Читать книгу "Город, которого нет"

Ни дать ни взять, картинка с веселого пира. На заднем фоне барашку б на вертеле дымиться, да чтоб длинный ряд столов, гортанное «асса!», дарбука и пряный аромат жаркого…

Щелк.

Горные макушки раздвинулись, фоном стало безбрежное небо. Еще немного и взлетят. Петров показал большой палец – круто, мол. Бородачи заржали. Вздрогнул корреспондент, а главарь рассмеялся, гаркнул, отряд снялся с лагеря…

Петров сидел на полу, сжимая карточку с веселыми бородачами. Взлетели они – в буквальном смысле. Съемочная группа спустилась в кишлак, а отряд нарвался на мины. Смотрел на фото, дивился: надо же, будто вправду летят…

Свет голой лампы. Хруст фотографий. Щелк.

Мнилось, что дядьки, те, кто в теме, дышали через плечо: теперь дошло, Петров? Теперь-то – дошло? И он почти понял, еще чуть, и…

Фигурка в проеме арки.

Он взял карточку и долго смотрел.

Женщина в арке меж двух домов. Он не видел лица, но знал, что волосы ее рыжи, а глаза зелены.

Эта комната. Там, где сейчас увеличитель, стояла кровать. Ниша полна была белья, пахнущего лавандой… Она сказала тогда: я все время боюсь. Я устала тебя делить. И еще какие-то женские глупости…

– Я больше не могу, – жаловалась, – ты говорил не звонить, но я как-то не выдержала. Знала, что выключен, скорее всего, телефон, но позвонила… мне ответил какой-то гадкий голос. Я думала, может, тебя позовут. Услышала, как там смеются… А кто-то сказал: «подох он, как собака. И ты сдохнешь!» И еще… гадкое. Я трубку бросила. Я думала, если у них твой телефон…

Ну, говорил же, простонал Петров мысленно. Не звони. Перехватывают сигнал, иногда выкуп требуют – ваш муж-сын у нас, телефон тут, переведите деньги…

Но она не стала слушать. То ли сломалось что-то, то ли сгорело.

– Я устала тебя хоронить.

Выглядела измученной. Впрочем, ей ничего не стоило оплакивать земляного червяка, безвинно засохшего на асфальте в полдень.

Она сказала, что слышала крик. Ей казалось, это кричит Петров от звериной боли. И от слов ее так бешено, невыносимо страшно стало, будто те, кто в теме, на миг приоткрыли ему другую реальность, сделав это нарочито грубо и как бы рывком.

– Я слышала. Там твой голос был. А они ржали.

Но не было в той командировке у него такой истории. Или… было?

Ведь была же картинка, в миг, в полсекунды, когда… Его коронное «щелк!», оторванная рука с телефоном…

– Не было этого, – заорал Петров, – не было!..

Ссора вышла что надо.

Под конец он остался один. Топтался, чужой среди вывернутой квартиры, с сиротливыми вешалками в шкафу… Курил, пустой, как этот дурацкий шкаф…

Что-то заставило подойти к окну.

Щелк.

Из упрямства, или из мазохизма отправил Петров на конкурс тот единственный кадр. Тонкая фигурка в проеме арки, сизая длинная тень через двор, бесприютная мозаика окон и окосевший фонарь. Именно эта карточка попала на обложку альбома.

Белым-белым кроет снегом зелень глаз моих

Белым-белым станет корень в волосах моих

Скоро…

Растиражированная на тысячи экземпляров, она так и осталась – вечно уходящей. Застыла в проеме навсегда.

Может, потом бы опомнилась, или он пришел бы мириться, но те, кто в теме, и тут подсуетились: отправили его на очередную войну, где позабылась и женщина, и комната, и городок…

Карточка вот только осталась.

Не нужно тебе, Петров, это все. Зачем тянуть с собой прошлое? А ты еще спрашивал – почему.

Вот сегодня, в этом городке с облезлым фонтаном, в пустой квартире, сам все и понял.

Стукнула дверь. На пороге стояла Ольга.

– Ты не запер, – пояснила она. – Такси. Я хотела поехать в центр, но водитель оказался тот, что вез и тебя. А потом свет в окошке…

Вот зачем ей это? Женщина. Обязательно нужно выяснить, проконтролировать, разложить по баночкам с надписями «крупа», «чай» и «перец»…

Ольга взяла у него фотографию:

– О! Это обложка с альбома Сургановой. У меня такой есть.

