Читать книгу "Город, которого нет"

Тогда приходит богомол

Обыкновенный богомол иногда играет полезную роль в сельском хозяйстве как истребитель вредных насекомых… Но полезное воздействие богомолов компенсируется тем, что они истребляют также полезных насекомых.

Википедия, свободная энциклопедия

– Его там бьют, понимаешь? Он один, их трое.

Богомол смотрел на Пашку, не мигая ни одним из глаз.

– И что ты от меня хочешь?

– Надо помочь. Он же лопух, ничего не умеет.

– Он сам это выбрал, – богомол поднял вторую и пятую ноги, эквивалент человеческого пожатия плечами.

Сейчас, когда Пашка научился различать жесты двухметрового говорящего насекомого, его уже не смущали жвала и разбросанные по телу глаза.

– Мне надо, – упрямо повторил он, – они его так уделают. Он же лох!

Богомол хмыкнул:

– Как скажешь! Любой каприз за ваши средства.

– Мои… средства?

– Десять минут тебе хватит? Десять минут там – один год здесь.

Еще год коту под хвост. Но…

Громовой вопль Егорки от правой горы прозвучал в унисон мыслям.

– Пашка, это дохляк, не соглашайся!

Гор тут было две – правая и левая. За левой жили девочки. Они носили розовое и плавали на облаках. Развлекались, увеличивая глаза и уменьшая талию. Крол как-то прокрался посмотреть. Обратно бежал, как ошпаренный.

За левой горой всегда было утро.

А на их равнине – вечер. Звезды светили каждый раз новые, а больше ничего не менялось. И можно было совсем не спать.

Егорка уже нарисовался, в прямом смысле слова. Толстый мальчишка возник в кобальтовом небе, и стремительно приближался на одном из своих невозможных драндулетов.

Конструкция угрожающе кренилась в воздухе. Одно колесо было от квадроцикла, другое – велосипедное, а на третьем, от грузовика, он сидел. Руль закрепил, как загубник. Он специально оставлял свободными руки: надеялся, пока тут, изобрести что-то настолько стоящее, что сработает и там.

Когда снова заговорил, поневоле выпустил свой лошадиный пульт управления и шлепнулся с пятиметровой высоты на жесткую, как щетка для обуви, траву.

– Еще год, Паха! Не дури! Это ж дискотеки, девочки, обжимашки. Застрянешь на год, аккурат к выпускным экзаменам вернешься. Вот счастье-то! Забей, Паш. Сам он справится как-нибудь.

– Ага, справится! – это Крол появился, все полтора метра рябого рыжего пессимизма, – яйца ему сейчас отобьют, и будет вместо девочек психологиня очкастая.

Он сплюнул.

– Или прижмут, как меня: «отнеси по дружбе косячок из пункта А в пункт Бэ, а не то мама такое узнает…» и понеслась… Паша, я бы пошел. Но мне-то как раз нельзя: я же убью, глазом не моргну. Мне лучше здесь. Всем спокойнее.

Богомол молчал. Времени было – хоть до утра совещайся. Которого в этой местности нет.

Если будет нужно, то попадет Пашка туда, когда надо.

– Ты вот что, – Егорка первым прочухал, что друг не передумает, – все наши прыгалки – в топку. Мочи в лобешник камнем. Коленом в пах. Кулаком в нос. Про зубы помни: человечество сильно ошиблось, исключив зубы из боевого арсенала.

Движением руки он развернул в воздухе экран, и на нем тощие люди тузили друг дружку, свиваясь, как змеи, в жирной грязи.

– Нет, – торопливо сказал Егор, – лучше на баб посмотри!

И Пашка глядел, как две неопрятные, растерзанные женщины волохали друг друга за волосы, выли, норовя вцепиться в грудь, в ноздри, распяленными пальцами добраться до глаз.

Богомол ждал. Лапы, скрещенные на уровне человечьей груди, зеленовато светились.

– Главное, не бойся испачкаться, – добавил Крол. – А то они насмотрятся кунфу-панды, и ну ногами дрыгать. Чем грязнее, тем лучше, понял? И не тебе же потом с мамой разговаривать, – он подмигнул.

В другое время Пашка б завелся – маму с папой тут не принято было вспоминать. А сейчас – подпрыгнул, оттолкнулся, пролетел вверх метров пятнадцать, приземлился и кубарем покатился по скользкой, цвета жеванного компоста, траве.

