художественный. У них самый красивый оказался. Вот, еле-еле на два часа арендовал. Не поверишь, – тихо рассмеялся, – пришлось использовать все связи – в это время такой ажиотаж, ни с кем не договориться. Кстати, – он очнулся и полез рукой в карман брюк. – Вот, возьми. Это вам с детьми.

– Что это?

– Всего лишь билеты в театр на Новогоднее представление – первый ряд. Обещают, что будет интересно. Все оплачено с подарками.

Я никак не могла поверить, что это происходит наяву – неожиданная сказка, которую придумал Димка. Выставила вперед руки, отказываясь…

– Дима, я не могу взять! Ты сошел с ума!

…но он уверенно поймал их и вложил в ладонь билеты.

– Можешь и возьмешь, Маша! – сказал твердо. – Это детям от меня.

– Но зачем?

– Затем.

Темные глаза на миг прикрыли густые ресницы. Взгляд и голос Димки вновь смягчились. Я почти не видела за бородой и париком его лица, а так хотелось коснуться ладонями щек. Еще раз почувствовать под губами легкую щетину.

– Малина…

– Да?

– Я не успел купить подарок для тебя. Боялся опоздать…

– Что ты, не надо!

– Это тебе.

Димка отступил на шаг и достал из-за пазухи небольшой букет – что-то очень нежное. Настолько нежное, что я все-таки не смогла сдержать слезы, и они встали в глазах, замутив взгляд.

Я и не помню, когда мне дарили цветы. Это совершенно точно было в другой жизни и с другой девушкой. Так давно, что я успела забыть.

Димка схватил меня за плечи и вытащил из прихожей на лестничную площадку, закрыв за нами дверь. Стянув с головы бороду и шапку, прижал к себе и крепко поцеловал в губы. Все целовал, целовал, не в силах оторваться. Но наконец-то вздохнул, не отпуская.

– Маша, больше всего на свете я бы сейчас хотел остаться с тобой! Это правда, верь мне! Ночью я улетаю, но постараюсь вернуться как можно скорее. Когда вернусь, поставлю елку. Не скучай, договорились?

Я покачала головой.

– Не обещаю.

– Машка! Что ты со мной делаешь! – ну вот, снова обнял, и снова поцеловал, а я и сама прижалась с чувством.

Как это странно все – прошлая ночь, сегодняшний вечер и новые объятия. Но ведь и сама не хочу его отпускать. Все так стремительно, и как же хочется, чтобы не было пути назад. Чтобы не было времени ни о чем подумать и ничего испугаться.

– Мама!

– Мама! Ты где?

– Иди, Малина! – Димка отстранился и отступил к лестнице, когда я обернулась. – Тебя дети ждут! Иди, ты первая! – улыбнулся, и я так и не увидела, как он ушел. – Пока!

– Пока! – только на прощание еще раз коснулась губами теплых губ, задержав дыхание. – Спасибо, Дима!

POV Гордеев

Звонок отвлекает меня в дороге. Едва я включаю телефон, как он раздается сразу же – требовательный и настойчивый, как будто отец только и ждал этой минуты.

– Слушаю.

– Дима, что происходит? Почему ты не отвечаешь на звонки? С самого утра тишина – ни я, ни мать не можем до тебя дозвониться. Исчез, как в воду канул! И где тебя искать прикажешь?

Я еду по дороге, веду автомобиль заснеженной трассой, и держу руль так же уверенно, как отвечаю.

– Привет, папа. Не нужно меня искать. Лучше скажи, зачем я тебе так срочно понадобился? Мы с тобой только вечером виделись.

– Что значит, зачем? Хочу знать, где ты!

– Со мной все в порядке, теперь знаешь.

– Это не ответ!

– Это ответ, пап, – спокойно возражаю, – и предельно честный. И лучше перестань давить, как ты привык. Мне кажется, и так достаточно. Что-то ты в последнее время слишком многого от меня хочешь.

– То есть? – голос отца понижается на несколько градусов, но еще не звенит холодом, как он это умеет. Сколько раз в детстве я обжигался об этот холод, пока однажды не привык и не застыл сам.

– Дима, я по-прежнему жду, что ты одумаешься. Наш разговор не окончен с твоим вчерашним уходом. Я строил свой бизнес не для того, чтобы в один прекрасный момент он обрушился из-за твоего упрямства. Сила Гордеевых в крепком фундаменте и расчете, и пока ты не наделал ошибок, я повторю это столько раз, сколько потребуется!

Он бы не повторил. Он бы потребовал.

Если бы мог.

