Читать книгу "Город, которого нет"

Двадцать пенсов

– И я должна надеть на шею этот ужас потому, что хочу выйти на чертову планету, пока ты сидишь на дурацкой конференции?

– Новое платье, – напоминаем мы с Маэстро хором.

Он крутит в руках монетку в двадцать пенсов.

– Анна? – Мэри-Энн смотрит на меня так, будто видит впервые.

На ней шелковое платье и ленты в волосах. Очень миленько. И, действительно, жаберный воротник, как хомут, обвивающий тонкую шейку, ее не красит.

– А ей почему можно? – требовательно спрашивает она.

– Брюнетка потому что, – опять отвечаем мы на два голоса.

И я впервые осознаю, что в цвете волос и сложении бывают свои преимущества.

– Анна, – Маэстро смотрит на меня грустновато.

Сговорились они, что ли?

– В чем дело? – спрашиваю я. – Слишком пестро, на твой взгляд?

Я в шароварах и свободной блузе: не люблю, когда одежда движения стесняет.

– Что ты, – машет он.

На экране мелькают диаграммы и графики: Маэстро закачивает псевдам в память историю планеты, правила этикета и свою внушительную библиографию.

– А наши свадебные фото? – ревниво спрашивает Мэри-Энн.

Он фыркает:

– Эта история только для своих.

Я с ними болтаюсь, не помню сколько. Кому-то надо приглядывать за Мэри-Энн, пока Маэстро творит свои сомнительные опыты.

Сквозь рябь куба регенерации проступает фигура. Квадратная женщина с суровым лицом без бровей. Щеки и подбородок соперничают, кому первому стечь на мощную грудь.

– Ужас, – шепчет Мэри-Энн. – Местные каноны красоты – это мрак.

Дама выходит из куба.

– Дорогой, – говорит, она и кажется, будто в ее горле перекатывается слизняк, – нам пора!

– Ну и жаба, – шепчет Мэри-Энн.

Псевда милостиво кивает, принимая комплимент. В ее программе мы – случайные спутницы. Она – единственная и безраздельная жена доктора.

Маэстро колдует над кубом. Квадратный, похожий на даму, как один круассан на другой, появляется мальчишка лет тринадцати. Толстые ноги и руки, челка до глаз, румянец по все гигантские щеки и фирменный подбородок.

– Пора, папа, – подтверждает он.

Маэстро вздыхает. Что ж, кому-то – конференция и два одышливых псевда в проводники, а нам с Мери – всепланетная распродажа.

В другой раз я с удовольствием прошвырнулась бы с доком. Но сегодня – платье. И с Мери мне явно повеселее будет.

Забегая вперед, скажу, что так бы и вышло. Если б в ключевые моменты я не валилась в обмороки. Надеюсь, Маэстро изобретет на досуге какие-нибудь капли или разряды, чтобы это больше не повторялось. Чертовски неудобно охранять кого бы то ни было, если каждый час сползаешь по стенке.

Как мы вообще пробрались на закрытую вечеринку? На то он и Маэстро, чтоб иметь тысячу и одну ксиву и почетное членство в научных обществах половины планет. Что-то он изобрел в подарок туземному Желтому властелину.

Но по местным традициям, для участия в конференции Маэстро должен прибыть в сопровождении жены и сына. Вот он и смоделировал псевд.

Псевдо-люди – технология малоизвестная. Особенно здесь. Перед таможенным спутником он нас с Мэри-Энн обмазал тушами псевд. Удовольствие небольшое, зато – никаких вопросов. Как приземлились, снял поле и вытащил нас.

Псевд восстановил, накачал ложной памятью, новостями и деловыми сплетнями из местной сети. Возможно, пару-тройку боевых навыков тоже добавил. Хотя толк вряд ли будет.

– Береги ее, – говорит Маэстро, обращаясь к нам одновременно.

Мы смеемся: чего беречь-то? Распродажи, кафешки, ярмарочные аттракционы, и уж конечно, знаменитый фестиваль. Боятся нечего.

Он провожает нас взмахом руки из окошка. Рядом стоят псевды. В компании с Маэстро они воспроизводят модель идеальной туземной семьи. Квадратная мама, дитятко с тремя подбородками, и он сам, которому последние пару месяцев, как не загоняла его Мэри-Энн в спортзал, было не до тренировок. Изобретал что-то, бедолага.

