Читать книгу "Город, которого нет"

Парень потер лоб и бросился дальше. Ильнара тряхнула головой, и видение пропало.

Вдох-выдох. Улица. Перекресток. Невелик городок. Она бежала, уже понимая, что не успеть ей за час вернуться домой. Отец… а что, собственно, он ей теперь сделает? Она почти замужняя. Вспомнился жирный боров-жених, и такая тоска накатила!

Но она уже сворачивала во двор пятиэтажки. Обогнула сирую песочницу, где валялся забытый кем-то совок, пробежала мимо скамейки с укутанным в плед мальчиком, дальше, в конец двора, за которым начинался пустырь, и стояла на краю оврага старая липа.

Какое-то время она бежала на месте. Остановилась, делая руками круги, разминаясь и чувствуя себя страшно глупо. И пусть! Не глупее, чем выходить замуж за индюка! Поднялась на цыпочки. Рука в перчатке скользнула в дупло.

Чего ей ждать? Подарка от бабушки? Письма, в котором расскажут, как ей дальше жить? Волшебной палочки, которая превратит жениха в вонючего скунса? Она не знала. Вздохнув, сунула руку поглубже и зашарила в дупле.

Нельзя сказать, что она ничего не нашла. Рука в перчатке стала рыжей и мокрой, вымазавшись в гнили. Безглазая голова куклы, пустая бутылка и мумифицированная конфета стали ее добычей.

А чего ты хотела?! – говорила себе Ильнара, яростно вытирая руки. В досаде содрала перчатки и бросила на землю. В висках и груди колотило так сильно, что казалось, сейчас сердце выпрыгнет через уши. Хотелось орать. Стукнуть несчастную липу. Бежать. Быстро, пока не упадет без сил. Зачем был этот сон?

Горячая волна захлестнула девушку. Как несколько лет назад, когда ударил ее отец. В тот день она впервые почувствовала эту силу, жаркую и яростную. Так обожгло гневом, что казалось, выгорит все внутри, если она не даст пламени выход. Дверью хлопнула, вылетела из подъезда.

А во дворе – собачья свадьба, с десяток шавок, мелких и побольше, вокруг рыжей лайки хороводы водят. В стае дворняги все смелые. Увидели Ильнару, залаяли на разные голоса, наскакивают. А главный, вожак, рыжий, с перебитым хвостом, на нее двинулся, зубы желтые скалит – надо же показать, кто тут самый крутой.

Ильнаре тогда двенадцать было, девчонка совсем. И всю жизнь собак боялась. А тут – даже обрадовалась. Сжала кулак. Представила мысленно камень в руке: тяжелый, горячий, как уголь. Почувствовала даже, что он ей ладонь жжет.

Псы притормозили. Рычали, вперед не двигались. Тявкали, будто друг друга подбадривая. У вожака десны дрожат, на передние лапы припал, еще немного – и бросится. А Ильнара чувствовала, как растет, пульсирует, нагреваясь, мысленный камень у нее в кулаке. Как становится он огромный, и в нем – весь ее гнев, вся обида и сила.

Подняла она руку и вперед пошла. Сама себя со стороны услышала, голос ровный, на одной ноте, аж звенит:

– Я тебя сейчас сама покусаю, – сказала и удивилась.

И медленно стала кулак разжимать, чувствуя, как то, яростное и красное, что внутри, будто пружина отпущенная, разжимается, и на собак падает.

Тут лаечка как взвилась! Залаяла, задорно и звонко, мол, ребята, побежали гулять! И псы с облегчением, сделав вид, что только того и ждали, развернулись и потрусили со двора прочь. И вожак впереди. Только хвост перебитый между лап оказался.

А Ильнара стояла и даже немножко жалела, что все быстро закончилось. А когда обернулась, увидела, что отец наблюдает за ней из окна. С той поры он больше ее ни разу не тронул.

А сейчас – на кого вылить обиду и боль? Она так надеялась. Зачем бабушка морочила ей голову?! Некому было ответить. Она наклонилась поднять перчатки: отец строго следил за сохранностью вещей. Потом младшей сестре отдаст. Экономия.