Ему показалось, что за ее спиной не дверь закрылась, а шестерни и зазубрины качнулись, имитируя дом, и подъезд, и саму Ольгу.

Комната поплыла вбок. Пол закачался, он ткнулся лицом в шуршащий ворох.

И полетел туда, где ждала старуха в медалях на коммунальной кухне, мальчишка на площади, рыжая женщина…

Это был склад. Место, где собрали все декорации. Старая квартира с фотографиями. Дом с обкушенными этажами. Кусок горы и бездонное небо с облаками из аэрозольного баллончика.

Будто экскурсию кто проводил: посмотрите направо, Петров, посмотрите налево.

Вот твоя жизнь. Вот любови твои и дружбы. А это – ты сам.

Гора, оказалось, стояла на бетонном полу. Рядом – качели, с которых он в детстве упал. Горелый троллейбус. Повстанцы с пустыми глазами аккуратно сложены кучей. Петров толкнул одного и вздрогнул – теплый. Тот открыл глаза и мигнул.

Он шел по обломкам, кускам своей жизни, ища этих чертовых дядек. Сквозь крысиные ходы коммуналок, сверкающий паркет бальных зал, чертовы колеса, третьи полки поездов дальнего следования…

Навстречу выходили они – те, кого он когда-то знал. Успокаивали: ты не виноват, Петров. Просто время пришло…

Время.

Он ускорил шаг. Кулисы, тряпки, статисты. И? Где? Где, черт вас дери, режиссеры? Дядьки, ау! Мораль ваша где, свежая и оригинальная?

Но никого не было. Лишь перекати-поле шуршало на пыльном полу.

И тут он увидел Ольгу. Она единственная двигалась ему навстречу. Лицо ее стало так близко, что он заметался, не зная, куда деться от этой горячей, живительной силы. Свет становился ярче, пронзительней, пока невозможно стало терпеть.

И тогда он открыл глаза.

Мокрая тряпка на виске. Пыль. Лицо Ольги.

Он сел среди вороха карточек, все еще чумной. Ольга обняла и прижалась щекой. Потом взяла фотокамеру и сказала, с совершенно петровскими интонациями:

– Щелк, Петров!

Щелк.

Лесорубы Лоухи

В сон мне желтые огни

В. Высоцкий

Лесорубы Лоухи – так переводилось название. Имя карельской яги звучало издевательски близко к «лохи». Впрочем, если кто и годился сейчас на роль лоха, а так же, по совместительству, ведьмы, так это она, Вера. Роль ступы успешно исполнял Фокус – тряс ее на ухабах, увозя все дальше от места позорного экологического фиаско.

Вдоль дороги мелькали сосны. О, сколько их упало в эту землю…

Лес валили без клейма, увозили на прицепах, даже не особо шифруясь. Уроды. Ей бы времени побольше, размотала б клубок. Но депутат, который взывал принять меры и не допустить, в полевых условиях стух моментально. Думал, видать, что вместо Веры пошлют полк крепких молодцев на разборку с черными лесорубами. Ну-ну. В офисе у них – одни девушки. Соплей перешибить.

Депутат, скорей всего, сам имел виды на эти угодья. Хотел припугнуть местных, да не вдалось. Может, кто его ненароком обухом по башке погладил, или бензопилу в интимной близости от детородных органов включил, да только срочные дела заставили борца с браконьерами засобираться обратно. А может, дали-таки ему на лапу – кто теперь разберет.

Крайней, как обычно, осталась Вера. Когда выходила из леса, на капоте Фокуса выразительно лежал кирпич.

Скоты. Спасибо, что колеса не проткнули.

В этот раз не удалось прижать гадов. Работа ее такая – защищать. Рыбу в озерах, деревья в лесах… Зверей в зоопарках, секс-меньшинства в городах… если перечислять, кого и где, получится длинный список. Проще сказать, от кого.

От людей.

От гребанных людей.

Сети, ясен пень, не было. Навигатор глючил, как последний вредитель. То предлагал ей с разворота ехать в болото, то убиться о ближайшую сосну. «Поверните направо, поверните налево». Козел. Вера спецом выбрала мужской голос на девайсе, чтоб было, кого материть по дороге.

Депутат, небось, сука, на своем джипе уже до дому добрался. А она трясись по колдобинам.

