Читать книгу "Город, которого нет"

Сны старого фонтана

Билет цвета радуги

Этот адрес давно кто-то тщательно стер

Александр Башлачев

Апрельский город был ватно-сер. Дети уже скинули шапки, и вот их-то сейчас не хватало – синих и красных, зеленых и фиолетовых. Снег сморщился и грязными кучами валялся вдоль дорог. Желтые синицы старались изо всех сил, сновали меж голых деревьев, но их было мало, чтоб раскрасить день, добавить в него весны. Казалось, никогда не случится каникул, не пробьется трава через снег…

– Так не бывает, чтобы совсем никому не нужен, – серьезно сказал Михаил.

Они сидели на бревнах в дальнем конце двора. Их дом, деревянный, на восемь квартир, все еще отапливался печами. Колька жил на первом этаже, что облегчало уходы из дома, когда дядька бузил по пьяни. Вот и сегодня пришлось сигануть, да неудачно – за отлив зацепился и рукав у куртки порвал.

Зябко задувал за шиворот ветер, орали у помойки грачи. Колька колупнул кору на бревне. Капля смолы, с тонкой застывшей корочкой, а внутри совсем вязкая, оказалась под пальцами. Он поднес янтарный шарик к глазам, глянул, как заиграли на солнце медовые переливы. Сжал – капля лопнула и склеила пальцы. Запахло лесом. Как тогда, давно…

Там верхушки сосен царапали небо, и невидимое, совсем близко, шумело море. Мама с папой дурачились, и все никак не могли распутать палатку, а он, балбес малолетний, ныл, что комары совсем закусали, не понимая, как хорошо ему, и не зная, что скоро все это закончится… Стоп. Забудь.

Он вытер руку о бревно.

– Если где-то совсем никому, значит, кому-то в другом месте просто необходим, – закончил мысль Миха.

Моралей и не хватало Кольке для полного счастья. Приходилось терпеть: во-первых, Мишка сосед, во-вторых – власть. Полицейская форма делала Мишку моложе. Когда тот подтягивался по утрам на дворовом турнике, видно было, что взрослый уже парень. А когда надевал новенькую, не обмятую еще форму, так и хотелось сказать – салага. Круглая голова с белыми курчавыми волосами, пухлые губы, бесцветные брови не добавляли Мишке солидности. Был он альбинос. Самый настоящий, как в учебнике. Редкое явление природы.

– Я с твоим дядей поговорю, когда протрезвеет, – сказало редкое явление. – А в школу, Колян, надо идти. До экзаменов месяц… я серьезно. Потом локти будешь кусать.

– Лучше б на пятнадцать суток его закрыл, – проворчал Колька. – Я б хоть дома разгреб. А в школе Константа. Чуть что, орет: в детдом пойдешь! В колонию для несовершеннолетних.

– Константа та еще жаба, – кивнул Миха.

Помнит, конечно: он ту же школу окончил. Крякнул, осекся и сказал официальным тоном:

– И с Констанцией Альбертовной поговорю… должна войти в твое положение.

– Положение… Константе я показатели порчу, а дяде Толе мешаю пить. Вот и все положение.

Мишка открыл было рот, но промолчал. Только смотрел серьезно круглыми, странного розоватого цвета глазами.

Его история когда-то взбудоражила двор. Кольки еще на свете не было. К Санычу, отставному полковнику, переехал вдруг жить племянник. Маленький, едва ходить начал. Соседи не видели, кто его привез. Просто в одно прекрасное утро Саныч вышел гулять с коляской. Вездесущие бабки тут же стали выпытывать, откуда да как. Но полковник – кремень: племянник, и баста!

Мальчишка был бледный и слабенький, долго не начинал говорить. Больной, припечатали бабки. Скоро помрет. Саныч отвечал бабкам по-солдатски и занимался мальцом, как своим: таскал по докторам, на массаж, к логопеду. А как Мишка подрос, стали они вместе бегать, ходили на стрельбище, Саныч его дзюдо учил – словом, Кольке бы так. С той аварии, в которой погибли мама с папой, он от родного дядьки ничего хорошего, кроме пьяных истерик, не видел.

