Читать книгу "Город, которого нет"

Балаган

Вот открыт балаганчик

для веселых и славных людей

А. Блок

Мне приснился сонет. Он был хорош и по-настоящему мой. Тут за него дали бы не меньше двух оболов. Я все силился его записать: в тетради, но она уже кончилась, а новой достать было негде. На барабанной шкуре Большого Билла, но его владелец ожидаемо треснул меня колотушкой. Даже на мятных, горчичных шелках Луны. Она никуда не уходила и терпеливо ждала, но зеленые шелка ее платья были так легки, что шариковая ручка лишь рвала эту ткань.

Я проснулся от того, что Мгамбу наступил мне на руку. Его шестьдесят косичек – по одной на год жизни – сегодня перехвачены в хвост металлической стружкой.

– Мы снимаемся, – сказал он, – а я отчаливаю.

В окошке – блеклый свет. Во рту кисловатый привкус местного воздуха. Поскрипывают гусеницы железных верблюдов.

– Не раньше, чем вернешь шесть оболов, – квакнул Хью.

– Не будь гадом, – ответил Мгамбу, – я оставил расписку.

С долгами, даже мелкими, тут строго.

– А я, – отозвался Хью, – брал взаймы у Луны. Впрочем, если хочешь, этой крошке могу отдать. Приятнейшим для нее способом.

Хью – механик, правая рука хозяина. Из тех коротконогих говнюков с масляными глазами, которые считают, что женщина только на то и пригодна, чтоб падать ниц при виде мужчины и всячески его ублажать.

Если мне и хочется кого-то убить, так это Хью.

– Ладно, вздыхает Мгамбу. – Останусь еще на денек. Отыграю завтра и разочтемся.

Луна – танцовщица. Но никто из нас, артистов бродячего балагана, не считает, что ей в радость бездарные представления и прием похотливых господ.

«Только смотреть, руками не трогать!» – и ждать, пока наш хозяин найдет того, кто подарит ей полгода жизни, прежде чем сбросить в бескислородную зону.

Небо здесь густо-фиолетовое. То, что я зову северным сиянием – свечение городского купола. Город не все себе могут позволить.

Как вышло, что я, выпускник земной академии, торчу на забытой богом планете в компании барабанщика, двух верблюдов и Луны со спятившим импресарио?

Ошибка молодости. Долго рассказывать.

Глаза у Луны то зеленые, то горчичные, в цвет земного ореха фундук. Она смеется, когда я так говорю. Для нее это – набор щелчков и птичьих трелей. Последний наворот переводчика-имплантата сделал из меня диковинку. Сонетам я обучился уже здесь: их язык создан для стихосложения.

Луна не говорит. Это похоже на древнюю душевную боль – аутизм. Тут таким девушкам две дороги – в монахини или гетеры. Третий путь – наш балаган. Когда Луна смеется, я думаю, что он – самое дивное место во Вселенной.

Если сонет стоит два обола – не бери три. Этому я научился здесь, но слишком поздно. Наш балаган, связанный узами долга покрепче братских уз, бредет от города к городу.

И звучит эта адская музыка,

завывает сердито смычок…

Легко слыть менестрелем, имея в голове всю сокровищницу земной поэзии.

У меня под сердцем тикает алый цветок – Луна испугалась, когда я сказал ей об этом. Я не тревожил его полгода.

Завтра мы выступаем в городе. И у меня, как всегда, не получится заработать лишний обол. Я буду тащиться за Луной, как тень, читать стихи, терпеть хозяина – иногда мне кажется, что он меня подозревает.

Сто двадцать оболов – цена моей жизни здесь. Их скопила Луна для себя, но отдала, чтобы меня подобрали. Аварийную шлюпку всосал зыбучий песок местной пустыни.

Рано или поздно за мной прилетят. Думаю, они не торопятся: проучить выскочку, возомнившего себя открывателем цивилизаций. Когда-то я был не против вернуться. Я же не знал, что встречу Луну.