Развилка. И куда теперь? Навигатор предлагал ехать прямо. Ага, аккурат в чащу. Что вправо, что влево – лесная дорожка. Как бы ей не вернуться обратно к долбанным лесорубам. Запросто: Лоухи любит кругами водить.

По тропинке шла женщина с широкой корзиной, накрытой сверху листами папоротника. Юбка до земли, из-под платка – коса. Фольклор рулит.

– Скажите, пожалуйста, – закричала Вера, выскочив из машины, – на трассу как выехать?

Женщина махнула рукой направо.

– Спасибо большое, а… – закричала она, но туземка уже шагала в чащу.

– Какие все вежливые, – пробурчала Вера, усаживаясь за руль.

Тряслась дорогой меж сосен, под прозрачным, быстро темнеющим октябрьским небом. Открыла окошко – воздух такой, что хоть ешь его, хоть пей. Даже голова закружилась. Сквозь деревья мелькнула синь, значит вода неподалеку. Камней хоть убейся, воды хоть залейся – в этом вся Карелия. Близ озера оказалась деревенька.

В ней дорога и кончилась.

Приехали. Десяток облезлых домишек. В окнах – ни огонька. Один дом выглядел новее прочих. И вывеска у крыльца.

«Краеведческий музей», прочитала она. В такой-то дыре?

Парадное крыльцо в пять скрипучих ступенек. За занавесками угадывается свет дальних комнат.

Постучала. Открыла пухленькая женщина. Мяконькая, без возраста – что в двадцать, что в пятьдесят такие выглядят одинаково.

– Здравствуйте, – сказала Вера. – Не подскажете, как на дорогу выехать?

Тонкие брови взметнулись вверх:

– На дорогу? Как же вас, милая, сюда занесло? Километров сто до Мурманки, только в темноте вы точно поворот не найдете, указателей нет…

Приплыли.

– А… может быть, кто покажет?

Женщина покачала головой:

– У нас тут народу – три бабки и дед.

Вера задумалась. Спросила:

– Можно, я у вашего дома машину поставлю и в ней заночую? Чтобы не посреди леса… а завтра дорогу поищу.

Толстушка всплеснула руками:

– Господи! Да зачем же в машине!.. места уж у нас хватит!.. Только у начальства спрошу.

Все устроилось замечательно. Толстушка, ее звали Таей, провела Веру через комнаты. Там, действительно, был музей. В качестве экспонатов имелись: газета «Правда» 1932 года в витрине, древний «Зингер» и куча рухляди, которую она б не рискнула назвать музейным достоянием – такой же хлам валялся когда-то у деда на чердаке.

Начальство нашлось в третьей по счету комнатушке. Иссушенная женщина-птица в черном платье с камей на груди оказалась хранителем музея и сама отлично сошла бы за экспонат. Этакая графиня в изгнании.

Перед ней на столе, покрытом плюшевой вытертой скатертью, горели две свечи, стояла чашка молока и тарелка с мелко накрошенным хлебом. Ужин аристократки. Обалдеть. И фотография в рамочке – красномордый усатый тип с малышом на руках.

– Ядвига Филипповна, – чуть заискивающе сказала Тая, – тут человек заблудился. Я в дальней комнате ее положу?

– Конечно, – каркнула старуха. – Здравствуйте, детка! – у нее оказались разные глаза: один карий, другой – голубой, по-старчески бесцветный.

Не глянулись они друг другу сразу. Веру покоробило обращение «детка» к ней, тридцатилетней тетке. А графине, видно, не улыбалась мысль, что в ее владениях будут шастать незваные гости. Даже не шевельнулась в ее сторону. Только карточку перевернула изображением вниз.

– Я на одну ночь, – промямлила Вера, удивляясь себе. Она-то какого хрена лебезит перед старой развалиной?

Но чувствовала себя, будто на приеме у Ея Императорского величества. Если б знала, ссыкуха, с кем говоришь, на каких я паркетах вальсировала, – прямо читалось в остром, изъеденном морщинами лице. Надменный орлиный нос, загар в бронзу. Карга.

Старуха прикрыла глаза. Аудиенция кончилась.

– Не обижайтесь на Ядвигу, – шепнула Тая, – болеет она. Упала третьего дня, думали, не соберем. Видно, с позвоночником что-то – руки не поднять, ноги не ходят…

Определили Веру в угловой комнате. Стратегические узлы: сортир и умывальник с проржавевшим краном нашлись в конце коридора, рядом с кухней и черным ходом.

