Читать книгу "Город, которого нет"

Она побежала назад, но пройти мимо тех было выше ее сил. Понеслась к музейному крыльцу, а в глазах плыло. Едва успела добежать до сортира, и там полчаса выворачивалась наизнанку.

Вышла, шатаясь от изнеможения, и в коридоре, в открытую дверь комнаты Ядвиги увидела, как в окне, у которого привычно застыла карга, желтый автобус автолавки бодро трусит по дороге из деревни прочь…

В комнате, шатаясь, добрела до кровати и рухнула.

Проснулась утром. Продрыхла часов пятнадцать, к счастью, без снов. Удивилась, обнаружив, что укрыта пледом. Встала, борясь с ломотой во всем теле.

Из зеркала глянула та еще красотка. Под глазами мешки, голова трещит, ногти… маникюрша в обморок упадет.

Что мы имеем? Связи нет, машина в минусе. Пропал Снупи, сгинул на болотах…

Все еще мутило. Открыла пакет со злаками и отбросила: толстенькие желтые червячки копошились среди семян. Ее опять чуть не вывернуло.

Доигралась. Пищевое отравление, до глюков и просранной, во всех смыслах, возможности сбежать от деревенских красот с автолавкой.

По-домашнему гудели голоса. Пошатываясь, с туманом в глазах, она выползла на кухню.

Сияющая Тая вертела в допотопной мясорубке фарш. Сговорились, что ли? Акция «соблазны вегетарианца»?

Красномордый, широкий в плечах Виталий весело приветствовал Веру. Вчерашний глюк уже не казался прозрачным. Если потыкать палочкой… наверняка получишь в лобешник. И ощутимо.

– Что-то бледненькая вы, – засуетилась Тая.

– Ничего страшного, – промямлила Вера.

– Жена говорит, с машиной у вас беда? – спросил Виталий. – Хотите, посмотрю? Понимаю кое-чего, – он подмигнул, – и возьму недорого!

Вера кивнула. Ее вдруг отпустило: от ясного утра, теплых домашних запахов, добродушного гудения большого дядьки, от одного взгляда которого, видно было, любой тарантас вставал во фрунт и ехал, быстро и надежно. Может даже, с экономией топлива.

Вошел мальчик. Лицо у Таи было счастливое, словно самое большое сокровище только что досталось ей.

Как она его любит, подумала Вера. И впервые не добавила «детеныш», «отпрыск». Просто: она его любит. И почувствовала себя лишней. Была в этих троих такая потребность побыть семьей, что она встала и вышла, цапнув кружку пахучего мятного чая. Мало ли, какие у них дела и разговоры.

Семья…

Не «самка» «самец» и «отродье», а семья. Ее коллеги – отъявленные зоолюбы из тех, кто называет собак человеческими именами: Тимоша, Федя, Алешенька, под «семьей» подразумевали собачьи стаи. А тут человечья. Какая разница?

Устроилась на крылечке. Махнула Потапу, который с утра пораньше куда-то ковылял. Старик в ответ взмахнул лыжной палкой – аналогом трости.

На озеро, что ли, собрался? – праздно подумала Вера. Представила деда в допотопном полосатом трико, бодро приседающего перед заплывом.

Но Потап свернул к парадному музейному крыльцу. А, это он Ядвигу навестить… ну-ну. Поймав себя на расслабленной, деревенской истоме, удивилась: ассимилирирует, что ли? Вот что понос животворящий делает!

Пастораль была дивная. Прозрачное до голубизны небо, хрустящий, как яблоко антоновка, воздух, кипень желтых листьев, подсвеченных теплым медовым солнцем. И чай – жижа правильная…

Грохот хлопнувшей двери взорвал идиллию. Дед стоял на крыльце и отчаянно махал руками. Физиономия была испуганной, голова тряслась.

Вера бросилась к нему:

– Что?!

– Беда, – сказал старик. Стянул кепку, вытер покрытый испариной лоб:

– Ядвига-то… того… помирает, – слезы покатились по сморщенным щекам.