Ледяная пустыня. Хозяин, Мгамбу и горчичные шелка Луны. Во сне она стонет. Я надеюсь, что это во сне.

 
Страшный черт ухватил карапузика,
И стекает клюквенный сок…
 

Сегодня Большой Билл треснул. Случайность? Где Мгамбу найти другой барабан? Хозяин ухмыляется. Разрешил ему остаться еще на одну ночь.

А потом? Кислородные тропы все под охраной. Куда ему? Разве что в пещеры. Если повезет и не сожрут сразу, можно перекантоваться денек-другой.

Верблюды идут. Их железные гусеницы скрипят, стальные канаты тянут повозку.

Внутри балагана места ровно столько, чтоб не наступать друг на друга. Никаких тебе временных и пространственных карманов. Зато можно дышать.

Лед. Хруст верблюжьих гусениц и северное сияние в небе без звезд. За «северное сияние» один впечатлительный лорд пожаловал мне шляпу из войлока. Что уж транслит наплел при переводе – бог весть.

За занавеской у Мгамбу крики. Старый олух хотел перерезать вены. Не жить ему без барабана. Сам белый, кровь черная, свалянные патлы торчком.

Все уходят, а я остаюсь с ним. Когда он затихает, накладываю ладонь ему на запястье.

Покалывание. Сейчас надо думать, что рана – моя. Иначе заряд алого цветка не сработает. Это я истекаю кровью. Моя пергаментная старая кожа не заменит барабанной шкуры. Мне незачем жить…

Ощущаю, как лейкоциты устремляются к ране, кровь по венам течет быстрей, затягиваются надрезы. Мгамбу прикрыл глаза – будто дремлет. Он не выдаст.

Лекарем тут быть не с руки – мигом сдадут в город. Лекарем можно стать только с дозволения Верхнего Лорда. Экзамен прост: либо оживи мертвеца, либо заживо варись в кипятке.

Крик. Факелы. Меня держат за руки. Копье упирается в грудь.

Мгамбу хлопает глазами, шепчет виновато:

– Прости, мне – край.

На барабане – свежая полоска кожи.

– Не грусти, – говорю, – Мгамбу, за лекаря тебе нового Билла справят.

Он катается по полу, рвет патлы ручищами. Славный малый, жалко его.

Кажется, теперь пора. Долбануть алый цветок со всей дури – сигнал СОС уйдет в космос, ища ближайший корабль. Сколько раз я мог это сделать.

Меня хватают за руки. Хозяин кричит. Вводят Луну. Ее глаза огромны на бледном лице. Копье – у тонкой синей жилки, что бьется на шее.

Хозяин хочет знать мою тайну. Готов пожертвовать Луной, чтоб убедиться, что я колдун. Пешка в обмен на ферзя. Я сейчас – его третий верблюд, новый балаган, или, чем черт не шутит, патент на местечко в городе.

Алая полоса по горлу. Кровь течет на горчичный шелк.

– Нет! – ору я.

Меня отпускают и ждут.

В глаза Луны вижу покой. Не уходи! Я же не лекарь, черт! Алый цветок почти разряжен – у этой проги слабый ресурс.

Последний шанс. Полоснуть ножом под ребро, распахнуть кожу. Достать алый цветок, прижать к Луне.

Я падаю вместе с ней. Похоже, сдохнуть мне тут поэтом – во славу прекрасной Дамы.

 
…он спасется от страшного гнева,
Мановением белой руки, посмотри, огоньки…
 

Хозяин раскрыл пасть от ужаса. В иллюминаторы бьет ослепительный свет. Мгамбу с механиком падают ниц.

В глазах темнеет. Отрубаясь, думаю, как похоже это марево на прожектор спасательного бота.

 
Это верно, сама королева…
 

Луне удивятся не меньше, чем она – космическим спасателям. Но ее не бросят: беженцев с кислородных планет отправляют на реабилитацию…

…Открываю глаза. На станции бело. Под сердцем глупо перевязано бинтом.