– Не преувеличивай. Твоему бизнесу, как и полгода назад, ничего не грозит, я это знаю изнутри. Лучше признай, что мое решение идет в разрез с твоими амбициями – в этом вся причина. По крайней мере, так будет честно. Куда честнее, чем распинать меня перед своими директорами и партнерами, обрисовывая ускользающие перспективы. За день ничего не изменилось, я готов тебе ответить то же самое. «Гарант» не нуждается в объединении с группой Бартон. Ни сегодня, ни в будущем. Он прекрасно функционирует в своих границах.

– Вот именно, что в границах! Ты понимаешь, сын, куда я гну. Так какого черта не видишь перспективы, словно отупел от своего офиса!

Черт! Это слишком. Я выворачиваю руль и резко торможу на обочине. Машину ведет в сторону, но уже через секунду она послушно затихает, взрыкнув двигателем. Я закусываю губы, сжимая руки в кулаки. Включена громкая связь, и мне не нужно спрашивать отца, чтобы убедиться, слышал ли он визг шин. Слышал.

Когда отец заговаривает, он продолжает уже тише. Но это не меняет дела. Он не привык отступать.

– Что с тобой случилось, Дмитрий? Куда подевалось твое честолюбие? Третью неделю с тех пор, как Диана сообщила о твоем решении разорвать помолвку, все летит к чертовой матери. Месяц до свадьбы, и все коту под хвост!

– Два месяца.

– Да какая разница? Скажи спасибо, что ее семья продолжает держать обстоятельства ссоры в секрете!

– Не было никакой ссоры, им нет смысла ничего прятать.

– Тем более! Подумай, как скажутся слухи на репутации бедной девушки…

– Я думал, отец. Поэтому и попросил Диану первой сделать заявление о разрыве, но она молчит. Сегодня я лечу к ней. Надеюсь, мы решим, как нам жить дальше. Больше ждать я не хочу.

– Вот и лети! И поразмысли в дороге, чего лишаешься! У бедной девочки стресс. Мы все еще надеемся, что ты одумаешься. Не понимаю, какого рожна тебе надо, сын? Диана красавица! Прекрасное образование, единственная наследница, и по уши в тебя влюблена. Да она бы еще вчера вышла за тебя замуж, если бы ты ей голову не морочил!

В памяти всплывает образ красивой шатенки с карим взглядом. И так же быстро исчезает.

– Я не хотел этого брака, и тебе это известно. Это с самого начала была плохая идея из ваших с Бартоном амбиций. – Я провожу ладонью по лицу и откидываю голову на подголовник сидения. – Хорошо, что ничего не успело зайти дальше. Даже думать не хочу, что было бы, если бы свадьба состоялась.

– И все-таки, сын, в чем причина? Ты что, внезапно разлюбил Диану?

– Перестань, пап. Я тебя уважаю и надеюсь, что это взаимно.

– Дима…

– Я не передумаю. Уже не будет по-другому, услышь же! Точка. Никогда. Дай мне жить так, как я хочу, иначе…

– Иначе что? Опять грозишь мне? – Вот теперь голос отца повышается и превращается в лед. Но я готов к этому. Мой собственный ответ звучит ничуть не теплее.

– Или я найду работу в другом месте и в другой стране. Ты знаешь, зачем я вернулся. Честолюбие никуда не делось, и у меня его хватит, чтобы добиться всего самому.

Я оставляю машину на парковке и возвращаюсь в свой дом. Не спеша вхожу в квартиру, раздеваюсь, снимаю обувь и останавливаюсь на пороге просторной гостиной-студии, погруженной в полумрак. Здесь так непривычно тихо, словно мир в этих стенах существует в другом измерении, где все застыло без движения. Где я вот уже которую ночь не могу найти себе места, как будто из хозяина превратился в гостя, готового в любой момент уйти.

Я включаю свет в прихожей и подхожу к высокому окну в полстены. Обращаю взгляд на ночной город – тот лежит внизу россыпью мерцающих огней. По-зимнему стылый, холодный и колючий. Неприветливо ощетинившийся к прохожим хрустящим снегом и льдом. Мне бы и самому застыть в его холоде, зима – мое любимое время года, но где-то в этом городе осталось тепло, к которому я хочу вернуться.

Где-то в этом городе живет она. Малина.

Я поднимаю ладонь и касаюсь пальцами стекла. Всматриваюсь в очертания зданий, вспоминая синеглазое лицо, темно-русые волнистые волосы, красивые плечи и нежно-розовые, сочные губы. Улыбку, от которой у меня всегда стучало сердце. Ту единственную, для кого оно стучало.

Подумать только, однажды я смог себя убедить, что для меня она потеряна навсегда. Что мое молчание привело к тупику, за которым больше нет места надежде. Первый в моей жизни проигрыш – и самый болезненный, выбивший почву из-под ног. Я едва начал жить, а уже понял, что окажусь в этой жизни один.