Дворовые пацаны сперва изгалялись, как Мишку обозвать: и моль, и вампир красноглазый, и кролик, а он лишь смеялся, и клички не прилипали. И только раз, когда брякнул кто-то «белый черт», Миха молча двинул обидчику в нос, так, что хрустнуло, и ушел. Все оторопели – с чего это он? Как это: черт – и вдруг белый? Но повторять никто не рискнул. Так и остался без клички.

– Колька. Николай! – сосед сделал последнюю попытку, – я тебя предупреждаю: будешь школу косить, отправят в интернат.

– Сбегу, гражданин начальник, – Коля издевательски поклонился, – в Питер свалю. Или в Одессу.

Одесса, Питер… хоть Владивосток – не важно. Лишь бы море было. В их городке самым морским был фонтан у администрации. А Кольке снились темные бездны и круглоглазые рыбины. Единственным предметом, который любил, была география. Материки, острова, синие кляксы на глобусе… Море Колька видел всего один раз, когда ему было шесть. Ездил с мамой и папой…

– Хочешь, ночуй у нас сегодня, – неожиданно предложил сосед. – Я тебе раскладушку дам. Выспишься. А с утра – в школу.

– Подумаю, – уклончиво сказал Колька. – Спасибо.

С одной стороны, заманчиво, а с другой, Мишка теперь – мент, а он, Колька, – нормальный пацан…

– Зайду, наверно. Ближе к вечеру, – подумав, добавил он, глядя, как ползет по улице маленький красный автомобиль, таща за собой прицеп с рекламой.

…Автомобильчик пыхтел и фыркал от усердия. Прицеп, на котором стоял щит с цветастой афишей, был раза в два длиннее горбатого четырехколесного трудяги. Клоуны в широченных улыбках, раззявленные львиные пасти, длинноногие гимнастки и разноцветные кегли жонглеров медленно плыли по улице вдоль серых пятиэтажек.

Машина свернула за угол, прогудела пешеходу, помедлила на светофоре, покрасовавшись перед стайкой школьников, и вырулила на площадь к цветному шатру. К его верхушке прицепилась связка желтых воздушных шаров, так что думалось: а ну, как взлетит? А на боку, лихо и тяп-ляписто, присобачил кто-то четыре огромные буквы.

– Цирк, – сказал Сережа, и сердце застучало чаще. Папа протягивал билеты контролерше, толкая его коляску перед собой.

Сережина мама считала, что после травмы сын должен ненавидеть цирк. Как сама разлюбила, когда случилось несчастье. А шмякнулся Сережка так, что врачи удивлялись, как вообще жив остался. И неизвестно, когда теперь сможет ходить. Но цирк-то при чем? Сам виноват, что полез. Но мама считала иначе.

Раньше Сережа тащил родителей на представление каждые выходные, а потом дома не уставал играть, воображая себя то фокусником, то жонглером.

Вот и тогда, четыре года назад, гуляя во дворе, в самом дальнем его конце, у оврага, за которым начинался пустырь и кончался город, на старой развесистой липе он обнаружил тарзанку – веревку с палкой на конце, и решил попробовать трюк, который увидел недавно на представлении.

Прыгал-прыгал, чтоб ухватиться за деревяшку, но не достал – старшие ребята сделали тарзанку под свой рост, и маленькому Сереге было до поперечины никак не добраться. Но плох тот циркач, который убоится трудностей! Сережа вскарабкался по ветвям, бугристым и толстым, как удавы, и ползком, цепляясь руками, долез до веревки. Съехал по ней вниз, до поперечины, и немного поболтался, сидя, будто на качелях и наблюдая, как на дне оврага, в чертополохе и крапиве, треплет ветер клочья пакетов и валяются консервные банки, бутылки да остов ржавой железной кровати.

Пообвыкнув, он решил, что готов повторить трюк гимнаста: уцепиться за палку ногами и раскачаться. Сперва, напрягая ноги и спину, он болтался вниз головой, чуть подергиваясь, но потом поймал ритм, и дело пошло.