Рядом – Луна. Ее ореховые глаза смотрят нам меня. Горчичные шелка Луны, шепчу я.

На этой планетке, кажется, я останусь легендой – поэтом, унесшим в небо свою возлюбленную.

Лифт

Варкалось. Хливкие шорьки

Пырялись по наве

Льюис Кэрролл

Форт археологи выстроили – нарочно не придумаешь. И собираться стали в последний момент, когда припекло.

Как обычно.

Итак, жара, небо красное и дым столбом – это на горизонте вулкан просыпается. На зубах пепел хрустит. Из-за частокола копья летят. Все клиенты в сборе, и только одна пигалица эвакуацию мне портит.

Стою, значит, я перед ними на коврике в клеточку, и убеждаю чертову сеньориту, что ее братья сильно беспокоятся, как это она до сих пор домой не вернулась. А она, маленькая, чернявая, глазищами-сливами сверкает и ни с места. А копья, между прочим, свистят. И земля ощутимо подрагивает. И кто-то чем-то тяжелым снаружи в ворота долбит.

Но сеньорита на мой коврик – ни ногой.

И ведь ничто, как говорится, не предвещало. Родственники, заждавшись искателей приключений, активировали страховочный пакет. И не поскупились на услуги лифтера. Мои, то есть. Прибыл я вовремя, точно к синей палатке начальника. Пассажиры, кто поумней, приготовились – маячки семьям отправили, вещи распихали.

Первая тройка стоит и ждет.

Лифт у меня маленький – метр на метр. Но на четверых в самый раз. И правильно, я считаю: мое подсознание большего просто не выдержит.

Всего пассажиров шестеро. Три богатыря, девица, мрачный амбал и типчик с подкрашенными губами. Буээээ. Хорошо бы его подальше поставить. А девушку – напротив меня. Хотя и не в моем она вкусе: чернявая, верткая, будто ртуть – но все-таки лучше, чем те двое… и сдается мне, за шестого аванса не поступало.

Тут камень просвистел, и едва не в мой коврик. Трое – ну что за орлы, кровь с молоком, тут же ко мне шагнули.

Слажено действуют, уважаю. И одеты по инструкции. Никаких тебе плащей, парео и рюкзаков. Комбезы и куртки – сплошь из карманов. А в них, небось, карты памяти, образцы и терабайты ценных исследований.

Я бы, конечно, девочку первой забрал, но она отбежала подальше, глазищами зыркает. Похоже, первый раз лифт видит. Стремно ей. Понимаю. Но ловить ее я не нанимался. Значит, беру тех, кто готов.

Встали мы вчетвером на коврик, обнялись, как регбисты перед матчем, голова к голове. «Мать моржиха, помоги!» – это молитва у меня такая, в семье не первое поколение ходит. Сказал я, значит, и открыл лифт.

Йохууу! Земля ушла из-под ног, мы понеслись по туннелю, в бездонный колодец, так быстро, что ком из желудка поднялся к горлу, а когда скорость стала совсем невозможной, непредставимой, подсознание сказало «щелк», и мелькание прекратилось. Включились иные картинки.

Ментальный лифт – штука простая и непостижимая. Его изобретение – первый случай, когда психологи с физиками сработали сообща. Так что сбылась мечта человечества о телепорте. Пусть и кривовато: лифту всегда нужен лифтер.

Справа и слева плыли банки варенья. Черешневое, земляничное, из апельсинов… по молодости, когда я только еще на лифтера учился, попытался одну схватить – в гипсе валялся месяц, недоумок. Зато на всю жизнь урок. Варенье, книги, карта, на ней надпись «Атлетический океан». Как же я люблю эту книгу! гениальное пророчество сквозь восемь веков.

Глубже, глубже, вниз. Появились рыбы: круглые, с шипами и глазами на стебельках. Одинокий динозавр клацнул зубами над ухом. Кисловатый привкус во рту. И это чувство, будто ты стоишь на месте, а все остальное проносится мимо – само по себе.