…Глаза музейной смотрительницы были открыты. Что я тут делаю, тоскливо подумала Вера.

Глаза Ядвиги открылись шире. Она посмотрела на Веру и сказала:

– Детка… Ты… – голова поникла.

Они на цыпочках вышли, осторожно прикрыли дверь, спустились на улицу.

С черного хода, вытирая руки о фартук, бежала Тая. Со скалкой – забыла положить, да так и неслась, словно карикатурная жена на разборку с мужем.

Вера удивилась, что не чувствует ничего. Волна ленивого спокойствия накрыла ее. Три старухи ковыляли от своих избушек. Почуяли, что ли? сами близко от смерти ходят… сегодня ей машину починят. Ядвигу похоронят, но уже без нее… над лесом кружатся птицы. Белые чайки, черные галки…

Что за наваждение. Врача же надо. В райцентр ехать. Соберись.

– Я могу съездить, вызывать… кого надо, если Виталий починит… – голос у Веры дрогнул. «Я могу» вышло нормальным, «съездить» – хрипло, а последнее слово ушло в дискант.

Все оглянулись на нее, так, будто только увидели. Шутовское войско: тройка старух, скрюченный Потап, в стороне Тая с семьей. Ее лицо светилось. Как она любит своих.

Старухи жадно разглядывали Веру. Одна прошамкала:

– Ну?

– Все, – развел руками Потап. – Отмучилась.

– Что сказала? – спросила другая.

– Ты. Говорит, детка, – процитировал дед. И показал на Веру: – она.

– Я уезжаю, – сказала Вера. – Могу за доктором….

– Понимаете, Вера, – мягко ответил кто-то. – Извините. Вы никуда не уедете.

Что-то тяжелое опустилось на макушку, и наступила тьма.

Тьма иногда прорезывалась голосами: то суетливым озабоченным Таи, то шамкающими строгими старух.

Она поняла, что ее раздели и моют. Но испугаться не вышло. Журчала вода, что-то мягко гладило кожу.

Опять тьма. Показалось, что ее куда-то несут. Или везут, мягко подскакивая на ухабах. Рядом, с левого боку, лежал длинный жесткий куль, пахший нафталином, словно бы свернутый в трубку ковер. Она не могла открыть глаза – их словно слепило, веки отяжелели. Досадно… еще поспать…

Тихое пение, гнусаво, будто псалом, и не разобрать слова.

Не знала, сколько прошло времени. Пошевелилась и закричала: веки были залиты чем-то, ей никак не удавалось разлепить.

– Ничего-ничего, – послышался чей-то голос, может быть, Таи, – потерпите, деточка.

Хотела закричать, но не вышло залепленными губами.

– Ыыы, – замычала она и не смогла пошевелиться.

И тут же словно только и ждали, подхватили ее на разные голоса:

– Ыыыыы…

Этот звук отнял силы.

Потом кто-то поил ее терпким, горячим, губы чувствовали, как оно жжет. Стало спокойно и хорошо, она просыпалась, засыпала, утратила этому счет, но всегда на любой ее звук отзывался невидимый хор.

– Сволочи! – орала она.

– Лочи, лочь, лочи, сво, сво, сво…

Очнулась от тишины. Подняла руки и стала отлеплять коросту от глаз, ломая ногти, рыча и поскуливая от страха.

Ей никто не мешал. Не бил по голове скалкой, не поил густой и вонючей дрянью. Когда она поняла, что глаза открыты, заорала вновь – потому что ослепла.

Нет, просто было темно, не так, чтоб совсем: реденький синеватый свет лил в окошко. Низкое, с щербатым стеклом и покосившейся рамой.

Рукой она уткнулась в проклятый ковер, донимавший ее все это время. Повернула голову и не смогла даже пискнуть, заледенев. Орлиный профиль Ядвиги, женщины-птицы, был рядом с ее лицом. Все это время она лежала на столе с мертвой хранительницей музея.