– Ну-ну, – хмыкнул Крол.

– Десять минут там – год здесь, – протянул Богомол.

– А как я узнаю? В тыкву, что ли, превращусь?

– Услышишь: «минута», значит, столько и осталось.

– От кого услышу? – не понял Пашка.

– От кого угодно! Не тупи, чувак! – Крол поднял с земли валун размером с поросенка, и шарахнул друга по голове.

В башке что-то брякнуло, мысли прояснились.

– Смотри, их там трое. Старший – сила без мозгов. Самый заводной – мелкий. Средний – слабое звено. Все побегут – он тоже, – это Егорка метался вокруг, рисовал схемы, изобретая и бракуя стратегию и тактику десятиминутного блицкрига.

Теоретик. Егорка там никогда не ходил. И не дрался, это точно. Он тут уже лет семь. За это время выучил сотню способов управляться без ног.

– Ладно, – Пашка выдохнул, – всего десять минут.

– Насильно тебя никто не гонит, – заметил богомол, – захочешь подольше остаться – пожалуйста. Но счетчик тикает…

– Ни пуха! – Егор дружески звезданул его палкой по лбу.

– Удачи, – сказал Крол.

Пашка кивнул богомолу, мол, готов, и…

Вонючий, сырой, восхитительный воздух ворвался в грудь. Ноги разъехались, он едва не плюхнулся в лужу.

Вокруг был день. Блеклое небо, жидкие, клочьями, облака. Накрапывало: то ли снег, то ли дождь. Что тут у них, март?

На помойке каркали вороны. Как громко, класс!

А напротив стояли гопники. Живые, настоящие гопники.

И лыбились. Пашка улыбнулся тоже – широко и радостно. Все наставления корешей вылетели из головы.

– Ты припупел, что ли? – сказал толстый, – с тобой люди разговаривают!

Самый мелкий в подкате сбил Пашку с ног. Он растянулся на краю ледяной лужи и скисшей, буро-зеленой земли. В грязи лежал камень, хороший такой, с кулак. В руку лег удобно.

Гопники заржали. Сейчас каждый по очереди тебя пнет, как бы услышал он Егорку. Посмотрел на свои руки – аккуратные, маленькие, с коротко стрижеными ногтями. Блин.

Там у него руки намного больше, и сам он – крепче в разы. А тут – аккуратный мальчик-ботан, не державший в руках ничего тяжелей айпада. Светлая курточка, серые брюки. И начищенные ботинки. А на башке, небось, шапка с помпоном?

Он стянул шапку. Ветер немедленно, как спаниеля, потрепал его за ушами. Помпона не было. Была надпись «Зенит». Хоть на том спасибо.

Первый пинок он получил под ребро. Вот черт, отвлекся. Перекатился, встал на четвереньки и вытер камень о куртку, чтоб не скользил.

Пару минут уже потерял. Но как же радостно было! Грязь липкая и черная. Ребро саднит. Тянет теплым хлебом от булочной. А под задницей – лед, и штаны намокают.

Стоя на четвереньках, он не смог сдержать широкой, от всего сердца, улыбки.

– Пацаны, – сказал он, – давайте подеремся! – и захохотал, словно ему только что дали самый желанный приз.

– Идиот, – мысленно услышал он голос Крола.

– Ништяк, Кролик, – это уже Егор. – Элемент неожиданности. Боевая песня берсерка. Паша, минус три минуты, шевелись. Целое лето слил!

И Пашка зашевелился. Юлой крутанувшись на льду, дернул за ногу толстого. Тот неуклюже рухнул. Звезданул камнем по колену среднему. Третий, мелкий и ушлый, отскочил.

Образовалась куча-мала. Пашке того и надо было: показательное избиение превратилось в свалку, и он ощутил себя зажатым в угол боевым котом. Издал воинственный вопль и пустил в ход зубы и когти, валяя врага в грязи.

Он тащил за волосы, лягался, норовил пальцами вцепиться в ноздри. Бил, получал в ответ, рычал и вопил, на сколько хватало глотки.

Третий пацан, стоя сверху, обрабатывал кучу ногами, щедро раздавая пинки всем подряд. Ругался так, что стая ворон, как поднятая ветром тряпка, снялась с помойки и улетела за школу.