Главное – спокойно стоять.

Бедолага Орфей, думаю, в своем дремучем веке был интуитивным, необученным лифтером. Бедная Эвридика. Ни одна женщина мира не захотела бы, чтоб любимый (да и вообще кто-нибудь) увидел ее такой. Именно поэтому на дверях учебной части висит плакат: «не оглянись!» и лицо бедолаги Орфея, который это все-таки сделал.

Теперь по сторонам смотреть становилось опасно – проносились сквозь пубертат. Подсознательные фантазии эпохи полового созревания – не самый, доложу я вам, приятный объект для созерцания. И я рискнул поднять глаза на пассажиров: время сконцентрироваться на них, чтобы лифт не утянуло в преисподнюю юношеских комплексов.

Парень напротив, как и его кореша, был светлый и ясноглазый. Похоже, из нео-славян. Они в Сибири построили колонию «Полдень» и теперь снабжали планету эко-бальзамами, травяными половичками и домоткаными рубахами. Бабло, говорят, гребли бешенное, что немудрено в нашу урбанистическую эпоху. Кедровые припарки для многих сейчас ценней, чем боди-стилистика.

Скажете, много болтаю, да? Между прочим, это техника безопасности любого лифтера: когда твое подсознание неведомыми путями проделывает всю работу, разум должен себя занимать. Наблюдением, банальностями, статистикой… хоть таблицей Брадиса. А что, самые тупоголовые из нас учили эту архаику наизусть. И кодекс космического пилота. И всемирную конституцию. Что угодно, только не беллетристику, и уж, конечно, не стихи.

Любил я в детстве, грешным делом, все эти «идет бычок качается», «все тенали бороговы»…

И до сих пор стены лифта, свистящие сейчас мимо нас, все эти стонущие, томно оголяющиеся, приоткрывающие губы стены (я ж говорю, сквозь пубертат летим, мама миа, сегодня уж очень жестко), хранят отпечатки прочитанных в детстве книг.

Проклятье и дар лифтера – после диплома ты уже не возьмешь в руки ни одну книжку и не прочтешь ни одно стихотворение.

Знаете, какой у нас выпускной экзамен? Всего не расскажу, из того, что можно: тебе дают книгу и усылают куда подальше. У тебя двадцать часов. Все просто – ты читаешь книгу и пишешь по ней реферат. Потом открываешь лифт и возвращаешься на базу.

Восемь часов на книгу. Восемь – на реферат. Четыре – на возвращение. Сна не предусмотрено. В этом иезуитская логика экзаменаторов. И они правы.

Забегая вперед, спать мне тогда не пришлось. Я попал на плато близ действующего вулкана на Камчатке. Припекало, надо сказать!

Так вот, мне достался Байрон. Со всеми высоколобыми комплексами, интеллектуальными муками и тягой к самоубийству. И, знаете, мне крупно повезло, потому что Эдгара Алана По вытянул мой сосед. Его искали трое суток всей учебной частью, а потом вызвали матерых профессионалов из числа выпускников Академии.

А с Байроном я всего-то провел три лишних часа на скале с видом на преисподнюю. Там летали гарпии и орлы, а внизу копошились грешники. И выбрался оттуда я сам. Ну, практически.

Беда в том, что прочитать-посмотреть в детстве я сумел очень много. Скажете, а зачем тогда лифтерам вообще читать?

Вот для этого и существуют тесты психотехников-математиков: не будешь читать – не разовьешь подсознание до нужных глубин. Станешь много читать – будешь очень хорошим лифтером. Но только единожды. Как билет в один конец: уйдешь так далеко, что не сможешь вернуться.

Закон гласит: человек един с пространством. И может пропускать через себя этот поток, оказываясь в нужном месте. Только дорога идет по бессознательному. А оно, как и предполагали, едино на всех. Только канал у каждого свой.