Хотела вскочить, но рухнула: ватные ноги не держали. Отползла, стремясь оказаться от трупа как можно дальше. Глаза привыкали к тьме. Она различила облезлые скамьи, склянки на полках, печку.

От холода зуб на зуб не попадал, шарила по стене, шипя и ругаясь от страха.

Но, сколько не орала, не царапалась в запертую дверь, никто не отозвался.

Крохотные, как в бане, окошки. Домишко, щуплый снаружи, внутри оказался неожиданно крепок.

На скамье нащупала коробок и свечу. Чиркнула спичкой. Надпись: «отдыхайте в Карелии». Язычок пламени высветил черные бревна, скамью, открытый зев печки. Силы кончились. Она привалилась к стене.

Не орать, затаится, подсобрать сил, не думать, не думать!

Если не смотреть на стол с покойницей, чьим чертам неровный свет подарил иллюзию жизни, можно зажмуриться и поверить, что ты ночуешь в турлагере.

Или так: замысловатый исторический квест. Приключение в Михайловском замке! И тень Павла выйдет, чтоб рассказать ей о вечности.

К Павлу у Веры были счеты: живала она в детстве на даче в местечке Пелла, где когда-то, еще Екатериной построен был дивный дворец. С колоннадой, роскошными интерьерами, французской мебелью, до поры стоявшей в чехлах. После смерти матушки гадский Павел милостиво повелеть соизволил разобрать дворец по кирпичику и перевести в Петербург, в Михайловский замок, вместе с мебелью и чехлами.

А люди строили. Только и осталась сейчас от всей красоты решетка почтового дворика.

– Сволочь ты, Павел! – сказала Вера с чувством.

И поняла, что двусмысленно это звучит, будто речь идет о ее бывшем, Пашке.

– Да не этот Павел, а тот. Хотя этот тоже. Оба они сволочи, – объяснила она.

Кому?

Осознала идиотизм ситуации: она, в избушке на курьих ножках, объясняет мертвой старухе-краеведу, кого из Павлов считает большей сволочью. Расхохоталась. Смеху не хватило места в избушке. С ней хохотали стены, лавки и невидимая в окошке луна. Еще немного, и старуха сядет на столе и тоже зайдется мелким хихиканьем.

– Все Пашки – сволочи! – не унималась она. Вспомнила собственное отчество, и стало еще смешнее.

– Сон Веры Павловны, – закричала она, – это все гребаный сон Веры Павловны!

Пить! Рот был полон зассаных кошек. Она захлебнулась смехом, дыханием сдернув хлипкий огонь свечи.

И тут же заткнулась.

Тишина зазвенела, словно избушка только и ждала, чтобы сожрать свет и звуки. Пальцы тряслись. Зажгла спичку вновь. Из ее угла стол со старухой казался ледоколом в океане.

Подползла к печке. Кто-то сложил в нее дрова, и стоило поднести спичку, в печном брюхе пыхнуло и загудело. Только если дрова пропитаны жижей для розжига, да. Иначе никак. Вспомнила детский опыт растопки печей. Кто-то не хочет, чтобы они со старухой замерзли.

Кто-то… она хихикнула. Мал получился смешок, сразу сгинул.

Тени заплясали по стенам. Птичий профиль старухи взлетал и спускался пламени в такт.

– Деточка, – прошелестела тень.

Вера вздрогнула. Старуха лежала неподвижно.

Померещилось. Дрова пахли пряно, как в бане, если капнуть на каменку пихтовым маслом.

Слева от печки на лавке белело полотенце. Под ним оказалась крынка с молоком и тарелка. Кто-кто тут у нас не ест продукты эксплуатации животных? Ну-ну. Молоко было теплым, как свежая кровь, а на тарелке лежало мясо. Отлично прожаренные, сочные куски.

– Нет, – пискнуло внутри.

– Да, – радостно сказала Вера.

– Ты не будешь? – спросила она у старухи, и с урчанием вгрызлась в крепко перченый кусок.

– Не кабанчик, и не хрюшка, а неведома зверюшка…

Живот заурчал. Остро приправленное мясо вызвало жажду. Она моментально вылакала все молоко. Хорошо.