У него получилось! Сережа летел, головой вниз, глядя, как быстро, по диагонали, проносится под ним склон: куст дикой смородины, коробка из-под сока, шкурка банана, продранный полосатый матрас…

Потом – наоборот: матрас, шкурка, коробка, смородина…

И тут у него желудок подкатил к горлу. Он почувствовал мягкий невкусный ком, тошноту, как в автобусе, если сидеть прямо над колесом. Ноги и руки ослабли. И он сорвался, полетел вниз, покатился с откоса, собирая спиной все кочки, колючки и черепки, стукнулся головой обо что-то невыносимо твердое, взорвавшееся, как ему показалось, при ударе и вспыхнувшее в мозгу облаком белых блесток, сияющих, как трико гимнастки.

Очнулся в больнице. Полгода в гипсе, совсем без движения, а мама сказала, что никогда в жизни и ни с кем не пойдет она больше в ужасный цирк.

Да ей теперь и не до цирка: с тех пор, как родились близнецы, братишка и сестренка Сережи, у мамы вообще не осталось свободной минутки…

Мимо улыбчивых билетеров в потоке шумной ребятни Сережа с папой двинулись внутрь. Миновали сувенирную лавочку, поглазели на будку с надписью «Аквагрим», пестревшую фотографиями, с которых смотрели детские лица, раскрашенные в тигрят, бабочек, бэтменов и медвежат. Рядом молодая серьезная художница возила кисточкой по лицу толстой девчонки, превращая ее в кошку.

С кошками, кстати, тоже была беда: мама считала, что у близняшек на зверей аллергия. И не давала завести ни кота, ни собаку. А звери очень были нужны.

Теперь, раз он пока не может ходить, нужно пробовать дрессировку. Ну и что, в конце концов, что он на коляске? Если б появилось зверье, Сережа нашел бы нужный подход. Коты и собаки, с которыми изредка удавалось общаться на прогулке, понимали его с полуслова.

Сколько раз, лежа при свете ночника, он думал: если бы можно было переделать заново тот день! Что ему эта воздушная гимнастика! В цирке полно других интереснейших дел: фокусы, клоуны, дрессировщики и жонглеры – всех не перечесть. Не важно, кем, главное – где. И с этим «где» определился Сережа раз и навсегда.

В цирке. Но когда он пробовал поговорить об этом, родители отводили глаза…

Представление началось, и он забыл обо всем на свете. Это его мир! Сережа чувствовал себя канатоходцем, и хитроумным фокусником, и жонглером. Он хохотал с клоунами, замирал от переливов флейты укротителя змей, был дрессировщиком и эквилибристом…

– Мороженое будешь? – спросил папа в антракте.

Сережа кивнул, и папа отправился в буфет. Места у них были у самой арены, совсем близко к занавесу. Сережа сидел, наблюдая, как снуют коверные в алых костюмах.

На ближайших рядах было пусто – все вышли размяться. И вдруг…

Длинная мордочка высунулась из-за кулис. Блестящий нос повел вправо-влево, принюхиваясь, и замер, направленный точно в Сережину сторону. Мальчик смотрел во все глаза. Обладатель носа, верней, обладательница, путаясь в алых складках кулис, выбралась на арену. Коричневая такса в блестящем ошейнике деловито осмотрелась и, споро перебирая короткими лапами, направилась прямо к нему.

Перед барьером коротко тявкнула, будто готовясь, чуть отступила, и, взяв разбег, вскочила на бортик.

– Хорошая, – Сережа протянул руку. Собака завиляла хвостом. Мальчик с удовольствием погладил шелковистую шкурку. Такса смотрела внимательно.

– Как дела? – спросил у нее Сережа, и сам же за нее ответил мысленно, мол, хорошо, рада тебя видеть. Почаще заходи, буду ждать.

Он потрепал песью морду, прижался щекой, опасаясь, что сейчас выглянет дрессировщик и заберет неожиданного собеседника. Но никого не было: зрители еще не вернулись, коверные разошлись. Сливины собачьих глаз смотрели прямо на Сережу. Влажный нос ткнулся ему в ладонь. Будто она еще что-то хотела сказать, торопила: ну что же ты? Я ведь не просто так, я по делу. Какой недогадливый!

Сережа почесал таксу за ушком, потом под ошейником. Тот был холодный, блестящий, и, наверное, здорово натирал. Пальцы скользили по шерсти, и вдруг нащупали под ошейником кусочек картона. «Ав!» – нетерпеливо тявкнула такса.

Сережа взял картонку, сложенную вчетверо, и развернул.