Кемпинг стоит в парке, где кисловато пахнет лимонником и жасмином. Над головой орут местные обезьяны. Они так быстро несутся над нами, что кажется, по ветвям течет многохвостое нечто.

– Береги сумку, – предупреждаю я, и продолжаю рассказ:

– Обряд прост, как мычание. Допустим, ты – амфибия, у тебя есть легкие и жабры. Если ты – воздушный, из Желтого мира, жабры тебе ни к чему. Их выжигают…

Мэри-Энн слушает с отвращением.

Еще бы. Чаша воздуха с адской смесью туземных опиатов и антибиотиков плюс то, что заставляет жаберную ткань на воздухе усыхать, как пуповину у младенца.

Выпил отраву – на шее остался валик. Его-то мы и пытались надеть на Мэри-Энн для маскировки.

– С легкими – другой ритуал, – продолжаю я. – Тебя кладут в лодку. Грудь протыкают специальным кинжалом. Ты идешь на дно, а там уже местные фельдшеры зашивают и активируют жабры. Все с песнями, плясками… апогей праздника – воздушно-водная феерия.

– Но ведь у двоякодышаших больше возможностей? Зачем разграничивать миры?

– А что, у нас по-другому? Государства, границы, разный цвет кожи. Тут тоже самое… Гуманоиды.

С чего я такая умная? Сама удивляюсь. Может, потому что в пути читаю справочники, вместо того, чтоб смотреть сериалы и выносить Маэстро мозг?

– Все-таки странно, – Мэри-Энн смотрит в глаза, – что ты девушка…

Непоследовательность – ее второе имя. Я-то вписываюсь в местный ландшафт. Вон девчушка прошла – могла бы сестрой мне быть: глаза карие, чуть раскосые. Кожа в ровный загар, носик курносый. Только мне такую прическу в жизни не соорудить: каскад блестящих кудряшек и тонкие перышки-пряди торчком. Постаралась для праздника.

А мне и обычного хвоста довольно. Невзрачно, по местным канонам, и ладно.

– Возможно, я слишком увлеклась пересказом туземных обычаев, – смеюсь я.

Парк кончается. Город похож на старый Питер. Все в сепии, как любят изображать в кино. Охряное небо, рыжеватое крошево мостовых. От канала пахнет свежим огурцом. Вода в нем мутная и цветет оранжевой ряской. Тарахтят моторчики лодок. Я не понимаю названий, но наверняка всевозможные морские волки, ариадны, наяды и лилии. Как везде.

– На Питер похоже, – говорю я. – Если взять очки с оранжевыми стеклами. Смотри, вон – башня. Чем не дом книги?

– А там – Адмиралтейство, – подхватывает она.

Любимая игра: в закоулках чужих городов и планет искать похожие кусочки. Будто складывать пазл своего внутреннего города.

– А… ты разве была в Питере? – спрашивает она, – ты же… – и замолкает.

– Конечно, – удивляюсь я, – не с тобой ли мы как раз…

– Постой, – перебивает она, – я забыла спросить… а это разделение… ну, жабры там, легкие… очень опасно?

– Ну… технологии отработанные, и все равно, нет-нет, кого-то недосчитаются. Родители волнуются, конечно – в желтой семье ребенок с синими задатками – беда. Зато солидная дотация от государства за нового гражданина. Есть и протестующие: устраивают натур-митинги: «двудышащий – это нормально». Народ ржет: еще бы хвосты себе прицепили или крылья.

– Ух ты, у них тут политика… а это что?

В центре парка аквариум. Уличный агитатор из Синевы танцует в водных потоках, демонстрируя универсальность языка жестов для большинства гуманоидных рас.

На этом празднике аквариумы на суше так же обычны, как воздушные пузыри с зазывалами – под водой, в синем мире.

– По прогнозам, циклов через двести, они бросят маяться дурью и перестроят цивилизацию под свою двоякодышащую суть. Но пока тут Гегемон Желтого мира сверху и Синий Царь – в воде. И драка за подданных идет в полный рост. Средневековье, короче. Мракобесие и джаз.

– Класс! – восторгается Мэри-Энн. – Я теперь столько знаю. Давай рыбок посмотрим!..