Хорошо?!

А пуркуа бы не па, лихо сказал кто-то внутри. Когда абсурд становится нормой, критерии смазываются. Потянуло в сон. В конце концов, кто-то когда-то придет за старухой, беспечно подумала она и провалилась в дремоту.

Первым пришел император: его застенчиво сопровождала девчонка в цветастой юбке. Дав государю место, присела в углу на скамью, сложив на коленях руки.

Павел нервно теребил перевязь, поигрывал перчатками, задирал и без того курносый нос и был совершенно такой, как на своем известном портрете.

– Должен заметить, милостивая государыня, – сказал он, и голос его сорвался, – вы уязвили меня в самое сердце. Дворец в Пелле не так хорош, как наплели историки. Из щелей царской опочивальни невыносимо дуло!

– Откуда вы знаете, – отвечала Вера прокурорским тоном, – если даже не соизволили пройти внутрь… во всех мемуарах написано!

– Я провел там ночь, – сказал Павел, – самую кошмарную ночь моей жизни, не считая последней. Маман, даже после кончины, сделала все, чтоб отравить мне жизнь … Печные трубы гудели всю ночь. Вот так: «умри-умри-умри» – он сложил губы трубочкой и стал похож на обиженного гусенка. – Я неделю потом страдал от мигрени…

– Поделом! – мстительно сказала Вера. – Гамлет общипанный.

Государь задрожал губами и скрылся в тень.

Другая фигура, массивная, крепкая, заняла его место: появилась под ручку с девицей, которая запутала Веру на развилке. Сказать бы ей пару ласковых!

Но фигура вышла из тени, и стало не до того.

– Зря ты, Верунь, о Пашках-то! – прогудел отец.

Заныло сердце и невыносимо защипало в глазах.

– Пап, нет, ты не при чем! – горячо заговорила она, но отец перебил:

– А Пашка твой – раздолбай, да. Говорил я тебе…

– Пап, я… прости. Я… люблю тебя, – вырвалось у нее то, что при жизни отца она так ему и не сказала.

– Отчества не позорь! – отец подмигнул и пропал.

Стало тихо.

– Малыш? – вопросительно раздалось из другого угла.

Пашка стоял, пряча в тени половину лица. Поднял руку и помахал, держа ладонь у груди, как раньше политики на трибунах. Вправо-влево. Тик-так.

– Зря ты так, малыш. Я же тебя любил, заразу… думал, помиримся… а вышло…

Вот тут она опешила. Но быстро взяла себя в руки:

– Ты-то что тут делаешь? Живой? Ты же ни разу, как сбежал, не позвонил, не…

Пашка виновато отступил от стены, и она увидела, что половины лица у него нет. Белела кость. Вместо глаза зияла дыра, а из груди торчал оплавленный автомобильный руль.

– Ты даже проститься не пришла, – укоризненно сказал он и двинулся к Вере.

Протянул руки:

– Давай хоть обнимемся на прощанье…

– Я не знала! – завизжала Вера.

Но он шел, повторяя:

– Не хотела знать, не… – его лицо оказалось совсем рядом.

Запахло горелым пластиком, черные пальцы в волдырях потянулись к ней….

– Нишкни! – прозвучало резко, как хлыст. – Прощание закончено.

Пашка растаял в воздухе.

Вера оглянулась и увидела, что старуха сидит на своем столе.

– Деточка, – сказала она.

– Деточка, – повторила разбитная бабешка в цветастой юбке.

– Деточка, – пискнула девчонка, выходя из угла.

Они встали перед ней, все трое, и у них оказалось одно и то же лицо. И глаза – один голубой, другой – карий. Фигуры двигались, пока, наконец, не сошлись в одну, как матрешка. И стали Ядвигой. В избе ощутимо похолодало.

– Зачем вам я? – спросила Вера.

Старуха молчала. В ее темном глазу плескалась ночь.

– Почему именно я? – спросила Вера.