Но, как ни рад был Пашка драке, запаху весны, пота, соленому вкусу во рту, их было больше. Толстый навис и придавил телом. Его мясистый, в угреватых точках, нос почти касался Пашкиного. Две минуты боя – шах и мат.

Он почти не мог дышать. А ведь толстый по дури может и не рассчитать. Помог, называется, сам себе.

Мелкий озадачено смотрел сверху. Бесшабашная радость жертвы выбивалась из сценария. Присел рядом на корточки, заглянул Пашке в глаза:

– Что теперь, аутист хренов?

У него были желто-карие, как у кошки, глаза.

Но за бравадой и напускной крутизной было еще что-то. Боль, затаенная и очень знакомая, плескалась в глубине желтых глаз.

– О-па! да чувак, кажется, наш, – мысленно услышал он Крола. – Одной ногой уже тут…

Пашка смотрел, не отрываясь, в желтые крапины, и видел, что с мелким будет, совсем уже скоро. Так ясно, словно кино смотрел. Посидишь там, поневоле научишься разбираться…

После драки – педсовет, полиция. Бабка на валидоле. «Ребенка надо спасать», угу. Закрытый интернат. Чужие. Тоска. И… дальше совсем тошно.

Дышать трудно – толстый совсем придавил. Но это ерунда, надо хоть как-то объяснить дураку…

– Не ходи с богомолом, – прохрипел Пашка. – Не ходи!

И понял, что ступил. Это Пашке он богомол. Егорке – фру Ядвига, старуха с птичьим глазом. Крол вообще видит попа, зовет «отец Нектарий». Каждому свое.

Кем придет к мелкому богомол, он не знал. Но видел, что ждать недолго. Только дыхалки не хватит объяснить…

И тут дошло. Это ведь из-за Пашки он вляпается!

На фига богомолу еще один Пашкин год? А вот нового идиота забрать – да. Он Пашкой ловил, как живцом: любой каприз, грит, за ваши средства…

Мелкий жадно вглядывался в лицо врага. Но видел неправильное: не страх, как положено. Жалость.

– Не ходи с богомолом, – шептал Пашка.

Толстый давил, увлеченно следя, как зеленеет лицо противника.

– Притормози на минуту, – сказал мелкий, хватая напарника за плечи.

Минута, ага, отметил Пашка, борясь с темнотой в глазах.

– Чего? – возмутился толстый, но хватку ослабил.

Пашка рванулся и со всей дури вцепился ему зубами в нос. Почувствовал соленое и был готов последнюю минуту тут использовать так, чтоб не было потом адски обидно за упущенную возможность.

Бугай завизжал тонко, как синица.

Тридцать секунд.

Не разжимая зубов, Пашка понял, что целых полминуты есть, чтоб сказать – самому себе, который тут: мол, не дрейфь. И даже вроде услышал, как там, на донышке, тот ответил – и ты держись. И взвыл от бессилия – не поговорили.

На визг толстого бежали прохожие. Кто-то их растаскивал, кто-то сажал Пашку на лед, а учитель физкультуры смотрел новым взглядом, и…

– Уложился, – сказал богомол.

Больше ничего не болело. Пропал отвратный привкус во рту – кровь плюс сопли, буэээ!.. не орали люди, не было мокрого льда под пятой точкой.

– Ты был крут! – на этот раз Егорка вплыл на лодке, где вместо весел красовались стрекозьи крылья.

– Зачет, – Крол хлопнул его по плечу.

Богомол тихо сказал что-то обоим. Прощально взмахнув рукой, друзья растаяли, оставив Пашку наедине с ночным небом. Снова не пахло. Ничем.

От правой горы катилась неоново-белая луна. Как тогда…

Тогда, три года назад, он стоял под круглой луной, и орал, вцепившись в мамину ногу.

– Малыш, нам пора, – папа мягко отрывал его от мамы, – мы приедем через неделю.

– Возьмите меня домой!

– Это неудобно, – бормотал папа, – ты большой уже, понимаешь? Нам нужно работать, зарабатывать деньги. Ипотека… – мама дернула отца за рукав.

– Так вот! – Пашка даже отпустил ногу, – сдайте путевку! Возьмите меня. Это же тоже деньги, их можно туда же…

Родители беспомощно переглянулись.

– Я не буду мешать, – наседал он, почувствовав их слабину, – вам со мной будет удобно, удобно, удобно!

– Слышь, малой, – вмешался сторож, – дуй давай в корпус, я закрываю. До отбоя десять минут!