Одни новые формулы оттуда берут, другие – сюжеты и рифмы (храни, мать Моржиха, их святые души). Кто-то устроен и выучен так, что может перемещать себя, прихватывая кое-кого еще, в нужное место. Тренировка, дисциплина, технология. Ну, и бабки, конечно. Так что полет сквозь пространство – это, в некотором смысле, прогулка через меня.

Мой коврик похож на архаичную клетчатую скатерку, метр на метр. Мне хватает, и беру я сравнительно недорого. Дар, ремесло – все в одном.

Есть артели, так они и дворцы переместить могут. Идут сейчас опыты и со временем. Лично я – пас. Мне пространства за глаза хватает. Кое-какие успехи у ребят, конечно, есть. Но пока все на стадии бэта-тестов. И вот из-за некоторых тут смелых экспериментаторов уже десяток поколений вынуждено таращиться на кривую Пизанскую башню.

…Появились приятные пейзажи: перекаты игристых рек, голубые, до блеска отшлифованные лавовые равнины, сосны и мхи в скалах Карелии. Это чуток воспоминаний выплыло, я перед академией много путешествовал. Проскочила парочка шальных студенческих кошмаров: препод по пространственной начерталке, замдекана с приказом…

Пассажиры мои держались молодцом: крепко влитые в плечи друг друга пятерни. На секунду они стали каменным монументом. Хорошо бы так их и допереть – безопасные статуи, чего проще.

Но подсознание стазиса не любит. Для него он смерти подобен. Поэтому каменные мои изваяния переместились по кирпичику, стали стеной, и на ней пропечаталось «Цой жив!». Архаика поперла. Хорошо, значит, цель близко.

И тут стена проросла звериным оскалом сфинкса, в котором я с трудом угадал улыбку давешнего пассажира – видимо, за внешностью рубахи-парня почувствовал силу и скрытую угрозу.

Ну, с этим я знал, как бороться. Никакой ты не монстр, подумал я. Сфинкс широко открыл пасть, полную зубов и сделал попытку откусить мне голову.

– Ты – миляга! – сказал я, вслух, и подсознание, подчиняясь вербальному приказу, вырастило на каменной голове ромашку.

Бздынь!

Мы приехали. Щелчком нас выбросило в солнечную, напоенную запахом хвои, реальность.

Огромный бревенчатый сруб. Настоящее дерево, вот клянусь. Богато накрытый стол на террасе, и толпа огромных бородатых мужиков, обступивших нас. Они шумели и приветственно колотили по спинам моих подопечных. На фоне этих красавцев я, доходяга в униформе, выглядел, как блоха среди плотных, солидных, басовито гудящих шмелей.

Свернул скатерку, разулся (редчайший шанс пройти бесплатно по эко-траве!) и сел под дерево. У него была резная, с зазубринами, серая кора, а рядом валялась веточка и иголками. Сама упала. Я погладил дерево – и никто мне ни слова ни сказал! Обнаглев, взял обломанную ветку и понюхал.

– Берите себе! – улыбнулась мне барышня.

Босая, в желтом сарафане до пят, с русыми длинными волосами, заплетенными, как это, в серп? В топор? Нет, в косу! точно. Заплетенными в косу.

– Берите, – сказала она, – тут много! Кредитов десять, потянет, да?

– Мне не продавать, – смутился я, – на память.

Десять кредитов – ну-ну. Пятьдесят, как минимум, и то – при авансовом платеже эко-налога. Счастливые люди тут живут.

Девочка протянула мне кружку, в которой плескалось нечто белое, жирное и тягучее.

– Молоко, – сказала она, – есть шанс попробовать.

Вот вы скажете – дурак, а я струсил. Во-первых, знаю, сколько стоит грамм этой жижи, а во-вторых – что я, дикарь? Увольте, считайте городским глистом – я пас. Я кофе спросил.

Она засмеялась. Ушла и вернулась с банкой стандартного кофе и энерго-печеньками. Потом села на траву, сложила руки на коленках и смотрела, как я ем.

Кольнул сенсор – на счет пришли деньги за моих бородачей. Триста кредитов. Неплохо.