Она молоденькая и быстрая. С ней я чувствую себя старухой. Хотя… сколько ж мне лет? Не многим больше…

Сегодня, в первый день праздника, из каналов сделали торговые ряды. Все самое яркое и загадочное, что можно найти в морской глубине, торговцы из океана вытащили на прилавки.

Традиция гласит: чем больше монет пройдет в этот день через руки, тем богаче будет год. Тотальная распродажа – можно обменяться товарами земля-вода беспошлинно. Блошиные рынки возникают стихийно: даже детишки меняют семечки на ракушки. Азарт витает повсюду.

Нас, конечно, понесло в самую гущу.

Как и предполагалось, Мэри-Энн не захочет носить шейный валик. Если честно – он и вправду ее не красил. Она ж не амфибия. Это местные тут развлекаются: верхние, из Желтого мира, носят шейные валики. Нижние, из Синего – наращивают на руках перепонки.

Я думала, мы с Маэстро нашу барышню убедили. Но нет – при первом же случае Мэри-Энн от валика избавилась. Ей приглянулся наряд, что-то среднее между сари и туникой, и в самом деле, эффектный: с узором из лазоревых змей, которые могли ползать по ткани. Очень искусная иллюзия. До дрожи. Шейный валик Мэри-Энн сняла и, конечно, забыла в примерочной.

В фольклорном морском платье, без валика, юная и прекрасная, она превратилась в участницу праздника – ту, которой предстояло отправиться в Синий мир.

Куда я смотрела, спрашивается? У меня алиби. Ровно в тот момент, когда монеты Мэри-Энн ухнули в бездонный вакуум-кошелек продавца, я грохнулась в обморок. В первый раз.

Очнулась через пару секунд, даже упасть не успела, но озадачилась сильно. Мэри-Энн как раз подавала продавцу другую монетку. Оказалось, земной двадцатипенсовик чуть на взорвал купцу кошелек.

Мэри-Энн монету мне отдала. Сказала:

– Пусть у тебя полежит, чтобы я больше ничего не испортила.

Шейный валик остался в примерочной, а я была слишком озадачена обмороком, да и тем, что творилось вокруг.

Причудливые букеты из кораллов и морских бабочек. Яркие, меняющие форму, украшения. «Из лавового дождя мудрого Баша», как уверял торговец. Они собирались в капли, подобно ртути, и растекались, образуя новый узор.

Наших карманных денег было на это чудо разве что посмотреть, но торговец с гипертрофированно сплющенными пальцами и перепонками на руках, отчего-то (вот, задним числом, мы и дуры с Мэри-Энн!), проникся к блондинке почтением и сам, ловко орудуя шестипалой рукой, с поклоном нацепил ожерелье на нежную шею. Взял, по здешним меркам, гроши. И остался довольный, будто только что провернул самую выгодную в жизни сделку.

Теперь нас только ленивый не замечал. Мэри-Энн, конечно, сочла, что дело в ее красоте и изысканном наряде.

Толпа густела, но перед нами расступались, и мы шли между благожелательных, нарядных людей… То есть, амфибий.

Навстречу попался лохматый мальчишка, этакий Гаврош. Проигнорировал Мэри-Энн с ее ожерельем и обратился ко мне, приложив указательный палец к макушке.

– «Чистого неба и семь футов под килем», так можно было перевести, если прибегнуть к знакомым идиомам. В смысле, «да будет вам, тетя, удача и тут и там». И беззастенчиво протянул руку. Я от души сыпанула ребенку мелочи – к пожеланиям удачи отношусь с почтением. Давно в них верю, с той поры, когда…

И тут опять провал.

Чертов обморок!

Потеряла сознание и очнулась в совершенно незнакомом месте. Главная площадь исчезла. Кривой и узкий проулок, едва пара человек разойтись могут. Глухие желтые стены. Вместо неба – сохнущее на веревках белье.

Телепорт, что ли? Была тут – стала там. Причем я не сижу, не лежу.

Я – бегу!

Бегу этим кривым проулком, а впереди меня – тот пацан.

– Эй, ору я, не снижая скорости и пыхтя, – куда это мы бежим?

А он встал, как вкопанный, будто меня только что увидел. Я в него врезалась, схватила за плечи, чтоб не упасть. А он дрожащими руками вытаскивает кошель – простой, не вакуумный, бросает на землю и несется прочь.