– Вот, – отец достал пакет с эмблемой салона связи. – Ты хотел. Чтобы не так скучать…

Пустая аллея с гипсовыми трубачами по бокам. Он стоит с пакетом и смотрит, как мама и папа скрываются за воротами. В кустах – привычное стрекотание. Будь он один, все бы отдал, чтобы поймать невиданное насекомое, изучить как следует… будь он один.

Больше всего на свете он не хочет возвращаться в лагерь. И не потому, что самый мелкий в отряде. Не потому, что носит очки и любит смотреть на букашек… Просто их там много… слишком много!

Вот как объяснить эту пытку: когда вокруг все время чужие люди, которые носятся, орут, норовят дернуть, гаркнуть в ухо «не спи, замерзнешь», тормошат, тащат играть в мяч, петь хором, идти на прогулку…

Слишком много.

Родители хотели как лучше – чтоб он вырос, окреп, подружился. Стал, как они. «А ты не будь рохлей». «А ты бы как дал ему сдачи! Ты, в конце концов, мужчина или тряпка!». Но как объяснить, что не рохля, не тряпка, а просто не хочешь этого всего. Тебе этого – много.

И всегда наступал момент, когда он физически не мог уже выносить это антиодиночество. Тогда он выл, кусался и швырял вещи. Ему говорили «псих». Тыкали пальцем. Но отставали… на день или два. Это были чудесные дни.

А потом опять, словно забывая, что не всем дано петь, плясать и круглые сутки находиться на людях.

Воспитатели еще не очень тормошили. Но ребята… или ты бежишь со всеми на эстафете, собираешь хворост в костер и отрываешь крылья капустницам, или ты – отстой, ботан и чучело…

И никому не рассказать. Это туго, невыносимо, и, кажется, будто ты взорвешься сейчас изнутри. Тебе нужно хоть с кем-нибудь поделиться. Тогда и приходит богомол…

Только сейчас, сидя на пустой равнине в пластиковой траве, Пашка смог себе все объяснить.

От его мыслей в воздухе возник белый экран. На нем маленький человек стоял у куста шелковицы и смотрел на большое насекомое. Богомол рос, становясь вровень с ним, и они говорили.

– Ты меня совсем не боишься? – уточнил богомол.

– С тобой, по крайней мере, можно нормально разговаривать, – отвечал Пашка.

Какой он был мелкий тогда: нос-пуговица, волосы длинные. Мама-то девочку хотела, вот и не давала стричь. В лагере его так и дразнили…

– Они меня не любят.

– Любят, – сказал богомол.

– Они любят свою и-по-те-ку.

– Они ее ненавидят.

– Они оплатили еще одну смену.

Богомол трогал жвалами статую пионера с горном. Парк был запущенный, с облупленными скульптурами. Зато внутри корпусов – вай-фай в каждой комнате и все удобства.

– Хочешь, пойдем со мной? А он останется, – спокойно, как о прогулке, предложил богомол.

– Кто – он?

– Пашка.

– А я тогда кто?

– Тоже Пашка. – Только без тебя всем лучше будет. Очень ты буйный. Заладил: «удобно, удобно» – только маму с папой напугал.

– Я что, умру?

– Ну что ты. Спрячешься, на время. Лет, скажем, на пять, идет?

– А больно не будет?

– В том-то и цимес: больно не будет! Ни тебе, ни ему. Ну, тому, который останется. Ни маме с папой. Всем станет удобно. Ты всех спасешь…

Так Пашка ушел. Сюда, на равнину. А этот остался.

Экран отходил, уменьшаясь к горам, на нем едва угадывался мальчишка с новеньким гаджетом. Теперь от него все отстанут: при деле человек, не видишь, играет? И больно не будет совсем…

Ни мелкому, ни ему, ни Кролу с Егоркой…

Он вдруг откуда-то знал, что настоящий Егорка который год лежит в немецкой клинике под присмотром врачей. А Крол сейчас – в Свирском монастыре послушником. Откуда он это понял?!

– Пора тебе, – сказал богомол, появляясь, как обычно, ниоткуда.

И стал уменьшаться.

Пашка понял, что это он растет: выше, почти с горой вровень. Богомол легко вспрыгнул ему на ладонь.

– Не дрейфь, Паха! Молодцом! – это вились ребята, Крол и Егорка.

Какие же они теперь были маленькие.