Комната была узкая, с плетеным лоскутным половиком. На железной кровати лежали горкой подушки, оправленные кисеей. В углу торчал древний трельяж.

От ужина она отказалась. Вряд ли у Таи нашлось что-то, съедобное для нее.

С дороги заснула быстро. Приснилась музейная карга: стояла под окном, поджав губы. Даже во сне ей Вера не нравилась.

А потом шаг в сторону сделала, да пропала, а на ее месте оказалась женщина с развилки. Окно толкнула, стекла с карамельным звоном и посыпались. Рассмеялась, скаля ровные зубы, поманила Веру. Вдвоем они полетели на озеро, а ночной воздух холодил спину.

На берегу толпились люди, по большей части старухи и старики. Все смотрели на тот берег, где искрился желтыми огнями лес. Там звонко стучали топоры и покрикивали лесорубы. Она подумала, что ведьма Лоухи, должно быть, веселая тетка.

Женщина, будто услышав, расхохоталась и пропала. Вера побрела вдоль озера к причалу, где синяя лодка качалась у берега, привязанная хитрым узлом. Дно было устлано серебряными монетками.

Серебряный паучок зашуршал среди них, ловко выбрался по веревке и юркнул под капот ее Фокуса. Вера открыла, и вместо привычной металлической мешанины увидела чан с парящим варевом, в котором плавились личинки, палые листья и пластиковые кукольные глаза. Варево взбурлило и брызнуло. Холодные капли залили лицо.

Она проснулась. С потолка капало, прямо на подушку и Вере на физиономию. Пузатый будильник показывал восемь утра.

На кухне круглощекая Тая что-то месила в тазике. Спросонья Вере примерещилась скользкая масса с личинками.

– Что это? – спросила она.

– Тесто же, – недоуменно ответила тетка. Дутое обручальное кольцо крепко врезалось в безымянный палец. Наверняка, даже с мылом не снимется. – Пельмешки буду лепить. Любите?

– Я не ем мяса.

Жалостливо приподнятые брови. Опять. Вера поморщилась. Почему люди после этих слов смотрят, как на убогую? Это их жалеть надо. Тая растерялась:

– Чем же вас кормить? Яичницу, может?

– Не надо.

– Бутербродик?

– Спасибо, нет.

Вера с удовольствием бросала эти «нет» в толстуху. Вот, смотри на меня, мысленно говорила она. Я сказала «нет» проклятому холестерину и кускам проваренной плоти. Где ты и где я?

Над столом стояла фотография: усатый мужик и малыш. Эту карточку Вера вчера уже видела.

– Виталик, муж, – пояснила Тая, – и сыночек. Должны вернуться… вот-вот, – она посмотрела в окошко, словно прямо сейчас в дверь должен был войти красномордый Виталик.

Надо же. Видно, ему плевать на ее целюллит. Пельмешки, значит, уважает.

По ассоциации вспомнился Пашка. Вспомнила его улыбку, когда он нес на блюде шашлык, и передернулась от отвращения.

В комнатушке достала спортивный коктейль, закваску живого киселя. Развела кипятком, подержала над кормом ладони, наполняя пищу энергией, и принялась жевать склизкую массу.

Из кухни парило бульоном.

Кое-как с помощью Таи нарисовали схему. Две развилки Вера проскочила. Но теперь, прозрачным осеним днем, у нее были все шансы попасть на трассу. Даст бог, к ночи будет в Питере. Попрощалась, наскоро покидала вещи в сумку, плюхнулась в машину и повернула ключ зажигания.

Фокус молчал.

Откинулась на спинку сиденья. Почему с утра, подспудно, чувствовала, что так и будет?

Капот открыла с опаской, помня, как выглядела начинка автомобиля во сне. Все железки по местам, блестят на солнце.

Еще сто-пятьсот безнадежных попыток.

Словно перышком, мяконько, провели по спине, от затылка к хребту. Обернулась, и показалось, что из глубины комнаты смотрительница за ней наблюдает.

– Вы не волнуйтесь, – сказала Тая. – Приедет мой Виталий, посмотрит. Механик он. Погуляйте пока. Наше озеро – феномен! Жаль, редко кто приезжает. Такой красоты не видят…

Оставив вертеться на языке ответ толстухе, куда ей засунуть всю красоту, Вера задумалась. Вариантов-то нет. А в лесу, может, сеть появится. Значит, подождем красномордого мужа.