Вот дурачок. Подбираю кошель, бегу за ним, но он скрывается во дворе, юрко нырнув под решетку арки.

Как я бежала, не помня, что делаю? И где мне искать теперь Мэри-Энн?

И тут до меня доносится ее вопль. Если надо, орать она может громко. По проулку выбегаю на улочку пошире. Кручусь на месте, и диспозиция проясняется.

От рыночной площади я в паре кварталов. Но ужас в том, что юную женушку Маэстро при этом вижу отлично.

Еще бы. Если некто с белыми волосами висит на портовом кране и орет, как Мэри-Энн, принцип Оккама предлагает не множить сущее и считать, что это Мэри-Энн и есть.

Тот же принцип дает понять, что если Маэстро увидит со своей конференции трансляцию с праздника (а его, подозреваю, масштабно освещают!) – трепка ждет нас обеих.

Ору как оглашенная, но на меня не обращают внимания: видимо, в своем возбуждении я не очень отличаюсь от прочих зрителей.

Все приветствуют воздушную фею. Угадайте, кто у нас фея сегодня?

Мэри-Энн. Висит на высоченном кране на глазах у зрителей, а все машут венками и радуются. Кроме нее, конечно. Как она туда забралась?

Внизу, под краном – весьма недовольная блондинка с крыльями. Видать, та, которой предполагалось это почетное место. Но поздно – толпе показали другую воздушную фею. И эта фея вопит.

Если не ошибаюсь, Мэри-Энн предстоит нырнуть сейчас с высоты. И без всяких, замечу, крыльев.

Пытаюсь прорваться к крану, но люди стоят, как влитые. Никто уступать дорогу не собирается. В бессилии смотрю на толпу, через которую не пройду, даже если начну резать их всех по очереди.

И тут – чудо! Лебедка начинает крутиться, и кран медленно, нежно, спускает Мэри-Энн в воду. Если она не сверзится раньше – шансы выловить ее у меня есть. Плавать она вроде умеет.

У воды народу поменьше. Прорываюсь на берег. Тут настроение иное.

Плачущие дети. Взволнованные матери. В лодках, которые качаются на воде – девушки в алых платьях. На одну лодку – одна девушка. Тоже весьма взвинченные. Наверное, потому, что не сидят себе красиво на скамьях, а лежат на дне, словно вытащенные из воды рыбы.

Мне не до них. Меня занимает одна девушка, и она, судя по воплям, уже метрах в пяти. Меня дергают за рукав. Рядом стоит старушка и улыбается:

– Не бойтесь, – говорит мне она, это понарошку!

И тут раздается адский треск. Отнюдь не понарошку я вижу, как огромные ножи пробивают дно лодок и впиваются в девушек. Блестящие острия торчат у них из груди, а лодки уходят на дно, сопровождаемые плачем, прощальными цветами и духовым оркестром.

Вокруг шныряют милые барышни в желто-синих купальных костюмчиках – синхронное плавание, часть концерта. Улыбаются, ныряют и выныривают. Одна такая малявка – рядом со мной. Сдираю с нее кепку и кидаюсь в воду.

Мэри-Энн вот-вот коснется воды в трех метрах от берега. Но это ее вряд ли спасет – если нашлись те, кто пробивает деревянные лодки ножом насквозь, что им стоит пробить и меня, чтоб добраться до воздушной феи?!

По счастью, тут на причале оказывается блондинка с крыльями. Она разъярена, и, кажется, сама готова убивать. Лезет в воду, презрев кинжалы и кровавые разводы, и явно намерена принять Мэри-Энн в недружелюбные объятия.

Это – шанс. Пока распорядители разбираются, кто тут настоящая фея, я прыгаю с причала в воду, прекрасно понимая, сколько там плавает метателей ножей.

– Прыгай! – ору я, стоя по горло. Разматываю пояс, кидаю ей, дергаю что есть мочи, И она, вцепившись в веревку, минуя воду, падает на берег.

Вижу, как расступаются люди, растеряно глядя туда и сюда, слышу шипение настоящей феи из воды, и…

Провал. Обморок. Что ж это делается, а?!

В этот раз нахожу себя, о счастье, рядом с Мэри-Энн.