Осеклась, услышав из рыбьего старушечьего рта детский смех. Голубой старухин глаз был ясный и совсем молодой.

– Почему я? – спросила Вера, уже понимая.

А кто, в самом деле? Так просто…

Кто сам, добровольно, ломанулся за пятьсот верст за справедливостью? Кто годами выжигал себя изнутри? Кого, мать вашу, тошнит от людей?

Старуха подняла бровь.

Вера почувствовала, что ее ответа ждут: лес, озеро, птицы… хотя, никакие они не птицы. Ждал и еще кто-то, далекий. И не один… Тишина стала звонкой, налилась, готовая лопнуть.

– Да, – сказала Вера. – Да, черт меня раздери.

И время исчезло.

…Трещат поленья, пьяня пряным запахом. Старуха, нараспев, тянет вязь неизвестных слов. Образы вплетаются в память. Яга водит птичьей лапой над головой:

– Живое к живому, мертвое к мертвому, – и на глазах молодеет.

– Кос не плети, – то хохочет девка с черным и синим глазом. Сердечным стуком ведет за собой, и теперь Вера знает, как иссушить, как отпустить, как рану открыть, как затянуть… Мимолетно приходит боль, там, где сердце. Пустое, пройдет. Все в туман уходит.

– Смотри, – то уже девчонка-невеличка открывает перед Верой ладони. В них птенец. С плодом живым, да с зеленым ростком – и с ними теперь она сладит. Говорит маленькая, говорит, да росточком все меньше и меньше. На скамейку сажает Вера кроху, годочков трех…

Вот и все.

В старухином теле никого уже нет. Теперь она знает. Ведает.

Догорели поленья в печи. Жидкий рассвет забрезжил в окно. Как же странно все это. Она шибанула ладонью в окно, высадив хлипкое стеклышко, заорала в звенящий птицами лес:

– Эй, вы, мракобесы! Инструктаж закончен, выпускайте меня!

Птицы, вечные спутники озерных дев, от ее воплей вскинулись, разорались, слетели с крыши избы – черные галки, белые чайки.

…Хоронили Ядвигу на том же погосте. Народу немного: Тая, старухи, Потап.

Виталий и сын деликатно топтались у могилы, засыпанной листьями. У своей могилы. Не умеет Тая врать…

– А с ними что? – спросила Вера для порядку: она уже знала ответ.

– Сама привела, сама уводи, – прошептала Тая.

Вера вспомнила, как горячей стала эмаль у нее под руками. Знала б тогда…

Малышка играла опалыми листьями. Жалость кольнула сердце. Недолго осталось. Почему именно так?!

Привыкай.

– Че писать-то? – спросил Потап. – Ежели по метрике, то она с 1894, а сама говорила, на полста постарше… Неровен час, фольклорист какой-нибудь влезет…

– Девятьсот двадцатый пиши, – прошамкала одна из старух. – Нам лишние слухи не к чему, – и заискивающе покосилась на Веру.

– Как начальство скажет, – кивнул дед.

– Девятьсот двадцатый, дедо, – сказала Вера. – Не обидится бабушка.

Малышка захлопала в ладоши.

– Не обиделась, – Вера улыбнулась крохе.

Потап проследил за ее взглядом, но, конечно, увидел лишь присыпанный листьями холм. Пробормотал:

– Тебе виднее. Вот, ить, как обернулось. Молодая, здоровая девка, а…

Старухи пихнули его локтями в бок – одна слева, другая справа.

– Эх, подсобить некому! – огорчился дед и стал вколачивать столб с табличкой.

Виталий виновато развел руками: рад бы, да не могу. Он был сейчас почти прозрачный.

– Поклон тебе, бабушка Ядвига, – бормотала Тая, кидая горсть земли на могилу. – Мы ведь так с Виталиком повздорили в тот день… а они больше и не вернулись… Ядвига Филипповна помочь хотела, чтоб мы… по-хорошему, – слезы потекли по щекам, – а не успела…

Это ее и добило, подумала Вера. Но Тае знать не обязательно. Надорвалась старуха. Да и срок подошел.