Юные сердца тоже умеют разбиваться, даже если никому нет до них дела.

Как давно это было – наш последний разговор с Кириллом и решение уехать. Ставшая еще красивее Машка, юная и счастливая в своей любви, и насмешливое брата – в ту минуту я хотел верить, что для него она так же серьезна, как для меня:

«Смирись, Гордеев, и запомни: не всегда и не во всем тебе быть первому. Так и скажи своему сухарю папаше. Лучше бы ты сразу уехал отсюда, куда он тебе приказал. Машка от меня не уйдет, зря надеешься. Она влюблена по уши, и плевать ей на тебя. И знаешь, что еще?

– Нет. Не хочу знать.

– А я все равно скажу. Я уже был с ней, и мне понравилось.

Мы стояли в университетском парке и смотрели друг другу в глаза. Злой смешок ударил особенно больно.

– Она беременна от меня. Как тебе эта новость? Зашибись, правда?

Кирилл тогда затянулся сигаретой, выпустил дым и рассмеялся, неожиданно по-братски обняв меня за плечи.

– Поверить не могу! Но ты сам виноват, брат! Смирись! Ну, не любят девчонки таких зануд, как ты…

На этом месте воспоминание о том вечере обрывается. Помню только, как сбросил с плеч его руку, оттолкнул от себя и сказал с яростью в насмешливое лицо:

– Да пошел ты! Какой ты мне брат!»

Но Кирилл ошибся. Оказалось, что любят, да еще как.

Во Франции было достаточно времени, чтобы повзрослеть, остыть и убедиться в обратном. Я пробовал забыть, пробовал не думать, пробовал разбудить в себе чувства, хоть отдалено похожие на те – самые первые. Не искал, – находили сами. Не вышло. Едва начавшись, все заканчивалось досадой и пониманием: не с той, не там, не она.

И все же у меня получилось смириться и забыть. Пусть без чувств, но решиться строить свою жизнь дальше. Я возвращался в город, будучи твердо уверен в том, что часть моей жизни, связанная с юностью, осталась в прошлом.

Был уверен, пока Малина вдруг не стала мне сниться. Сначала появившись несмело, словно ожившее воспоминание, с каждой ночью все ярче воскресающее в памяти. Как проклятие из прошлого, которое с приходом утра я с раздражением гнал прочь.

А затем неожиданно возникла там, где я меньше всего ожидал ее увидеть. В сердце компании моего отца. В тот момент, когда я уже жил будущим и планами. Когда был твердо убежден в том, что даже если и встречу, то ничего не почувствую. Ведь прошло шесть лет, она наверняка стала другой. Как изменился я сам, став черствее, под стать своему отцу.

«Димка Гордеев?! Ты, что ли?! Димка, ну надо же! Смотри, как возмужал! И волосы отрастил. У тебя же всегда был ежик!»

Тонкое лицо, синие глаза, и улыбка искренней радости на мягких, знакомых губах. Русые прядки у нежных щек и голос… ее голос.

Она не изменилась. Совсем. Словно только вчера сошла со школьной скамьи.

И для меня ничего не изменилось. Стоило только ее увидеть, и пришло понимание, что у моего проклятия всегда будет одно имя.

Маша. Малина.

Я не привык улыбаться, но думая о ней, улыбка сама появляется на лице. Я не соврал сегодня, прощаясь. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы она сейчас оказалась рядом и подошла ко мне. Почувствовать ее руки на своих плечах, тепло дыхания у губ, и еще раз услышать тихую просьбу, прежде чем прижму к себе: «Дима, поцелуй меня, я хочу».

Я был готов ждать, но в командировке все случилось само собой, и я чуть не убил себя за то, что не сумел сдержаться. А затем едва с ума не сошел от радости, что Малина ответила. Сама ответила, не прогнала.

С того времени во мне словно ожила пустота. Без нее пустота. И чем дальше я отдалялся, тем болезненнее и глубже она ощущалась. Теперь уже не уехать и не забыть, не обмануть себя, как в прошлом. Теперь нет силы терпеть расстояние. До прошлой ночи не знал, нужен ли Малине, а когда прощались…

Ради того, чтобы глаза Машки светились и смотрели на меня вот так же, как смотрели сегодня, я понял, что готов на многое.

Но время не ждет. Чтобы идти дальше, необходимо окончательно поставить точки и начать все с чистого листа, даже если мое решение будет стоить отношений с отцом и будущего в его компании.

Я иду в душ, одеваюсь и собираю сумку. Пью кофе на кухне, поглядывая на часы. Самолет через три часа, и в моих планах успеть на рейс.