Я развернул скатерку. Глаза барышни стали шире. Я понял, что малышка никогда лифта не видел. И что, похоже, скучает в своем эко-раю.

– А почему женщин не берут в лифтеры? – спросила она.

– Воображение у вас слишком богатое, – признался я. – И эти ваши циклы… и беременности. Тяжелая, в общем, работа.

Она вспыхнула. Наверняка грезит, что будет первой женщиной-лифтером. Ну, допустим, если дурочка, можно кое-что в органах женских подправить. А воображение с подсознанием ты куда денешь?

Помахал я ей и отчалил. Обратный путь той же тропой и пяти минут не занял. Закрыл глаза и жевал себе настоящую хвоинку с бесплатной ветки. Пустяк, а приятно.

У вулкана диспозиция изменилась.

Я был вправе ожидать, что клиенты построились, упакованные и готовые линять, потому, что было, действительно, жарко: вулкан пыхал уже совсем недвусмысленно, из-за частокола сыпались стрелы и комья, и вопили за ним так, что впору было доставать ультразвуковые беруши.

Но готов было только один: тот самый, щуплый, с подкрашенными губками.

– Поедем, красивый, кататься? – подмигнул он. Аметистовая сережка в ухе качнулась.

Сеньорита о чем-то спорила с угрюмым амбалом.

– Коллеги, время! – крикнул я, не сходя с лифта.

Поддерживать устройство значительно легче, если пассажиры идут к лифту, а не наоборот.

– Я без него не поеду, – сказала девушка.

Ну вот. Как всегда. Один халявщик будет играть на нервах.

Мне заплатили за пятерых. Вести шестого бесплатно? Не тянул стокилограммовый тип с челюстью, как у кроманьонца, на седую старушку или сиротку, которых Мать Моржиха велит спасать просто так.

А вот аванс за пигалицу пятью ее зубастыми братьями был переведен вовремя. Я должен, черт подери, выполнить контракт. И если ради этого придется подобрать двухметрового сиротинушку…

– Ладно, – сказал я. – Повезло тебе, халявщик: на женских плечах в рай поедешь.

А с чего, спрашивается, я должен быть с ним ласков? Заплатит – тогда да. Клиент. А так – багаж, живой довесок к щуплой сеньорите.

– Хрен, – сказал амбал, – клал я на твой рай. И на тебя. И на вас на всех!..

И добавил, скотина, прекрасное, крепкое и самое витиеватое из всех слышанных мною за последние годы ругательств.

Я так заслушался, что забыл ткнуть кнопку интершума. Поэтика ругательств, да простят меня господа рифмоплеты, врезается в память ничуть не хуже, чем самые сладостные вирши. А по экспрессии перекрывает их на порядок. И, что хуже всего, падает прямо в подкорку.

Мне нельзя этого слушать. Если конечно, сакраментальное «пошел ты на…», действительно, не является конечным пунктом назначения.

Но я не успел. Я услышал.

– Беда у нас, – игриво подпихнул меня в бок сиреневый пассажир. – Яцек у нас булыжник откопал в полторы тонны. И без него не поедет. Жизнь готов за него положить. А Лючия – за Яцека. Я ее понимаю: видный мужчина. Вот только не светит ей…

– Сеньорита, пожалуйста, – я сделал последнюю попытку, – ваши братья очень, очень волнуются…

И тут, как в замедленной съемке, я увидел копье. Тяжело гудя, оно летело прямо ко мне. За копьем появилась раскрашенная рожа туземца…

– Ходу, красавчик, – заорал пассажир и без команды облапил меня за плечи.

– Возвращайтесь, я все улажу! – крикнула Лючия, отбегая подальше.

Видно, боялась, что я стану ее тащить силой. Как бы ни так! Второе правило лифтера гласит: если в опасности жизнь или канал, что одно и то же, – делай ноги, а контракт подождет. Стартанул я, не дожидаясь, пока копье размозжит мне голову.

Тот спуск я предпочел бы забыть. Нарушение правил наградило головной болью на три дня вперед.