Старый парк, откуда мы вышли, впереди корабль, еще чуть-чуть – и мы будем дома. Наш корабль замаскирован под закрытый павильон в парке. Бегу по лестнице вверх. Но Мэри-Энн проскакивает первой и захлопывает дверь перед моим носом. За мной сопят два псевда – мамаша и сын. Топот на лестнице – кто-то преследует нас. Эти двое вжимаются в нишу, и шипят на меня:

– Выйди к ним, тебя убьют, мы спасемся. Нет смысла умирать всем.

Они мне не нравятся. Я стою, делая вид, что изучаю граффити на двери. Рисунки и вправду прикольные: квакающие лягушки словно вылеплены из глины, но шевелятся.

За моей спиной дышат. Я не знаю, что или кто за спиной, но видит оно только меня. Двое предателей-псевд молчат.

То, что сопело, уходит. Дверь открывается.

Наконец, мы дома. Мэри-Энн уже оккупировала ванну. Маэстро тоже здесь. Говорит, сопела новая сторожевая программа – он тут ее приобрел и тестировал.

Нормальный такой тест. С каких пор она своих не пускает? Ладно, эти круассаны ходячие, но я?!

Как я ждала встречи с Маэстро. Столько ласковых слов хотела сказать. Как я могу охранять Энн с этими обмороками? Что не так с планетой? Или со мной? Обрушиваю на него все вопросы.

Он молчит. Псевды, сын с женой, усмехаются.

– Давай, скажи ей, – подначивает Маэстро толстый и невозможный сын.

– Дорогой, я предупреждала тебя, – встревает жаба-жена.

Мэри-Энн вылетает из душа и тоже чего-то от Маэстро хочет.

– Сейчас, – бормочет Маэстро.

Гам стоит невозможный. Он как-то грустно вздыхает. Достает из кармана две кругленьких медных монеты по пять пенсов.

Псевды застывают. Со вздохом док бросает монеты в куб регенерации. Бряк – пятачки тускло светятся на матовом полу куба.

– Дорогой, как… – начинает псевда и…

Исчезает.

Пять центов – сердечник, вокруг которого была намотана ее личность, разряжен.

Сразу становится тише.

– Пора прощаться, – говорит доктор грустно.

Мэри-Энн подходит и обнимает меня. Я не понимаю. А они разговаривают, будто меня рядом нет!

– Мы можем взять ее с собой?

– Нет. Поле есть только над этой планетой.

– Но она спасала меня, и еще платье…

– Платье, – повторяю я тупо.

Начинает доходить, но мозг отказывается складывать два и два. Уж очень результат выходит поганый.

Маэстро кивает. Он знает, что я уже знаю.

– Идеальный спутник для шопинга. Металл. Плюс поле планеты. Плюс излучатель и вот. Ты – личность.

Но я же живая. У меня болят ладони – содраны…

– Я – пятипенсовик? Как они?

– Двадцать пенсов, – поправляет Маэстро. – Серебро. Прости. Я списал тебя с Лехи Ли. Хороший парень, Довлатова любил.

– И Питер, – киваю я.

– Дрался, как бог, – продолжает Маэстро. – Ты на него похожа… спокойная. Высоту обожал. Она его и погубила. Разбился на джампере – длину пружины не рассчитал. А может, помогли… я так и не выяснил. Не думай, что не пытался. Неудобный он был, Леха… понимал много.

Понятно. Псих Маэстро, чтоб не переживать потом от расставания, не стал генерировать псевда с внешностью Лехи. А Мэри-Энн ясен пень, озверела, болтаясь по галактике с Маэстро без подруг и без шопинга…

Я хочу прыгнуть в окно, но на нем штора, под ней – стена. Мы в корабле, и живу я последние секунды.

За моей спиной звук пощечины. У Мэри-Энн слезы по щекам. Маэстро стоит, опустив руки.

– Ничего-ничего нельзя сделать? Мы не можем оставить ее здесь?

– А она захочет? Цивилизация уровня +3, эко-войны, деньги…

– На сколько хватит энергии?

– Лет тридцать, если будет держаться подальше от радиации. Дай кошелек, – это он ей.

Маэстро достает монету в двадцать пенсов.

– Серебро, – вздыхает он, – твой сердечник. Не теряй. Если украдут, и расстояние между телом и монетой будет слишком большим – ты исчезнешь. И объявишься в новом месте.