Перчаток не было.

Прочь от Ильнары, с перчатками в зубах, бешено виляя хвостом, неслась по двору кривоногая такса.

…Такса бежала прямо к Сережке, улыбаясь во все зубы. Это ерунда, что звери не улыбаются. Еще как! Из пасти ее торчали грязные лоскуты, но не это главное. Она бежала к нему! Нашла его, замечательная, чудная, косолапая собака-почтальон. Значит, он ей тоже понравился! И, если попытаться уговорить маму…

Собака забежала под скамейку, Сережа едва успел протянуть руку, чтоб коснуться коричневой шерсти, под которой бугрились неслабые мускулы. Но такса тут же вылетела обратно. С развевающимися по ветру ушами стала нарезать круги по площадке, и только сейчас Сережа заметил, что за ней бежит взрослая и очень сердитая девочка в красном спортивном костюме.

– Ты!.. собака! – кричала она. – Отдай сейчас же!

Такса на секунду притормозила, а потом рванула через двор, к арке.

– Не надо! – крикнул Сережа. Он страшно испугался, что злющая девочка прогонит собаку, и та уже не вернется.

Девчонка обернулась и увидела Сережу. Ее глаза сверкали, когда она шла к нему.

– Твоя собака? – процедила она.

– Моя, – сказал Сережа.

Теперь он был окончательно уверен: эта собака должна быть с ним, и никакие аллергии не заставят его отступить:

– Что ты разоралась? Не пугай ее. Она еще маленькая.

Почему он так решил? Не важно. Сережа теперь будет защищать ее от всех. Даже от старших и очень сердитых девчонок.

– Немедленно. Слышишь – сейчас же! – сказала девчонка, – иди и забери у нее мои перчатки!

– Не могу, – смутился Сережа.

Он не за себя смутился, а за то, что он знал, как будет дальше: сейчас придется объяснять, что он не может ходить, а когда девчонка это поймет, ей станет стыдно, и она начнет, извиняясь, отводить глаза, как родители.

А Сережка, как назло, попросил папу забрать коляску, пока он читает на улице. Потому что он имеет право сидеть на скамейке, как нормальные люди, без инвалидного кресла. На крайний случай, есть мобильник…

– Я сказала, встань и забери у нее перчатки! – Сереже показалось, что девочка его даже не слышит. – Почему все думают, что надо мной можно издеваться?! Что можно делать все, что угодно, а я в ответ и не пикну?

Щеки горели у этой странной девчонки, в глазах был огонь, а кулаки сжались так, что Сережка видел побелевшие костяшки пальцев. Ему стало страшно: показалось, еще секунда, и она его ударит. Краем глаза он заметил, что такса уселась на приличном расстоянии и терпеливо ждет, чем кончится заварушка.

– Встань, я сказала, – повторила девчонка.

Она сказала это очень тихо, но у Сережи заломило в ушах. Он почувствовал, как пылает лоб и колотится сердце. Если бы можно было встать, он бы назло мерзкой девчонке отогнал таксу подальше, или приказал ей проглотить дурацкие перчатки! Он открыл рот, чтоб объяснить, почему не может выполнить приказ, но она оборвала его, резко, как хлестнула:

– Встать!

Алая волна накрыла Сережу. Черт возьми! Почему его не слушают! Встать тебе? На, получи! Он изо всей силы уперся руками в скамейку. Он знал, предчувствовал зубодробительный лед, который сейчас рванется ему навстречу, но был страшно зол: на девчонку, на глупые ноги, на все аллергии мира, и, тысяча чертей, на самого себя! Он напряг мышцы. Как он сейчас хряпнется!

Распрямил руки и бросил тело вперед.

Мир предстал в неожиданном ракурсе: гораздо выше, чем со скамейки. Он стоял. Алая волна подхватила его и не отпускала. Плед упал, но нелепые ноги в трико – держали. Он изумленно обводил взглядом двор, пошатываясь, раскинув руки, как канатоходец.

До девчонки, кажется, дошло. Она смотрела на его нелепую позу, глаза широко раскрылись, и, хотя пламя по-прежнему пылало в них, но было уже – другое.