Достала из багажника резиновые сапоги, намотала любимый шарф и пошла по тропинке к озеру, держа мобильник, как сапер – миноискатель.

Озерный феномен, вид сверху, был такой: вода стояла слоями, красным и желтым. Словно коктейль: смешать, но не взбалтывать. Может, дело в подземных источниках? Болотные железистые воды – красный. Желтоватые ручьи – белый. Действительно, круто.

На другом берегу, там, где во сне зеленели деревья, стоял мертвый лес. Белые, как кости, ветки и клочья мха на ветру.

Вдоль воды шла девочка лет восьми в цветастой юбке с большой широкой корзиной. Униформа у них, что ли: корзина и юбка в цветочек. Или национальный костюм?

Девчушка подбирала с песка какие-то тряпки и складывала в корзину. Вера стала спускаться, оскальзываясь на глинистом откосе. Девчонка обернулась, увидела ее и тут же скрылась в прибрежном ивняке.

Вымазав джинсы в глине, Вера съехала на берег и присвистнула.

Не тряпки. На песке лежали птицы. Чайки и галки. Вповалку, с раззявленными клювами, с застывшими пуговицами мертвых глаз. Десятки.

Это что ж нужно сбрасывать в воду, чтобы птицы все передохли? Экологической катастрофой пахнет! Судьба привела ее сюда. Интуиция. Фарт!

Все проблемы отошли на второй план. Она оказалась в родной стихии. Пробы воды нужно взять, сделать фотографии.

Сейчас сбегает за пузырьками для проб, а пока… она носилась по берегу, снимая птиц, воду, и чувствуя, как разгорается в груди азарт. Время взять реванш после облома с лесорубами.

Заметила просеку: дорожка накатанная, к озеру идет. Приезжает, к примеру, КАМаз, сбрасывает дрянь. Такую красоту загадили, сволочи. Надо расспросить местных, что да как…

Скажут они, как же. Вот почему, если где-то появится что-то хорошее, придут люди и все загадят?!

Не то, чтоб она не любила людей… но почему-то им, с их дурацкими проблемами, дрязгами, семьями никогда не хватало времени остановиться и подумать, что они делают?!

Солнце висело в небе, как медная монета. Обманчивое тепло. И мошкара по-летнему раззуделась. Обратная дорога показалась короче.

Для очистки совести прошла сквозь поселок. Одни развалюхи. Только в паре дворов лениво тявкали шавки.

Навстречу попался дед: в фуфайке, кепке «Олимпиада-80», совершенно беззубый, с бойкими нахальными глазами. Сходу назвал красавицей. На расспросы про птиц, естественно, тут же оглох:

– Ась?

Мол, какие птицы? Не знает, не видел. Народу тут мало. Три бабки и он, Потап. Не считая «этой» – кивнул на музей. Сказал:

– Одни пионерки остались.

«Пионерками» звал старух. Вера спросила, часто ли приезжают сюда посторонние, дед понял по-своему. Обрадовал новостью: назавтра ждут автолавку.

Если муж Таи не объявится, Вера уговорит водителя подбросить ее до райцентра.

Добралась до машины, достала из сумки «патронташ» – кожаный пояс с кармашками. Возьмет пробы воды и песка. Хорошо бы птицу с собой прихватить, да она, скорее всего, стухнет дорогой.

Чудо-водитель, муж толстухи, так и не объявился. Тая пожаловалась:

– Хуже Ядвиге. Не шевелится. И молчит.

…Из комнаты пахло нафталином и пылью. Старуха сидела, как палка, ь выпрямившись в кресле. Вере почудилось, что она не дышит. Тот кошмарный возраст, который живого делает мумией. Нетушки. Лучше до такого не доживать.

Вскользь спросила Таю, что на том берегу.

– Лесорубы Лоухи, – был ответ. – Присказка местная. А лес нехороший, мы не ходим туда. Зато здесь – грибы, ягоды! Брусника, – вспомнив, что постоялица вегетарианка, хозяйка воодушевилась. – Витамины! Чистейшее все!

Вот птицы у вас тут и мрут, подумала Вера. Спросила про девчонку на берегу – чья?

Толстуха выпучила глаза:

– Первый раз слышу. Это вам дед Потап рассказал? Он соврет – недорого возьмет. Нет у нас тут молодых. В деревне – три бабки и этот, прости господи, балабол. Остальные дома нежилые. Приезжают по лету дачники, а сейчас не сезон.