А Пашка стал огромен, выше гор. И за левой горой увидел несчастных розовых девочек с такими тонкими талиями, что некоторые переламывались в поясе и стояли, согнувшись, хлопая огромными глазами, пока кто-нибудь не приходил им на помощь.

А за правой горой обнаружился сад, и там – полным-полно стариков, которые гуляли, танцевали под аккордеон на щербатых эстрадах, щеголяли тюльпанами в петлице и шиповником в тонких старушечьих волосах.

Вот оно как, понял Пашка. Не только в детстве. Еще потом.

Он знал, что мог подняться выше гор, увидеть море, равнины и много чего еще…

– Меньше знаешь – крепче спишь, – прострекотал богомол напоследок.

Пашка кивнул.

– Как это будет?

– Уже, – пошелестело в голове. – Уже есть.

Пашка стоял на опустевшем пустыре. По мартовскому небу летели клочкастые облака.

Он вернулся.

Погибший архив

Неразобранный архив – погибший архив

поговорка

Агент встретил их на вокзале:

– Жильцы съехали, комнаты в порядке, кроме той, что закрыта.

– Там почти ничего нет, – сказал Петров.

– Завтра вещи заберете? Покупатели ждут.

Он кивнул, взял ключи от квартиры.

– На лестнице аккуратней, – предупредил агент. – Там кот Василий: феноменальный бандит. Лобастый, и башка в шрамах.

Ольга ждала в такси. Улыбнулась. Ни тени досады в спокойных серых глазах.

Ее невозмутимость Валентину нравилась. Рассеянность – уникальная для женщины черта. Если бы Ольга стала женой Синей Бороды, то прожила б с мужем жизнь долгую и счастливую. Ей даже в голову бы не пришло заглядывать в тайные комнаты.

Может, в самом деле, пора жениться? Хватит мотаться, как старый бродяга. Время вить гнездо, понимаешь…

Они промчались сквозь вечерний городок. Облезлый фонтан, ногастые пионеры с горном у бывшего ДК, добротно одетые жители, много мамаш с колясками.

В гостинице Ольга с удовольствием играла его жену. Болтала с администраторшей, хлопотала, чтоб не дуло в номере. По осени они стали единственными обитателями двухэтажного флигелька. Последние гости выписались в обед.

Поужинали в ресторанчике. Внимательный бармен нашел любимый ими Пинк Флойд. В номере стояло блюдо с виноградом.

В четыре утра он проснулся. Открыл глаза, минуту щурился на фонарь в окошке, потом встал, оделся и вышел.

Сонный портье предложил кофе. Он покорно принял горькую горячую жижу. Подъехало такси, он назвал адрес.

Городок спал.

Петров глазел по сторонам. В детстве в дороге он представлял, будто все, на что падает его глаз, не более чем декорации, которые неизвестные дядьки выстроили специально для него. Иногда даже удавалось подлавливать дядек, и тогда юным петровским глазенкам открывались колеса и шестеренки дядькиных закулисий.

Дядьки были добры и всемогущи. Даже теперь, находя удачную картинку, он удивлялся, как ловко они это подстроили. Сейчас он называл их «те, кто в теме». Вопросы, зачем им Петров, и как расплачиваться за их доброту, уводили в такие теософские дебри, что он перестал грузиться. Однако те, кто в теме, службу разумели: вели Петрова по жизни, вытягивая из таких адовых задниц, что сам он порой диву давался.

Он думал про Ольгу. Проснется не скоро, будет лежать на одеяле, подставив тело прохладному воздуху, потом повернет голову и ничуть не удивится, не найдя Петрова. Она вообще не любит удивляться. Выпьет стакан прозрачной воды, положит в рот две виноградины. Не спеша примет ванну и сядет расчесывать длинные пепельные волосы.

И лишь после этого, возможно, ему позвонит. Часов в одиннадцать. А сейчас – пять. Он все успеет.

Рекламный щит над рекой, подсвеченный прожекторами, демонстрировал честную физиономию кандидата. Масштаб потрясал: скуластое, чуть одутловатое лицо парило над утренним городком, а приоткрытый в улыбке рот словно собирался заглатывать редкие авто, лодчонки у причала, а может, и все остальное. Домик за домиком – хруп! Деревца вдоль аллейки – дерг! первый тополь, второй, и так весь парк… и чертово колесо на закуску.