Звонок в дверь раздается внезапно. Я никого не жду, но ночной гость явно не смущен данным фактом. Как через минуту я сам не удивлен тому, что вижу на своем пороге Мамлеева.

Это вполне в привычке Кирилла – считаться исключительно со своими желаниями, мне это хорошо известно с детства.

– Ну, привет, старина. А вот и я.

Не считая встречи в гостинице, мы не разговаривали с Кириллом с того самого дня, когда были студентами, и вот, спустя годы, снова с напряжением смотрим в лица друг другу.

Я никогда не приглашу его войти, и он это знает. Оглядывает видимую часть моей квартиры, неосознанно потирая тыльной стороной ладони синяк на подбородке.

– А у тебя здесь прилично. Ничего так устроился, я смотрю.

– Чего тебе?

– Ты один?

Я игнорирую вопрос, честно предупреждая Кирилла:

– У тебя есть минута, Мамлеев. Или говори, зачем пришел, или уходи. Я занят.

Он улыбается так же тонко и криво, как я помню. Шутник. Раньше он любил шуточки и умело втирался в доверие. Старший брат, почти ровесник. Он мне нравился, и я многое ему прощал. До поры.

– Поговорить хотел.

– Говори.

На самом деле, я делаю ему одолжение, и он это понимает.

– Неожиданная у нас с тобой вышла встреча – там, у Ольховской. Не находишь?

– Я бы так не сказал. Судя по всему, ты отлично знал, кто на ней будет и зачем.

Знал, и Кирилл пожимает плечами, пряча руку в карман куртки. Передо мной ему юлить ни к чему.

– Извини, брат, бизнес. Ты же понимаешь, ничего личного. Такой тендер грех было не попытаться перехватить.

Врет. С тех пор, как нам исполнилось десять, это личное всегда между нами, как камень преткновения – однажды появившись, никуда не исчезло. Эту войну не я развязал, но факт: ему никогда не удавалось меня обойти – ни в учебе, ни в спорте, ни в драке.

Ему удалось ударить лишь однажды, и по самому уязвимому.

– Я тебе не брат, Кирилл. Заканчивай с патетикой. Или говори, что надо, или уходи.

– Да ладно, Дим, остынь.

– Пошел ты!

– Стой!

Я собираюсь закрыть дверь, но он останавливает меня, задержав ее рукой. Жует сухие губы, которые еще не успели зажить после нашей последней встречи.

– Я насчет Машки пришел сказать. Понять хочу.

– Что именно?

– Ну, как же, такая выгодная партия с дочкой самого Бартона, все строят догадки, сколько тебе достанется, и нате вам – нежданчик в гостиничном номере. Да еще и с моей бывшей. Я был уверен, что ты и думать о ней забыл, о Малине. А ты решил напоследок отплатить всем по счетам? А, брат?

Кирилл присвистывает и улыбается. Но досаду не удается скрыть, и улыбка сползает.

– Ты ведь для этого разыскал Машку и привез к Ольховской? Чтобы отвлечь меня и забрать тендер?

Громкое заявление от слабого игрока. Однако мои плечи напрягаются, а пальцы впиваются в дверной косяк.

– Не обольщайся. Тебе ничего и никогда у меня не забрать – я тебе не позволю. И Маша здесь ни при чем. Но предупреждаю: хочешь играть втемную – будь готов за это ответить. Не надейся, что я с тобой закончил.

– От кого ты узнал, что именно я буду представлять интересы «Реформ-строй»?

– Твоя минута закончилась, Кирилл. Тебе пора.

– Ладно, как скажешь. – Мамлеев поднимает воротник куртки и отступает. Произносит со смешком, показав зубы: – А ведь Машка наверняка ни сном, ни духом о твоей свадьбе, иначе бы не подпустила к себе. Я знаю ее лучше тебя.

– Не лезь!

– И тебя знаю. Не боишься лишиться денег наследницы? Слухи – они такие, любому репутацию испортят. Я же не дурак, понимаю, что не нужна тебе Машка с детьми, да еще и после меня. Ты всегда был брезгливым чистоплюем.

Рука срывается, и мы все-таки сцепляемся, схватившись в коридоре. Когда мои пальцы сдавливают воротник куртки Кирилла, прижав его к стене, он сцеживает со злостью сквозь зубы мне в лицо:

– Это ты, Гордеев, не лезь к моей семье! Оставь Машку в покое, слышишь! Когда решу и захочу, она снова выберет меня, никуда не денется… Малина моя!

Его заявление заставляет меня ударить. Кажется, мне нравится цвет крови на его губах, она делает ложь отмщенной. Не уверен, что он знает своих детей в лицо.