– Что мы наделали, что мы наделали!..

Кажется, из жалости к моей нелегкой судьбе Мэри-Энн нажмет-таки кнопку и дестабилизирует меня.

– Давай прощаться, – подхожу и обнимаю ее.

– Тебе надо в душ, – смеется сквозь слезы – ты вся в пыли.

Маэстро что-то колдует на клавиатуре.

– Документы на первое время. Устроишься.

– Спасибо, – говорю. А что тут еще скажешь? – Ребят, я справлюсь…

Иду, не оборачиваясь. Ни он, ни она нипочем не выстрелят в спину.

Анна Ли. Хорошее имя.

– Игрок Леха был азартный, аккуратней с этим.

– Лады, Маэстро, запомню.

Выхожу, закрываю тяжелую дверь.

Игра. Звучит интересно. Почему бы и нет? Если самый главный мой проигрыш будет всего-то двадцать пенсов?

Поправка №37

Лучший вид на этот город —

если сесть в бомбардировщик

Иосиф Бродский

Шаман истекал кровью. Желтая кожа в складках морщин была омерзительна. Нож с костяной рукояткой валялся рядом. Старик запрокинул голову, рот открылся, обнажая гнилые зубы. Хохот, низкий и зычный, казалось, должен был бы принадлежать другому телу. Словно хохотал царь всех царей, стремясь вырваться из ветхой оболочки.

– Довольно, Константин, – прошелестел врач. – На сегодня хватит.

Я очнулся в кресле Министерства. Снял шлем, размял плечи. Руку покалывало после инъекции. Док осторожно сматывал провода. Его рабочее лицо, без узоров, ровного серого цвета, мягко подсвеченное изнутри розовым, производило нужное впечатление. Внимательный врач, готовый вместе с пациентом решить все проблемы.

– Ну и как? – спросил я.

– Расшифруем, посмотрим, – сказал доктор. – Вас что-то встревожило?

– Отвратительные картинки. Мне обязательно это нужно смотреть?

– Вы против мониторинга? – немедленно спросил он.

– Приятного мало, – признал я. – Но Конвенция есть Конвенция. Положение о выборке многим кажется старомодным. Хотя, учитывая мою травму пять лет назад…

– Ваша история – путь настоящего целеустремленного горожанина, – с энтузиазмом сказал врач. – Она лишний раз показывает, в каком справедливом обществе мы живем: молодой человек, чудом спасшийся из обвала на верхних ярусах, за столь короткий срок делает серьезный карьерный рывок. Надеюсь, тесты в чем-то помогут вам. А в благоприятном исходе выборки я совершенно не сомневаюсь!

– Вот и моя подружка считает, что это будет мне на пользу, – кивнул я.

– Очаровательная женщина, – сказал доктор. – Я мог бы мечтать о такой пациентке.

– Вам не кажется, что это звучит двусмысленно? – сухо произнес я.

– Эта двусмысленность на моей совести, – ритуально извинился он.

Мы раскланялись. Я попрощался и вышел.

Хотелось побыть одному, и я поднялся на транспортный ярус. Очаровательная женщина, подумал раздраженно. Вспомнил утро.

Мы ехали по центральной магистрали, и Эльза щебетала на вечную тему:

– Всего двадцать семь миль вниз, к Черному пляжу – а будто попадаешь в другой мир! Камбаловые фермы, катания на батискафах, эксклюзивное спа в барокамере. И эти очаровательные рыбки с мелкими зубками, педикюр… Конечно, и тут в салонах можно найти кое-что, но у мадам Линды – это что-то неописуемое! Да ты меня не слушаешь!

На ней было лицо из силикона. Вживленные светодиоды подчеркивали безупречный овал. Трогательный стразик в ушке, фиалковые линзы и свитые в кудряшки локоны – когда Эльза отправлялась навестить маму, всегда выбирала образ девочки-пай.

Поток замедлил ход: мы пропускали полицейских. Они вели бола. На фоне униформы и бронированных лиц бол выглядел особенно гнусно. Он что-то кричал, и, когда разевался рот, кожа непристойно двигалась. Из-за звуковой капсулы мы не слышали, что он орет.

– Какая гадость, – Эльза отвернулась. – Почему нельзя его вести в закрытом каре? Это же неприлично! Куда смотрит правительство?