С одной стороны она была радужной – как в считалке про охотника и фазана. Краски были яркими и чуть светились. Перехватило горло от предчувствия, ушам стало жарко: Сережа понял, что это послание, да еще и с таким почтальоном, не может быть чем-то обычным.

Он перевернул бумагу. С другой стороны она была желтой, а сверху красовалась надпись «Билет» и еще слова и цифры, помельче. Он прочел, огляделся, не видел ли кто, и торопливо спрятал картонку. Такса будто того и ждала. Тявкнула на прощанье и спрыгнула с барьера.

– Крем-брюле, – сказал папа, подходя, и протянул ему мороженое.

Сережа вскрыл обертку и увидел, как мотнув вправо-влево на прощанье, хвост необычного почтальона скрылся за кулисой.

За кулисой такса остановилась и огляделась. Потом сосредоточено, опустив нос к земле (видите, я не просто иду, я – по делу!) проковыляла между клеток с печальными кроликами, шмыгнула мимо ног в остроносых, расшитых блестками туфлях, миновала служебный вход и заспешила лабиринтом синих и красных вагончиков, где жили звери-артисты, проигнорировав разнообразие восхитительных и пугающих запахов. Вежливо, но торопливо разнюхалась с пожилым сенбернаром-охранником, вышла на задворки площади и затрусила по улице в сторону городского парка.

Дорогой тявкнула на серую кошку, тенью взлетевшую на ограду и обшипевшую хулиганку сверху, на секунду задержавшись, мечтательно повела носом у пышечной и остановилась, чтобы поднять лапу на чахлое деревце, росшее на газоне у дома тридцать два. За что и была тут же обругана мужчиной, выходившим из подъезда.

Голос у мужчины был тонкий, а щеки, наоборот – толстые. От пальцев, похожих на сосиски, пронзительно пахло чесноком и цветочной водой. Человек замахнулся было, чтобы поддеть собаку ногой, но передумал, и сладко заулыбавшись, поднял голову вверх, глядя на кого-то, скрытого в окне второго этажа за белой прозрачной тканью.

Человек прижал руку к сердцу, потом к губам, изобразив воздушный поцелуй, но так и не сумел понять, что происходит в глубине комнаты, заметив только слабое движение занавески.

Сквозняк теребил шторы, но ненавистный запах – гвоздики и чеснока – все никак не мог выветриться. Ильнара осторожно выглянула в окно. Мерзкий толстяк скрылся из виду, и она распахнула окошко настежь. Холодно? И хорошо! Может, она простудится и заболеет. А, если очень повезет, умрет, и тогда с ней не случится то, о чем радостно объявил отец неделю назад.

Через месяц ее свадьба, вот счастье-то! Ильнара усмехнулась. Это ничего, что ей только исполнилось семнадцать. Зато ее жениху – сорок три! Если взять среднее арифметическое…

Паук! Нет – индюк. Павлин, урод и жирное чучело. Цветы приволок. Ильнара с отвращением посмотрела на букет белых тюльпанов.

Двадцать первый век – это не про них. Как отец сказал – так и будет. Страшно, вот прям дико обрадовался, что так удачно Ильнару сплавил. Каждый день талдычит, какое счастье! Осталось еще трех дочек пристроить. Средневековье, а делать нечего – не полезет в их обычаи ни школа, ни полиция.

– Главное – это община! – говорит отец, – мы чтим обычаи предков.

А этот жирный жених в общине очень важный человек.

Девушка подошла к зеркалу. Зеркальная Ильнара смотрела мрачно. Отец велел встретить гостя в нарядном платье, и хотя синий бархат необыкновенно шел к смуглой коже и янтарным глазам, Ильнара успела новый наряд возненавидеть.

Ласточка, думала она злобно. Персик, тысяча чертей! Когда он вручал букет, толстые пальцы так и норовили погладить ее запястья. Девушку передернуло.

Она распустила косы, тряхнула гривой, собрала в хвост на затылке, замотав пучком, сколола шпильками и спрятала всю красоту под банданой.

Сняла платье и с наслаждением влезла в кроссовки и спортивный костюм, сразу перестав быть похожей на цветочек и ласточку, и превратившись в нормального подростка, собравшегося на ежедневную пробежку.