Инородное тело в канале – это раз. Копье-то отправилось с нами, а как же! Сбитый баланс – два. Пара пассажиров вместо четверых. Плюс личная антипатия к клиенту и грязная подкорка у парня, с которым мне выпало коротать эту вечность.

Ну и куп-де-грас, так сказать – виртуозное непечатное художество амбала, которое мое изголодавшееся по поэтике подсознание всосало прямо-таки со шковорчанием.

Кстати, теперь вы знаете, почему у лифтеров самые навороченные системы антирекламных фильтров. Все эти «заплати и лети», «мой и жуй» и прочие выкидыши реклам-прома могут сделать с туннелем такое…

Впрочем, мне и без рекламы хватило. Я не буду вдаваться в подробности. Просто представьте, что бесконечно долго падаете в колодец, на стенах которого гротескно переплетенные тела совокупляются во всевозможных вариациях. И отнюдь не молча: акустические эффекты, пожалуй, превосходят видеоряд.

А на темечко время от времени падает расплавленная капля.

А как вы хотите, чтобы вел себя металл, двигаясь со скоростью, превышающую обычную скорость полета копья, как полет бабочки – ракету Москва-Юпитер? И да, с вами в компании похотливый, игриво настроенный циклоп…

К счастью, второй спуск дался быстрее. Выбросило нас у мотеля «Ромашка». Копье вылетело следом.

– Возьму на память, – сказал пассажир, и, покачивая бедрами, направился к стоянке такси.

Я чувствовал себя выжатым. Необходимо было хоть час отдохнуть. Завернул в мотель, заказал обед и ионный душ, и даже успел полчаса подзарядиться гипносном, но тут же проснулся от вызова братьев чертовой сеньориты.

Скалясь, пожалуй, шире прежнего, черноволосые, похожие друг на друга кабальеро вопросили, почему их дорогая сестра еще не дома, не в объятиях безутешной старенькой мамы. Представив маму, держащую, судя по подписи на чеке, до сих пор в кулаке всю семейку, я понял, что время прохлаждаться вышло.

Настроил вход-выход и шагнул в тоннель.

Не хотелось, признаться, застать два хладных тела. Или, что хуже – горячих, зажаренных на вертеле. Но, возможно, у них хватит ума включить ультразвуковой щит, пусть даже это и разрушит картину мира примитивной культуры.

Тут был вечер. Темнело, орали птицы. Форт никто не штурмовал. Лючия мирно сидела на тюке и очень мне обрадовалась.

– Рад видеть сеньориту в добром здравии. Мама вас заждалась!

– Я все уладила, – сказала она застенчиво. – Только надо забрать с собой это, – и указала на рулон, на котором сидела.

Ну вот, начинается. Все девочки одинаковы: в любом месте им надо обзавестись скарбом, чтобы потом было жалко с ним расставаться.

Я старался говорить вежливо, помня, что включил запись на случай, если она откажется ехать и мне придется тащить ее силой.

– Сеньорита, вы читали ТБ: одежда без шарфиков, волосы убрать, все имущество – по карманам. Боюсь, мы не сможем взять эту вещь.

После копья перспектива огрести по башке еще и ковром мне не улыбалась.

– Это не вещь! – возмутилась она.

Мои глаза тем временем привыкли к полумраку, и я, наконец, разглядел то, что принял за ковер. Амбал Яцек. Начальник экспедиции. Кретин, готовый умереть за каменную глыбу с иероглифами.

Связанный, он лишь вращал глазами.

– Быстрее, – сказала Лючия. – Они скоро вернутся. Тащите сюда этот ваш половичок, мы подоткнем его под тюк и поедем. А дома я все улажу с оплатой.