Когда я видел болов – без определенного лица – всегда задавал себе вопрос: как можно опускаться до такой степени? Социальная помощь, общественные работы – все это давало возможность человеку, попавшему в трудное положение, остаться на плаву. Город никого не бросал. Но непременно находились уроды, которым нравилось эпатировать публику лохмотьями и отсутствием лица.

Зачем только полиция усиливала ажиотаж, водя их по городу на глазах у всех? Больные же люди. Издревле человечество стремилось прикрыть срамоту. И всегда находило возможность.

Понятно стремление людей к индивидуальности: готы, к примеру, издавна вместо лиц носили черный туман из поляризованного газа. Их право. Но это совсем не то, что шокировать общественность голой рожей.

Послышался свист – за болом погнались трое лицензированных гопников. На рукаве у каждого сверкали нашивки – желтая и оранжевая. Тинейджеры бесятся.

Предусмотрительное растет поколение: месяц общественных работ – и можно безбоязненно задираться к прохожим, приставать к девчонкам и творить прочие шалости, которые им еще предстоит придумать. Один из полицейских добродушно отогнал гопников подальше.

Бол вдруг развернулся и рванул в нашу сторону. Эльза взвизгнула. Он что-то кричал. Полицейские усилили аудиокапсулу, и модная мелодия заглушила крик.

Эльза вздрогнула.

– Какое мерзкое начало дня, – сказал я.

Мне всего-то осталось пройти метров сто, чтобы спуститься на свою ветку тоннеля. Я надеялся, что никого не встречу. Но, видимо, день не задался. Меня окликнули.

Мирра преподавала в начальной школе. Тиара тяжелых кос, традиционные татуировки с буквами алфавита. Приподнятые в веселом удивлении брови, круглые прорези глаз – все лицо ее словно бы говорило: дети, вы не поверите, какие интересные вещи я вам расскажу! Она была подружкой моего приятеля, Рэма. Последний раз мы с ним играли в шахматы недели три назад.

– Я искала вас, – произнесла она. – Рэм… из министерства звонили. Командировка за черту. Бессрочно. Вещи не дали собрать… попрощаться.

Я остановился. Командировка за черту – о таком я только слышал. Думал, это осталось в далеком прошлом, когда из кровавых разборок и анархии, из не утихающих городских войн поднялось, едва оперившись, Министерство Политкорректности.

Это сейчас МинПолитКор в городе, со всеми его подотделами, ничего особенно не решает. А тогда… как историк, я в подробностях изучил эпоху Немирья.

Палили из обрезов кроткие вегетарианцы, желая жить отдельно от расчленителей плоти. Геи рыдали, требуя разрешить им рожать. Трезвенники с дрекольем шли на любителей виски. Кришнаиты требовали мест под храм в центре города, бодаясь с сатанистами, которым нужна была территория для черных месс. Курильщики силой напяливали противогазы ортодоксальным кислородофилам. Даже симфонисты после концертов шли с рэперами стенка на стенку.

Что происходило, кто тому виной – будто Пандора опять рассыпала ящик, и вместо хворей полезли разборки. Историки до сих пор гадают, с содроганием изучая кровавый материал – что было виной того страшного двадцатилетия?

Одна из уважаемых теорий возлагала ответственность за резню на рекламную Корпорацию Х, которая, собрав под крыло ведущих пиарщиков и маркетологов, сожрала агентства помельче, вобрав в себя лучшие кадры. Именно в ее недрах зародилась Теория Новых Продаж, направленная на приведение человеческих потребностей к единому знаменателю, оболванивание масс до того, чтобы в любой момент продать что угодно.

«Мы лучше вас знаем все, что вам нужно» – концепт работал весьма успешно, пока не достиг критической точки.

Вдруг обострилось стремление людей быть собой. Недовольство вскипело и приняло гротескные формы. Каждый желал отличаться и отстаивал это право с оружием в руках.

Кровавый слоган: «Ты – это не все!» унес тысячи жизней. Мирные и безобидные хобби вдруг обрели энергию революционного движения. Бунт филателистов. Кровавая месса ботаников. Шабаш домохозяек.

А когда поднялась Армия Обывателей – гетеросексуальных мясоедов, любителей пива, зрелищ и табака – стало понятно, что Город либо сожрет себя изнутри, либо из хаоса родится новый порядок.