Гладко говорила Тая. То, как она улыбалась, глядела в глаза, доброжелательно раскрывая гостье все карты, маячило: врет. И не краснеет. В самом деле, с чего бы краснеть перед этой малахольной из города? Как приехала, так и уедет. У них тут свои погремушки.

Проторенной дорогой Вера вернулась к озеру. На вкус вода была как вода. Наполнила пробирки, осмотрела птиц. Сдохли, и все – ни ран, ни повреждений.

По следам давешней девчонки отправилась в лес. Бурелом и чапыжник. Это тебе не сосновый бор, где в тапочках можно гулять. Не полезла б, но заметила, как белеет на фоне неба прозрачного и красно-желтых крон, будто обглоданная кость, дерево. Туда и пошла, как поманил кто-то.

Хрустели под ногами сучки, липкая толстая паутина норовила запутаться в волосах. Задорные цветные пуговицы сыроежек торчали из мха.

Дерево росло над обрывом, а перед ним обнаружился дом. Старый, рассохшийся, с подгнившей проваленной крышей. Пара слепых окошек меж щербатых, в перхоти краски, оконных рам. Сторожка охотничья, что ли? Избушка, избушка, стань к лесу задом…

Белое мертвое дерево словно сбежало из леса на том берегу. И трепыхался на ветке, как сопля, кусок желтоватой выцветшей тряпки.

Вера нашла палку и брезгливо сдернула лоскут. Его тут же унесло ветром. Дерево стало строгим и даже красивым. Вот. Так-то лучше!

Уже под вечер вернулась. Светилось окошко карги. За занавеской над столом склонились две тени.

Ужин: живые хлебцы, настоянные на местной воде. Хоть какой-то вкус у блюда появился. Она жевала и думала, как вывести местных на чистую воду.

Лес, скорее всего, отравили. В озеро льется дрянь. Но действовать надо аккуратно. Хватит ей кирпичей на капотах.

Стемнело, будто свет выключили. Телевизор не работал, об интернете тут слыхом не слыхивали. Вся связь с миром держалась на Виталии, который к вечеру не вернулся.

Потушила свет, легла. Показалось, кто-то ходит в ночи. Нервишки.

Спать.

Но захотелось жрать. Не заправляться энергонасыщенным коктейлем из питательного овсяного киселя, а именно жрать: кусок дымящегося мяса, зеленая петрушка, пельмешки… как они с Пашкой любили пихать в пельмень то жгучий перец, то лимон, то…

Так. Пора принимать меры.

Она задернула шторы, включила свет. Подошла к трельяжу с зеркалом, с наклейками советских киноактеров. Сняла джинсы, стянула свитер.

Смотрела на гибкое, поджарое тело, с крепкими танцевальными ногами, загорелыми руками, кубиками пресса на животе. Не бодибилдер деревянный, а мяконькая, беленькая и есть, за что подержаться.

Зажмурилась, и представила себя, так же стоящую перед зеркалом в опустевшей квартире. Ноги, как два столба, слоновые складки у задницы и круглая, зареванная морда. Представила, что сейчас откроет глаза и увидит все это…

Открыла глаза, головой потрясла, отгоняя воспоминание. Плюс десять лет, минус тридцать килограмм.

Уфф. Но жрать уже не хотелось.

…За окошком, в молочном тумане, стояла вчерашняя баба в цветастой юбке. Исчезни, сказала ей Вера – старый способ проснуться во сне. Женщина звонко расхохоталась и сгинула. За ней оказалась девочка – та, с корзинкой птиц. Чайки разевали клювы и выглядели вполне живыми и бодрыми. Исчезни, повторила ей Вера.

Девочка мотнула головой. Мол, нет. Не исчезну. Птицы из корзинки заполошно взлетели в небо.

Деревянный пол холодил ступни. Сквозь приоткрытую дверь она увидела Таю – спала, всхрапывая, глубоко дыша ртом. Одеяло валялось на полу. Ночная рубашка делала ее похожей на облако. На столе – коробочка со снотворным. Быка валит, Вера коробками его изводила, когда Пашка ушел…

На улице лунной зеленью светилась дорога к озеру. Ладошка девочки была мягкой и горячей. Над озером кружили птицы. И ни одной мертвой тушки на берегу.