Сегодня отец нахваливал ее будущему мужу: какая она хозяйственная, как здорово понимает в медицине и в травах.

– В медицине, – повторил тот. – Мне жена нужна, а не докторша!

И оба смеялись. А Ильнаре очень хотелось разбить что-нибудь или сломать. От безысходности все валилось из рук. Что же ей делать?

Травы она, действительно, знала: ее учила бабушка, выбрав одну из всех сестер. А маленькой Ильнаре нравилось: запоминала, когда что собирать, как готовить отвар, чем вытяжка отличается от эссенции. А что не знала – чувствовала. Позже научилась лечить: и травами, и руками. Боль могла снять или жар. Еще видеть вперед умела, немножко: как болезнь пойдет. Жаром ли обернется, или – наоборот, обессилит больной, пластом будет лежать, и тогда любой аспирин ему – хуже яда. Отец радовался: говорил, свой лекарь в доме, хорошо! Экономия.

А бабушка повторяла – ты – иная. Бросить то, что тебе предназначено – большой грех. Дар у тебя, говорила бабушка. Интуиция, поправляла Ильнара. Поступлю в мединститут, на знания умножу.

Поступила, ага. Старшей сестре отец тоже доучиться не дал: на третьем курсе из института выдернул. Сказал: хватит, а то слишком умная будешь. А она, Ильнара, даже экзамены сдать не успела.

Тут и интуиции не надо: нет у нее теперь будущего. И бабушки нет, она одна могла с отцом справиться. Она приснилась ей сегодня, под утро. Что-то было такое…

Пальцы взлетели к вискам, девушка прикрыла глаза, вспоминая.

…Странный был сон. Яркий, с солнцем настолько рыжим, что глаза слепит. Зелень изумрудная, светится изнутри. Ильнара маленькая, спешит в траве, высокой, по пояс, за бабушкой, и не успевает. А та шагает вперед широко, коричневая юбка шуршит, за траву цепляясь, и звенит колокольчик далеко, но ясно: динь! Ильнара бежит, зовет, а бабушка, не оборачиваясь, все быстрее идет туда, откуда доносится звук.

И на обрыве, у оврага, за которым пустырь и кончается город, на старой липе колокольчик висит. И звенит: динь да динь. А бабушка подходит и тут оборачивается. Смотрит на Ильнару, а сама, как живая: с улыбчивыми морщинками, в фартуке с огромным карманом, где всегда находилось яблоко или кусочек пахлавы, с косынкой на голове, в круглых серьгах с цветными камушками, о которых Ильнара с детства мечтала.

Ильнара торопится, хочет догнать, плачет, а бабушка достает из кармана фартука что-то, что издали не разглядеть, и кладет в липовое дупло, мол, смотри, вот тут. А колокольчик звенит все пронзительней, так, что вибрирует липа, и весь сон рябит, растворяясь от неумолимого звона. Будильник, конечно. Так она проснулась, и только сейчас про сон вспомнила.

Странно. Конечно, всякое может присниться, ведь сны, она читала, это отработка мозгом ненужной информации, только… а если это не просто сон? Глупости, конечно. Но почему-то хочется посмотреть… заглянуть в дупло.

Ага, как это со стороны будет выглядеть? Да без разницы! Конечно, ничего там нет. Ну и пусть! Она упрямо стукнула себя по коленке. Решено. Сегодня для пробежки она выберет новый маршрут.

Надела ветровку. Отец занятий спортом не запрещал, считая, что здоровье для женщины важно. Подошла к двери, замешкалась. На полке увидела цепочку с жемчужинкой – подарок сестер. Вернулась, надела зачем-то украшение, спрятав на груди.

На пороге сказала отцу:

– Я на пробежку.

– Чтоб через час была дома, – погрозил пальцем тот и продолжил распекать кого-то по телефону: – салонный фильтр поменяй, да? И колодки посмотри…

– Да в норме колодки, – механик, плечом прижимая телефон к уху, вытирал руки, – и масло, угу. Да не волнуйтесь, к вечеру сделаем…

– Вот упырь! – выругался он, закончив беседу, и крикнул в глубину автомастерской: – Витька, ну что ты копаешься?!

Витька, в дальней, сырой и зябкой части ангара, где располагалась мойка, пылесосил старый Опель. Хозяин машины стоял над душой.