– Робин-Бобин кое-как подкрепился натощак, – пробормотал Валентин.

Парящая над речкой морда показалась знакомой. Он прикрыл глаза. Смуглая физиономия на старой-старой карточке. Скулы там поострей, а глаза те же, желтые, лисьи. А ведь не просто так эта картинка здесь.

Ничего просто так не бывает.

…Первым фотоаппаратом Петрова был Зенит-3М. Батя в подарок прислал. Он вышел с обновкой во двор и сразу стал центром вселенной: кто ходил на руках, кто забирался на дерево, а девочки разбежались и моментально вернулись, уже с подкрашенными губами, лишь бы Петров их сфотографировал.

То был триумф.

– Валя, смотри! – услышал он крик и обернулся.

Малявка-сосед, который вертелся под ногами, пытаясь привлечь внимание фотографа, нашел, как это сделать:

– Сейчас я забью! – закричал он с той стороны дороги.

– Давай, – согласился Петров и поймал малявку в видоискатель.

Грохот порожнего грузовика на ухабах старенькой улочки. Они вечно тут носились, срезали путь к цементному заводу.

Петров ждал, глядя, как многотонная туша грохочет мимо.

Лязг.

В этот миг Петров впервые увидел дядькино закулисье. Будто в замедленной съемке, подскочило колесо на ухабе. Вырвалось одно из креплений прицепа. Железо засипело, заскрежетало, а время замедлилось. Ржавую махину, словно хвост динозавра, повело прямо на него.

Ему б бежать, но он торчал, как столб, и будто видел себя, человечка на краю дороги, со стороны. Невидимые дядькины шестерни прокручивались неохотно, словно не желали гибели девятилетнему шкету с фотоаппаратом. Но махина ползла, а сам он, как во сне, не мог шевельнуться.

Глядя в видоискатель, он не видел пацана на той стороне, зато очень четко – шофера. Тот был не настоящий: белый, как манекен, со стеклянными глазами. Тут дядьки лопухнулись, приоткрыв Петрову изнанку, показав близко и медленно то, что обычно пролетало вдали и быстро.

Он нажал на кнопку.

Щелк.

Грохотнуло, лязгнуло, завизжало. Хлопок – то лопнул под колесами мяч. Грузовик еще раз подпрыгнул, едва не лишившись прицепа, и скрылся за углом.

Подбежал сосед, выдирал из пальцев фотоаппарат.

– Сссука, – хрипел он, и тряс Валю: – узнаешь его? Узнаешь?

На суде он не сумел признать водителя: шофер на скамейке был красномордый и испуганный. А тогда – картонный и белый.

– В рубашке ты, парень, родился, – говорили Петрову, – чудом не зацепило.

Мальчонке с той стороны сломало ногу. Его мать почему-то косилась на Валю. Будто он был виноват…

Он расплатился с таксистом и вошел в подъезд. Агент не обманул: устойчивый запах кошек, давно не мытая лестница.

Отпер квартиру с номером 39, вошел. Мимоходом отметил чистый пол в двух освобожденных жильцами комнатах. Открыл третью, которую не сдавал…

И накрыло.

…Когда ему было пятнадцать, батя взял его на каникулы к себе, в Ленинград. Он работал электриком в центре, жил в подвальчике на Бакунина.

Сколько расселенных коммуналок перевидал Валя тем летом. Запах пыли, подвальные катакомбы, матерые коты на чердаках. Нежданный луч в оконце черной лестницы, глухие шаги таких же, как они с отцом, охотников за сокровищами.

Разъезжаясь по окраинам, счастливые жильцы тащили с собой все: от тумбочек, в сто пятый раз перекрашенных, до плинтусов и оконных рам. Раз он едва ногу не сломал: открыл дверь – а пола не было. Обрешетка лагов и опилки. А пол хозяева с собой утащили!

Две вещи не трогали.

Только две. И, хоть убейте, не знал Петров, почему. Но в каждой из оставленных квартир обязательно находилось именно это.

Первая – булыжники для квашеной капусты. Здоровые, на полпуда. С ними понятно: камни на Руси не переводились, хоть в центре, хоть на окраинах.

Но вторая вещь вызывала всегдашнюю оторопь: почему?

Фотографии. В альбомах и россыпью. Сложенные в коробку или ворохом на полу.

В каждой квартире.

Колченогая табуретка, медведь с откушенным ухом, закопченный чайник уезжали с хозяевами в новую жизнь. А фотографии оставались.