Девчонка вскарабкалась в лодку, и узел легко развязался. Вера взялась за весла.

Диньк! – монетка упала на пол. Диньк! – другая.

– Это ты балуешься, – сказала Вера.

Попутчица мотнула головой. Взметнулась косица с желтой лентой.

От воды тянуло холодом, туман густел. Стал таким плотным, что пришлось отложить весла и замереть посреди озера, вглядываясь во мглу.

На носу лодки оказался мужик: мордатый, с маленькими глазками. Заговорил, быстро и нервно, но туман поглотил речь. Дядька заметался по лодке, и стремно стало, что он, такой огромный, бессилен. Вдруг мужик очертя голову кинулся в туман. Не слышно было и «бульк», но она почувствовала, как чужой страх стал гуще. И оказалась в лодке уже не одна. Увидела двух старух, мужчину с серьезным, чиновничьим лицом. Все молчали.

И никто не хотел встречаться с ней взглядом.

Туман, словно приняв жертву, уходил. Вера гребла к тому берегу. Лес обнаружился стылый, зимний, сучья хрустели от стужи. Озеро парило, словно готовилось замерзнуть прямо сейчас.

Лодка причалила. Пассажиры выходили, и ни один не помог другому. Ступали на берег и исчезали. Треск веток под тяжестью чьих-то шагов, осыпавшийся с деревьев снег.

Девочка нетерпеливо заерзала, мол, давай обратно!

– А если я тебя тут оставлю? – спросила Вера.

– Потопнешь, – ответила девочка басом.

Мужским басом, который мог бы принадлежать красномордому полнокровному мужику. С усами и обветренной шоферской рожей, как у Виталия.

– Греби давай. Завтра. Все завтра, – сказала девочка.

Первое «завтра» – звонким девичьим голосом, «все» – прокаркала по-старушачьи, очень похоже на директора музея Ядвигу, а последнее «завтра» – таким, как и положено маленькому ребенку.

Это было настолько жутко, что Вера почувствовала горячее и мокрое внизу. Она привалилась к борту. Лодка медленно дрейфовала вдоль белого леса.

Но то, что она увидела в воде, было покруче, чем дите-чревовещатель.

Они действительно шли слоями: красноватый – мужчины, белый – женщины. Глаза оставались закрытыми, и это было чудесно, но как только Вера коснулась рукой воды, открылись как по команде.

Она заорала и отдернула руку.

– Греби, – сказал ребенок с хрипотцой, томным голосом дорогой шлюхи.

Уговаривать не пришлось. К причалу доплыли быстро.

Девочка выкарабкалась из лодки и понеслась по берегу, подпрыгивая, как любой ребенок на солнечном пляже. Только солнца не было. Не было и луны, а с озера повалил туман, густой, словно дым…

Утро мало чем отличалось от вчерашнего. Фокус стоял как мертвый, Виталия не было. Тая хлопотала вокруг Ядвиги.

– Говорит, ей лучше, – успокаивала она. Интересно, кого больше – Веру или саму себя?

Чертово место. Сегодня автолавка приедет. Договориться, подцепить машину на буксир… выбираться хоть как, думала Вера.

За ночь мертвых птиц прибавилось. Галки лежали, раззявив клювы, по всему берегу, словно опавшие, подвяленные морозом листья. Мертвый лес на том берегу молчал.

Деревеньку на этот раз обходила с другой стороны. Не доходя до домов, наткнулась на поляну. Кресты, таблички. Кладбище. Ясно, где-то деревня должна хоронить своих. Не жечь же, прах развеивая над озером.

Стертые имена. Кресты. Будто позвал кто: остановилась, глядя на старые могилы. Давно дело было. Лишь один крест поновей. А надгробье завалено осенними листьями, словно весь мусор с погоста отгребали на эту могилу.

Расшевелила листву, очистила холодный камень… Горький Виталий. Горький Сереженька. Дата смерти… месяц назад?!

Холодок пробежал по хребту.

Механик Виталий и румяный Сереженька смотрели на нее. Веселые, как на фото в доме Таисии. Та карточка сохранилась лучше, машинально отметила она.

Две картинки. Одна – на сельском погосте под грудой палых листьев, другая – над кухонным столом сумасшедшей женщины, которая не помнит, живы ее муж с сыном или нет.

Она приложила ладонь к округлой эмалевой карточке, потерла. Может, и вправду ошибка? Под горячей, вспотевшей ладонью фотография быстро теплела.