Как же Витька ненавидел эту мастерскую! Эти машины. Этот пылесос. Механика Антона, неплохого, в общем-то, дядьку. Дурацкий технологический колледж с его обязательной практикой. Но особенно – комнату в общаге, вместе с храпящим соседом Левушкой и тучными стадами тараканов, чей обмен веществ, биоритмы, пищевые привычки и брачные ритуалы ему поневоле пришлось изучить во всех омерзительных подробностях.

– Он у вас спит на ходу, – наябедничал на Витьку автовладелец. – Он этот коврик уже полчаса пылесосит.

– Руки потому что из одного места растут, – проворчал механик. И уточнил, из какого. – Послали черти практиканта, – добавил он.

Спустя пятнадцать мучительных минут Витькин рабочий день закончился, и он был отпущен с глаз долой.

Бредя по слякоти, он растягивал путь до общаги как только возможно. Делать там было нечего, а погода не располагала к наброскам на свежем воздухе. Рисовать в общаге удавалось редко – у соседа вечно собиралась толпа старшекурсников, которые гоняли его, почем зря.

Если смотреть правде в глаза, механик из него – как балерина из бегемота. Копаться в автомобильном брюхе, по локоть в грязи и масле, среди шлангов и железяк, было для Витьки делом глубоко противным. А то, что нравилось, не нужно было никому. Родители по уши счастливы, что пристроили сына. Из деревни – в Город! На учебу, ага. С жильем и бесплатно.

«Художник от слова худо», дразнили его. А он – рисовал. Даже сейчас он мысленно видел себя, как в комиксе, большеглазым человечком среди непропорционально высоких домов, на улице, задирающей перспективу к самому небу.

Или вот эта гладкая лужа – пастелью, синей, чуть охры… Он ощущал, какой получится цвет, если смешать, как можно вывести эти ветки углем и серую кошку на ограде… Только не надо это. Никому.

У сонной продавщицы купил лимонад. Взял оранжевый. Шел по улице с пойлом, чей ядовитый цвет бросался в глаза на фоне жидкого весеннего дня, словно бы в знак протеста. Как Маяковский в желтой кофте фата.

Этикетка отклеилась с одной стороны и болталась. «Сотри и выиграй» – прочитал он на обороте, рядом с заштрихованным квадратиком. Отодрал этикетку и ногтем стал он оттирать черную краску. З… д… ж… проступали буквы.

Обувалово, вздохнул он, когда закончил. Буквы сложились в слова: «загадай желание». Ну, и что?..

И вдруг, до сжатых кулаков и зажмуренных глаз, мыслью разноцветной, пронзительной, понял он то, о чем всегда знал, о чем думал в этой мастерской среди больных автомобилей, ругани механиков и орущего радио-ретро.

Он стоял на перекрестке, в квартале от парка, и ощущал под руками шероховатость холста, запах свежих, растертых красок, шелковистую мягкость кистей. Город показался раскраской, которую учитель выдал ребенку, пожадничав на карандашах, оставив лишь простой да огрызки голубого и желтого.

И загадал. Изо всех сил, всю радугу раскинув перед глазами, зажмурившись… стоял как столб, и ни одного прохожего не было в это время меж серых домов.

Радуга под веками стала настолько яркой, что, даже открыв глаза, Витька не потерял ее из виду. Или на этикетке проступили цвета? Он держал, не веря глазам, и смотрел, как вместе с цветами проступают и буквы.

«Билет», прочитал парень, и тут из-за поворота вырулил трамвай – будто плод Витькиной фантазии, яркий, звенящий, совершенно невозможный на этой не раскрашенной улице.

Разноцветьем сияли его бока, и семь дверей, радуге в цвет, были закрыты. Витька смотрел, приоткрыв рот, как трамвайчик проходит мимо, в сторону парка, и за витражными окошками не разглядеть ни водителя, ни пассажиров.

Медленно, будто красуясь, шел трамвай мимо Витьки, а он стоял и не знал, снится это ему или мерещится.

И только когда, будто разочаровано, звякнув, вагончик прибавил скорость, сорвался Витька с места, и бросился следом, кляня себя за нерасторопность.