Петров стоял на пороге. Когда-то тут была его лаборатория. Сейчас карточки валялись повсюду. Он огляделся, поддел ногой шуршащую кипу. Вряд ли воры. Ветер? Коты? Увеличитель в углу стоял нетронутый, здоровенный глянцеватель тоже. Хотя… кому нужна сейчас эта рухлядь?

Нынче снимает все: от телефона до зубной щетки. Цифра рулит, и результат сразу, не нужно пыхтеть в темноте, на ощупь запихивая пленку в бачок, лить масляные, пахучие жижи, гадать – получилось ли?

Жаль. Что-то было в пленочном фото первородное, алхимическое. Шаманство какое-то.

Сонный жук выполз на порог, прямо к Петрову под ноги. Бедолага. Осень, пора зарываться в листья до весны. Форточка открыта: ну точно, серый рецидивист, Вася-кот, вломился в поисках одного ему ведомого рожна, а жук – следом. Вздохнув, Петров подобрал беднягу и отправил в окно.

Огляделся. Сел посредине на пол, подвинул кипу сухо шуршащих фотографий. Хоть булыжника капустного не оставил. Это ты, Петров, молодец.

Впору себе задавать вопрос: почему?

Почему, Петров?

Он нагнулся, взял одну карточку. Надо же, как попал. Та самая, в одночасье поменявшая его жизнь на другую.

Скрюченная фигурка на земле. Вид сверху: чернявый пацан в кругу плечистых парней. Кожанки, бритые головы, а внизу – эмбрион-переросток. Если бы не Петров, туго бы мальцу пришлось.

На дерево тогда он влез по другой надобности: очень уж интересный особнячок строил за высоким забором тогдашний градоначальник. Но такой уж фарт покинули добрые дядьки: вместо коррупции и расхищения городских средств – избиение младенца на национальной почве.

Не младенец, конечно, был, – пацан лет шестнадцати. Это потом уже выяснили.

А бежать Валентину быстро пришлось. Битым быть не хотелось, но, главное – камера. Ее спасал.

Сверзился с ветки он знатно. Элемент неожиданности сработал жертве на пользу. Не предполагали ребята в армейских ботинках, что им на головы фотограф рухнет. И пацан не растерялся – дал деру. Вышло, как в поговорке про двух зайцев – сбежали оба.

Спасибо дядькам, тем кто в теме, уберегли. Впрочем, не сильно его и ловили. Один, самый резвый, гнал его по слякотному, ухабистому проулку до тупика. Когда дыхания не хватило, обернулся Петров, глянул преследователю в глаза желтые, лисьи, поймал в объектив острые скулы.

Щелк.

Провернулись, загрохотали ржавые шестерни. Дядькино закулисье сдвинулось, на секунду приоткрыв смену декораций. Исчез преступный элемент с дубинкой, остался парень с лисьей усмешкой, знакомый Петрову по районным новостям: активист, спортсмен, сын уважаемых родителей…

– Не надо, – посоветовал он, – выкинь бяку.

Развернулся и зашагал прочь.

Всю неделю Валентин ждал. Будто пасьянс раскладывал: надо – не надо. Ни разу не был он Дон Кихотом, и знал: такие карточки – мина, на которой сидишь. Мифы о независимых журналистах его веселили. Нет такой буквы в этом слове, ребята…

Компромисс нашелся. Одна фотография отправилась в печь, другая, огромным полотном-растяжкой повисла над рекой, плакатом голландско-финского фонда «Толерантность», который как раз очень хотел побороться в их городке за права человека.

Какие инвестиции осваивали в это время фино-голландцы, дела Петрову не было, но шум поднялся знатный. Приструнили нацболов. А кое-кого и повязали.

Паренька с лисьими глазами на карточках не оказалось. Петров встретил его потом, мимоходом, на каком-то приеме. От черной кожи и кованых шузов бывшего националиста и следа не осталось: костюм, галстук, честный взгляд молодого борца за народное счастье.

Сегодня Петров видел его в третий раз. Нескучно сдали колоду дядьки: теперь изрядно потасканная лисья физиономия висит над рекой, на том же месте, где когда-то – фото его несостоявшейся жертвы…

Еще тогда ясно было – далеко чувак пойдет. Но и Петров с той сожженной карточки свой гешефт поимел.