Точно, они. Позавчера эту карточку Вера видела на столе у старухи. Две свечи, фотография, блюдечко молока… Ужин при свечах, вприглядку с покойниками?

И Вера теперь, значит, ждет Виталия Горького, 1969—2014 гг, чтобы он починил ей машину?

Прошибло холодным потом.

Уходя, нарочно хрустела сучьями. Ветки хлестали по щекам, не покидало ощущение взгляда за спиной. В сердцах ломанулась коротким путем – вот деревенька, тут, сквозь сосны крыши виднеются.

Почти у выхода из леса провалилась ногой в трясину. По колено с разлету – хлоп. Второй ногой – чавк!

Плюхнулась на живот, уцепилась – за вереск, за ветку покрепче, понимая, что телефон в заднем кармане вымок наверняка…

Чувство чужого взгляда стало невыносимым, аж взвыла, представив, что вот сейчас кто-то крепкой пятерней макнет ее в жижу. Ползла, подвывая, тянулась на руках…

Несколько минут лежала на земле, приходя в себя. Ветки вереска лезли в нос. Прочихалась и встала.

Тая, увидев гостью, изменилась в лице. Мигом нагрела воды, притащила таз, полотенце. Отмываясь, Вера бурчала под нос, что пора валить из этой деревни, от этих болот, и чем скорее, тем лучше. Обнаружила, что синий любимый шарф потерялся, и мобильнику пришел кирдык.

Переодевшись, сидя на кухне с чаем, осторожно спросила.

– Конечно, не они, – застенчиво улыбнулась Тая. – Как вы напугались, должно быть. Брат это. Близнец моего Виталика, Витя, светлая память. И сынок, мы в один год с Машей рожали, – она всхлипнула.

– Но… там Виталий написано, – сказала Вера, кляня себя за дотошность.

– Витенька, – сказала Тая, и слезы закапали. – Виталик так переживал. Вы меня простите… зачем вам это все?! – щеки ее затряслись.

Паршиво. Никогда она общий язык не умела с людьми находить.

Тихо, без скрипа, открылась дверь. В комнату вошел усатый дядька, с ним – малыш, очень похожий на Таю.

– Здравствуйте, – сказала им Вера.

Ей не ответили.

Тая повернулась, увидела их и опустилась на стул, будто ноги ей отказали. Улыбнулась, будто не веря, а слезы все капали – кап да кап.

Голова закружилась, и Вере почудилось, будто лучи невысокого солнца, просвечивают сквозь светлые кудри мальчика.

– Сереженька, – засуетилась хозяйка, – Виталичек. А я жду-жду…

Говорила быстро, словно заговаривая, улыбалась, а слезы все капали, капали, а двое молча прошли через комнату, молча сели за стол, не глядя на Веру, и ни слова не отвечая.

– Спасибо, – прошептала Тая одними губами.

Ей, Вере.

За что? Почему?

Стоп. Собраться Мне нехорошо. Вода в озере… птицы… воздух.

– Мне надо на улицу. Извините, – стеклянным голосом сказала она.

Ей не ответили.

Медленно, на выход, огибая стол, заметив в окно, как переваливается на ухабах желтая автолавка. Пойти подышать, не спрашивая у Виталия про машину. Не думать, почему ей кажется, что комод с салфеткой, плетеной в технике «фриволите» прекрасно виден через его крепкую фигуру. Если уболтать водителя, возможно, ее дотянут на тросе до шоссе, или, чем черт не шутит, водитель автолавки сам сможет оживить ее жестянку. Главное, не коснуться двоих, что сидят за столом, потому что, она чувствует, нужно пройти мимо, аккуратно прикрыть за собою дверь, иначе всю ее логику, опыт и храбрость пожрет вместе с мозгом маленький зубастый зверек песец.

Вышла из дома. Чертовщина осталась за захлопнутой дверью. Воздух, небо, деревня – все на местах. Скоро все кончится. Пробы, озеро, сумасшедшая Тая. Горожанам вреден лесной воздух, вот что. Сладострастно втянуть носом выхлоп из глушака – как рукой наваждение снимет.

Быстрым шагом двинулась в сторону автолавки, но тут в животе кольнуло. И еще раз. А потом прихватило по полной: аж скрутило. В туалет надо было срочно. Эта вода… это болото… отвратительные глюки. Накатила тошнота.