Схватился за поручень, прыгнул на оранжевую подножку и повис, болтаясь, у закрытой двери. А трамвай не на шутку разогнался, и Витька, вцепившись одной рукой, другой помахал своим непонятным билетом, адресуясь к таинственному водителю.

Тихо, словно бы сомневаясь, оранжевая створка откатилась вбок.

Витька ввалился внутрь, оглянулся и напоследок увидел, как крутится, выше единственной в городе многоэтажки, вхолостую, без пассажиров, колесо обозрения.

…Колесо крутилось медленно. Оно было таким огромным, что приходилось задирать голову изо всех сил. Маринка и задирала.

Почему оно пустое, думала она. Все ведь хотят покататься, а его крутят просто так. Даже если бы было страшно, Маринка обязательно бы стерпела, потому что очень хотелось взглянуть, как там, за оградой, и дальше, за их детским домом. Какие еще в городе домики, что за машины ездят по улицам, как гуляют дети с родителями. А ведь есть еще птицы, собаки и кошки.

Конечно, она видела кое-что на прогулках. Но идти по дороге или увидеть все сверху – это же, наверное, разные вещи? Вот если бы колесо можно было остановить, она бы влезла и держалась бы крепко-крепко. И, даже если бы страшно стало, вытерпела бы.

Она умеет терпеть. И не плакать, даже если хочется. Вот вчера, когда приходили те мама с папой, хотелось – аж в носу щекотало. Но заведующая так смотрела. Маринка сдержалась. А ведь сначала подумала, что возьмут.

Папа был высокий, с желтыми волосами и строгим лицом. А мама – худенькая и вся какая-то съеженная. Маринка стояла у кабинета заведующей и все видела в замочную дырку. Она случайно. Услышала свое имя, когда бежала по коридору в столовую за стаканом: Анна Аркадьевна хотела им показать опыт с водой и солью.

Знала, что нельзя, но ведь говорили о ней! Она и слушала. Потом папа сказал что-то тихо и на дверь кивнул. Маринка поняла, что сейчас прогонят, и не выдержала. Голову внутрь засунула и спросила:

– Мама?

И сразу стало понятно, что это не мама, а совершенно чужая тетя. Она вздрогнула и посмотрела большими глазами. А строгий, тоже совсем не папа, дернул щекой. А потом заведующая очень сердилась: не на Маринку, нет, а на Анну Аркадьевну, но от этого было еще противней. Это ж Маринка во всем виновата! Что не понравилась. И воспитателя подвела. А ругают других.

Зато сегодня уже все совсем по-другому. Они пошли в парк, колесо крутится до самого неба, и если задрать голову так, что синий помпон на шапке достанет до капюшона, можно представить, что ты – на самом верху. Так всегда и бывает: если что-то случилось плохое, то потом непременно будет хорошее. Анна Аркадьевна говорит.

Даже шея затекла, так она на колесо смотрела. Сейчас они пойдут в комнату смеха, наверно, пять минут, про которые сказал начальник аттракциона, уже прошли.

Маринка огляделась. Группы не было! Она стояла одна на мокрой, красным песком посыпанной площадке. Как это так? Ушли, а ее забыли? Она почувствовала, как сама собой нижняя губа ползет вниз, выпячиваясь, а из глубины подкатывает басовитое «ыыы». Забыли!

Она прикусила губу, чтоб не зареветь. Может, она не услышала, как ее звали? Значит, сама виновата! Тогда возьмет и исправит: пойдет и спросит у билетера.

И она побежала к будочке с надписью «Касса», приготовив на ходу вежливую фразу: «скажите, пожалуйста». Но оказалась слишком мала. Ее голова не доставала до окошка. Тогда Маринка поднялась на цыпочки и протянула ладонь, в надежде привлечь внимание кассира.

Ведь если есть рука, значит, за ней должен быть человек, который скажет, чего ему надо, правильно? Так обязательно подумает билетер. Маринка изо всех сил тянула руку, но вместо того, чтобы услышать ответ кассирши, почувствовала, как на ладошку ей лег листок.

Билетик! Настоящий. Какой и должен быть в парке аттракционов: с одной стороны – разноцветный, а с другой, где написаны мелкие буковки, голубой, как небо сегодня. Значит, Анна Аркадьевна оставила его ей! Надо спросить, на какой аттракцион, решила девочка, но вдруг увидела все сама.