– Сеньорита, – я занервничал, – «этот половичок», по вашему выражению, не более, чем бездонный колодец, верней, туннель, протяженностью, дайте подумать, двадцать тысяч психо-миль, если все сложится удачно. Он не скатерка, как вы изволили выразиться, а дыра. Но человек так уж устроен, что не может встать на дыру. Не подпрыгнув, не нарушая статистического равновесия, – я облизал губы, – однако, чтобы вы поняли…

Я выключил маскировку и предстал во всей красе, висящий над пульсирующей бездной, из которой вырывались протуберанцы мглы.

Она подошла и опасливо глянула вниз.

Тут бы схватить ее, но отскочила она весьма резво. Шустрые эти мексиканочки.

– А теперь представьте, что поперек этой дырки вы протаскиваете куль, – я кивнул на начальника экспедиции. – Кое-что доедет, конечно. Примерно средняя часть. Если вас это устраивает… – руки-ноги, конечно, сейчас меняют. Но голова…

Врал я, чего уж там. Ни подтащить коврик, ни продрать через него тюк я не мог.

За частоколом послышался ритмичный стук барабана.

– У-хга! У-хга!

Семантически мне это показалось близким к «У-бить! У-убить!»

Сеньорита нервно оглянулась. Яцек зарычал и попробовал освободиться. Как она упаковала эту тушу? Не хотел бы я близкого знакомства с женщинами этой семейки.

– У-хга! У-хга! У-люлюлюлюююю! – донеслось с той стороны.

Время кончалось. Первая стрела едва не воткнулась мне в руку.

– Сеньорита, линяем! – не выдержал я. – Я веду запись, я не трус, но никто не осудит, если я уйду без вас, даже ваши братья не смогут ничего сделать.

– Запись? – и затараторила по-испански. – Я сказала, – перевела она, – что беременна, а он – отец ребенка, и если мы не уйдем вместе, позор падет на наш род!

Ох, уж эти страсти. Ни за что больше, если выживу, не свяжусь с мексиканцами.

У нас не больше пяти минут. Если не прикончат туземцы, чьи стрелы ложатся все кучней, то скатерка моя долго не протянет. Она уже чуток уменьшилась в диаметре – я ж не железный.

Тающий лифт, беременная женщина, тюк с дерьмом и стрелы. Срочно пора в отпуск.

– Развяжите его, – взревел я. – Он вправе выбрать сам.

Неохотно она полоснула связанного по веревкам на ногах. Он поскакал к нам – видимо, стрелы сместили приоритеты.

– Сеньорита здесь, а ты сюда… папаша.

Мы едва втиснулись в сузившийся канал.

Я обхватил их руками. Амбал в последнюю секунду успел выплюнуть кляп.

– Она врет! – взревел он, – я ее пальцем ….

Но долетевший камень милосердно лишил меня окончания фразы. Амбал обмяк на плече Лючии, и мы понеслись.

…Все хорошо, что хорошо кончается. И все-таки славянские барышни – синеглазые, милые, с серпом… ой, то есть с косой на голове, мне ближе, чем верткие огненные мексиканки.

Я вертел в руках открытку и улыбался до ушей. Месть состоялась.

Мыслями вернулся на неделю назад.

– Я соврала, – сказала мне эта нахальная мышь, когда мы вынырнули в миле от ее дома, – он мне никто. Просто идиот, которому наука важнее жизни. Я было думала, что он мне нравится. Слабак!..

Она уложила контуженного амбала в траву. И, как ни в чем не бывало, зашагала к дому. Не беременная и не влюбленная, по ее словам, ни на грамм.

Амбал так и не раскошелился. Сотня кредитов пустяк, но дело принципа.

Я вертел в руках открытку. «Семья Гонзалес просит оказать честь и принять участие в церемонии бракосочетания…»

На обороте – старомодная фотография: сияющая Лючия под ручку с Яцеком. Глаза у амбала слегка остекленевшие.

Спросите, кто выступил в роли купидона? Я.

Отправил запись нашего разговора братьям Лючии и всей многочисленной родне. Амбал был обречен. От мамаши Гонзалес никто еще не уходил.

Совет да любовь, как говорится.

Надеюсь, теща научит его вовремя платить по счетам.