У БГ есть такая песня «Человек из Кемерова». Когда он ее слышал, сразу вспоминал тот телефонный звонок.

Теперь и не вспомнит имени. То ли Андрей Александрович, то ли Алексей Анатольевич… две заглавных А, это точно.

Предложили работу, выдернули из городка. И понеслась жизнь в иные пределы…

– Забрать самое нужное, – пробормотал Петров.

В пустой комнате голос гулко отразился от стен с обоями в желтый цветочек. Хорошо, что Ольги тут нет. Взглянула б на жениха сейчас – законченный псих.

Он сидел на полу, а вокруг просыпалось прошлое. Не доброе и не злое. Чужое. Не его.

Фотофилософия Петрова была проста: не нужно никого напрягать. Не надо трогать, выстраивать, суетиться. Не надо бурлить и закручивать вокруг себя пространство. Напряжение попадет в кадр. Лучше спокойно ждать и смотреть. Выбрать подходящий момент, и – щелк.

Взял в руки карточку. Крохотный пацан на площади, широкоскулый и узкоглазый, маленький батыр. За ним – разбомбленный дом, закрытый огромным плакатом с круглым, как луна, лицом президента.

Мальчишка стоит, крепко попирая покореженный асфальт – коротконогий карапуз, а выражение лица – точь-в-точь, как у правителя.

В этой маленькой, едва заметной на карте стране каждый местечковый начальник – бог. Дай человеку толику власти – увидишь, на что он способен. Вот и Петрову с группой свезло попасть на этакого гнусного середнячка: ему и снизу не поддувает, и сверху прикрыт.

И влипли они в том жарком местечке. Кто-то не туда заглянул, кто-то за кого-то не вписался… Молодые были, азартные. Ходили по лезвию. Тут ведь как: либо выпустят в аэропорт, либо в кутузку засадят.

Маленький батыр в кадре. Над ним – широкое, как луна, лицо президента. Открытый в улыбке рот готов проглотить человечка на площади. Но в луже, которую попирают кривоватые, короткие ножонки будущего наездника, президентский лик жалко дрожит на холодной ряби. Если снизу вверх смотреть – молодость наступает, а дряхлые дни сочтены. Так и снял Петров.

Щелк.

И почему-то пневмония, которую запросто лечат, оказалась для президента маленькой страны фатальной. Залежалая бацилла, или старая наследственная болезнь, или круглое лицо, навеки застывшее в ледяной луже… добрые дядьки, которых нет, что-то перекроили, связали по-новому, и опять обошлось.

Когда правитель ласты склеил, разборки в микро-стране начались. Не до журналистов стало. Тогда под шумок и выбрались. Свезло.

Он перебирал картинки. За пару часов не управиться. Можно, конечно, сгрести все в мешок и выкинуть. Но зачем-то же он приехал? Сказал бы – тащите на помойку все. К чему цепляться за рухлядь?

Но, казалось, на этих картинках те, кто в теме, приоткрывали Петрову закулисье. Стоит напрячься, и он его разглядит.

Бред. Сжечь и забыть.

Новая картинка сама в руку легла. Веселые бородачи с автоматами на фоне неба. Будто летят.

…Салага-корреспондент что-то доказывал. Переводчик бегал глазами. Идиот, думал Петров. Совсем поляну не сечет. Тут нас сейчас и закопают. Главарь улыбался. Чернобородые люди смотрели с интересом.

Петров курил, глядя в прозрачное, в горных макушках, небо. Не вмешивался. Пара лишних движений – и амба. Автоматов здесь не меньше, чем в ущельях камней.

Мальчишка не то ляпнул, переводчик не так перевел, и вроде ничего не случилось, но кольцо чуть теснее, да оскалы зубастых рож шире, и плотнее пальцы на автоматах лежат.

Подошел моджахед: халат засаленный, бородища, рука сжимает новехонький автомат. Черные ободки под ногтями.

Внимательно оглядел трехнедельную щетину Петрова. Почти деликатно, указательным пальцем провел по его щеке. Заглянул в глаза, спросил:

– Джихад?..

Понятно без перевода. А врать нельзя. Через барьер языка, культур и религий вранье отлично дойдет. Это Петров знал.

– У каждого свой джихад, – ответил он.

Бандит кивнул. Понял. Крикнул гортанно, позвал своих. Четверо встали, обнявшись. Один театрально лег в первый ряд. Снимай, мол, на память.