В глубине парка, там, где деревья были толще и выше, на рельсах стоял паровозик. Такой красивый! Тоже цвета радуги, как ее билет. С разными дверями. Два… три… – считала Маринка. Семь дверей, каждая своего цвета. Открыта только одна. Голубая, увидела девочка. Как ее билет.

Нужно успеть! И она со всех ног побежала, боясь, что последняя дверь закроется и она опять все пропустит. Перед вагончиком, на площадке с лужами и мокрым солнцем, копошились голуби. Кто-то рассыпал семечки, и птицы их торопливо клевали. Маринка, запыхавшись, влетела с разбегу в голубиную компанию и взбежала по ступенькам, за миг до того, как закрылась дверь.

Птичья стая, возмущенно булькая и скрипя крыльями, тяжело поднялась над кустами.

Голубиный переполох привлек внимание Михаила. Птичья стая с тяжелым клекотом поднялась над деревьями, покружила немного и снова опустилась вниз.

Миха нахмурил белые брови. Мысли под фуражкой теснились самые мрачные. Он специально выбрал дорогу подлиней, чтобы подумать. Влип Колька-сосед. Как помочь?

Разговор с директрисой школы не только не принес результатов, но, похоже, окончательно испортил дело.

– Надо спасать ребенка, – проникновенно говорила Константа, – если сейчас не применить жестких мер, все, что угодно, может случиться. – Вы думаете, – Михе льстило, что теперь она обращалась к нему на «вы» и говорила на равных, а всего четыре года назад отчитывала за поведение, обещая кары небесные, – вы думаете, легко было собрать документы? Это же машина! Маховик. Я уже давно пытаюсь, но только сейчас получила ответ. Спецучилище, ничего страшного. Это же не тюрьма. Вы сами знаете, какое у мальчика положение. Эти… маргиналы, – она выплюнула слово. – Короче. Вопрос решен на высшем уровне. РОНО, комитет опеки. Только, прошу: строго между нами…

Что делать? Знает Миха это спецучилище. Не тюрьма, но прямая дорога. Эх, Колька…

Он брел по аллейке, машинально отмечая взглядом редких людей, галок, маленький, словно игрушечный, трамвай, который вынырнул из-за деревьев…

Полицейский затормозил. Трамвайчик показался вновь, а Миша стоял, как вкопанный, и смотрел вытаращенными глазами. Вагон прошел близко, покрасовавшись цветастым боком. Если бы прохожие были в тот момент на аллейке, то поразились бы удивительным переменам в молодом полицейском.

Брови его поползли вверх, губы расплылись в широкой улыбке.

– Йо-хо-хо! – вдруг заорал он и подпрыгнул высоко вверх.

– Йо-хоо! – повторил он и, с места набирая скорость, огромными прыжками бросился к выходу из парка.

…Долговязый полицейский несся по улице впереди Ильнары. Фуражку он держал в руке, иначе та давно бы слетела от невероятных скачков.

Девушка ускорила бег, чтоб рассмотреть его поближе, но не тут-то было. Гигантские прыжки полицейского оказались намного резвее.

Она вернулась к тренировке. Вдох-выдох. Правая нога. Левая. Бег для нее был чем-то вроде медитации. Она следила за ритмом, то ускоряясь, то переходя на трусцу.

Обычно, погружаясь в это состояние, она начинала замечать странные вещи. Вот старушка идет впереди. У левого виска будто пчелы роятся – так выглядит головная боль для Ильнары. Обогнала. А вот женщина с коляской, под глазами круги, видно, что мало спит. Поравнялась с коляской, и закололо под языком, справа. Теперь понятно: у малыша зубки режутся, вот он и кричит, маме спать мешает.

Вдох-выдох. Правая-левая. Полицейский свернул. Еще чуть – и заскрипел бы на повороте, как автогонщик в боевике. Ильнара увидела его лицо – красное, с пухлыми губами, в обрамлении молочного цвета кудряшек. Картинка возникла нежданно, как приходили другие видения: яркий костер в ночи и люди по разные стороны пламени. С одной стороны – туземцы в раскрашенных масках, с другой – старая женщина и малыш у нее за спиной. Кроха совсем. Белый, как молоко.