Тогда и появилось Министерство – на обломках управы, среди горящих стен, разбитых витрин и перевернутых экипажей и сказало – хватит!

На развалинах, в чудом уцелевшем здании Университета поднялся министерский флаг: пятиметровое прозрачное полотнище, символизирующее чистоту помыслов и право каждого быть собой. И Министерство поклялось пеплом, оставленным от города, это право беречь.

Многим, не желавшим подчиниться, выписывали тогда командировки за черту.

Но сейчас? Когда давно позабыты распри, а мелкие преступления отрабатываются заранее, по строгому графику, реализуя законное право граждан на хулиганство, командировка за черту была из ряда вон выходящим событием.

И я так и сказал об этом Мирре.

– Это правда, Константин. Мне сегодня прислали с курьером его лицо, – она произнесла это совсем обыденно.

У меня вспотели руки. Будто в глубинах родовой памяти еще ютились воспоминания о высланных за черту предках. Показалось на секунду, что вернулось время Немирья, когда каждый боялся за близких и за себя.

– Сочувствую, – забормотал я, понятия не имея, что говорить, – но почему? И чем я могу помочь?

– Мне кажется, – ответила она, и руки ее взлетели к горлу, – он хотел предупредить вас о выборке. Отправил письмо…

– Я давно не получал писем, Мирра, – мягко сказал я. – Простите, если возникла двусмысленность, – ритуально извинился на всякий случай.

Она попрощалась и пошла прочь, а я нырнул в тоннель, озадаченный.

Про выборку узнал вчера днем. Меня вызвал шеф. По случаю пятницы на нем было лицо авторской работы, под Моншерата. А может, и самого гения – я не очень в этом разбираюсь. Тонкая золотая чеканка на бронзовом овале, узкие прорези глаз, высокие скулы и доброжелательная, усмешливая линия губ – небожитель на отдыхе. Вообще, босс был консервативен – всю рабочую неделю носил стандартное лицо начальника, в сине-серой офисной гамме, тюнингованное громкой связью и сетевыми очками, и лишь на уик-энд позволял себе шик. Явно после работы собрался в клуб.

– Такие дела, Константин, – сказал он, – на тебя телега пришла из Министерства.

Как-то мы с Сэмом Онищенко долго спорили по поводу этимологии этого выражения. Я считал, что «телега» – вольное сокращение от «телеграммы», а Сэм клялся, что так в старину называли колесные агрегаты.

– В выборку попал, бывает, – объявил босс. – Завтра явишься в департамент. Ничего страшного, но смотри! Корпорацией за тебя деньги вложены. Кадр ты квалифицированный, не подведи уж. Помни, что ты не жалкий адвокатишко, – среди своих шеф иногда позволял себе вольности. – Ты – мусоргщик!

Корпорация «МусорГщик», которую основали предки моего босса, зародилась почти триста лет назад, когда Город вынужден был перебраться под землю. Вентиляция, переработка отходов по замкнутому циклу, получение дополнительной энергии – работы хватало всем. Последователи тех, кого в старину звали ассенизаторами, золотарями и не очень-то уважали, считая чуть ли ни низшим сословием, теперь обеспечивали чистоту воздуха, очищали город от хлама и пользовались всеобщей любовью. Все это я наизусть знал из комиксов и плакатов, развешенных по стенам нашего учреждения.

Неутомимый Сэм утверждал, что когда-то слово «мусоргщик» писали без «г», а букву эту добавил прадед нашего шефа, в старинной книге найдя тому сакральное обоснование.

За те пять лет, что я работал в корпорации, я поднялся от младшего черпальщика до эко-контролера, а позже перебрался в отдел истории. Платили прилично. А что до многозначительных черепков – моя юность прошла в трущобах Верхних ярусов, и я навидался их столько, что легко мог разбирать и классифицировать те, что попадали к нам в отдел.

Выборка являлась одной из редких обязанностей граждан. Когда Министерство Политкорректности только вставало на ноги, объединенная группа психологов и инженеров разработала систему тестов, чтобы выявлять асоциальных типов, не приспособленных к жизни в новом, толерантном обществе. Тогда в выборку попадали через одного, и не всем удавалось ее пройти. Таким и выписывались командировки за черту.