– Я все думала, как же мы теперь без нее… а тут вы… поклон вам земной. Простились по-хорошему.

Глаза Таи были светлы. Виталий смотрел на жену, но она его уже не видела.

– Я все тут знаю, – продолжила Тая другим тоном, – фармацевтика, травы, народ…

Вера беспечно мотнула головой. После. Ключи, склянки – потом.

Вдруг толкнуло под дых, в висках застучало, перехватило дыхание. Перед глазами возникла картина: фура на трассе, груженая фанерой. Через дорогу несется придурок-лось. Водитель, молодой парнишка, бьет по тормозам. Листы фанеры двигаются по инерции, пробивают хлипкую жесть кабины… скрежет, железный гул, хрип… здесь, на трассе, верстах в тридцати.

Вера зашаталась, опустилась на мягкую землю, хватая ртом воздух. Старики переглядывались, подойти никто не решился. Приковыляла малышка, прошептала:

– Привыкай.

– Привыкну, – сказала Вера, – но как же больно сейчас…

К ночи готовилась тщательно. Кос не плети, вспомнила она. Краеведческий музей имел свою костюмерную. Заметила, что корни крашеных волос отросли на сантиметр: черные, пуганой вороне в цвет.

Вас ждет новая, интересная должность, вспомнила фразу из старого фильма. Да уж, лихой карьерный виток. Зато разгуляться есть где: зона охвата триста км. Нет, верст. Привыкай.

Она почувствовала чье-то касание, будто ладони по плечу, как бы «привет, подруга». Откуда-то, совсем издалека. С этим еще предстоит разобраться.

Но боги, какой материал! Все, что узнает – только ее. И не рассказать теперь никому. Нет такого желания – слишком хорошо разглядела, куда уходили три Павла той ночью.

…Луна серебрила водную гладь. Виталий с сыном ждали у лодки. Мужчина держал на руках сверток. Младенчик в нем мирно посапывал. Смотреть на малютку, которая исчезнет вот-вот, было горько. Сели в лодку.

Озираясь, подошел незнакомый парень. Голова его… Вера с трудом заставила себя не отвести взгляд. Привыкай.

Гребла тяжело: с непривычки, да и парня не отпускало, тянуло назад. Девчонка у него. Свадьбу хотели в апреле.

Ближе к середине опять туман.

– Оплачиваем проезд, – угрюмо пошутила она.

Тиньк. Тиньк. Тиньк.

– Она… – начал Виталий, глядя, как съежился комок.

– Знаю, – кивнула Вера. – Когда… – она замялась, – одеяло и пеленку на пенек положи, поглубже.

Из тумана выплыл лес. У Веры отлегло: был он звонкий, зеленый, наполненный голосами и веселым перестуком топоров. Чем ближе, тем было легче грести. Она вошла во вкус движения, манили запахи: свежий – росы, пряный – травы и сосен. Ясный рыжий огонь светил меж стволов.

Виталий тоже увидел, заулыбался, подмигнул сыну и безымянному попутчику. Выпрыгнул, подтянул лодку. Все трое выбрались и пошли на свет костерка. На пеньке аккуратно сложили опустевшие пеленки.

Вот теперь все.

Вера встала в воду, чтоб оттолкнуться от берега, и скользнула с камня. Хрустнуло, она вскрикнула от боли. Блин, неужели костяная нога обязательна?

На ближайшие лет… пятьдесят? Или сто? Не загадывать. Такая работа. Одной ногой здесь, другой – там. Кто-то же должен, верно?

Когда-то, если доживет до старости, как Ядвига, та ее часть, которой не суждено лежать на погосте, пойдет по белу свету искать замену себе.

Одна будет стареть, а другая – молодеть, пока не сойдутся обе, одна – в бесконечной старости, другая – в бесконечной младости, чтобы встретиться вновь уже в пределах иных, каких не знает ни Виталий, ни три ее обиженных Павла, ни синий любимый шарф, что появился на мертвом дереве у обрыва незнамо как.

При-вы-кай.