– Иди, – попросила она мягко. – Пожалуйста, – и протянула руку.

Алая волна мягко подталкивала, уговаривая: не бойся. Сережа изумленно оперся о девчоночью руку. Он забыл, как это: сделать шаг. И тогда, не зная как быть, он повторил мысленно то, что сказала девчонка: иди. Пожалуйста.

И сделал.

Шаг.

Второй.

И вот тут, на третьем, он хряпнулся! Но чьи-то руки его подхватили, оказалось, папины. Он увидел из окна, что происходит, и прибежал.

Началось светопреставление: появилась мама, какие-то соседи, все что-то говорили, обнимали, хлопали по плечу, папа жал руку девчонки в красном костюме, кланяясь, как японец, и было странно и неловко видеть его мокрые глаза.

Такса носилась вокруг, и окончательно стало ясно, что это его, Сережина, собака, никаких возражений, а с мамой все уладилось само собой.

Девчонка, он даже имени ее не знал, растеряно улыбалась и отказывалась зайти в гости. Алая волна оказалась теплой, и он чувствовал, будет держать, пока он не вспомнит, как это – ходить, а потом уже – бегать.

И, конечно, все сразу забыли про перчатки. Да какие тут, к черту, перчатки! Глядя на таксу, окончательно потерявшись среди всей этой круговерти, Сережа вспомнил вдруг, с чего начался этот странный волшебный день.

– Это тебе, – он протянул девочке билет. – Я не знаю, – ответил он на незаданный вопрос. – Но, мне кажется, тебе нужнее.

Девочка взяла радужную картонку, и Сережа увидел, как желтый билетик меняет цвет, наливаясь ярко-алым.

– Пока! – сказал он девчонке.

– Пока, – улыбнулась она и пошла со двора прочь.

Уже темнело, он чувствовал себя очень уставшим. Папа подхватил его и понес в дом. У подъезда Сережа обернулся и увидел в полукружие арки, как девчонка легко запрыгнула на подножку припозднившегося трамвая.

…Маринка очень обрадовалась, когда в паровозик вошла девушка. До этого был мальчик и уже вышел. Она против мальчишек ничего не имеет, но все-таки девочки – это намного интереснее, правда?

Маринка уже освоилась, хотя вначале перепугалась, когда поняла, что в вагончике нет ни Анны Аркадьевны, ни ребят, а только взрослый мальчик на оранжевом кресле, который совсем не разговаривал, а рисовал всю дорогу, глядя в окно.

Ей испугаться бы, но уж очень чудным был внутри паровозик! Сидений семь, и каждое своего цвета. Она села на голубое и прилипла к окну. Если ей повезло, что она одна попала на аттракцион, надо все-все увидеть!

Вагончик сперва катал их по парку, вокруг площадки с голубями, и по аллейкам, а потом, нырнув в гущу деревьев у ограды, выкинул такой фокус, Маринка аж взвизгнула.

Кааа-к подпрыгнул да и взлетел! Прямо в небо. А парень-художник даже внимания не обратил, как она его ни тормошила. Только улыбался. Мальчишки. С ними и не поговоришь по-человечески.

Летающий вагончик покружил над парком, и она увидела город, весь и сразу. Маленькие прямоугольные домики, деревья, человечков и чертово колесо, похожее на велосипедное, со спицами. А вагончик поднялся выше, над облаками. Там уже города не было видно, и Маринка стала смотреть, что внутри.

Вот и Ильнаре она сейчас все покажет. Место должно быть такого же цвета, как билет. У Маринки – голубое. А у Ильнары какой билет? Значит, красное. И у каждого кресла обязательно нужные вещи лежат.

У мальчика-художника оранжевый мешок был, с красками и кистями. Только он вышел уже, в очень красивом месте, где на холме стояла башня, в которой богу молятся, с золотым куполом и крестиком наверху. Его встретил дяденька в черном платье, с длинными волосами и бородой, как его, папушка?

– Батюшка? – засмеялась Ильнара.

– Ну да, – подтвердила Маринка.

А внизу речка текла, тоже красивая. И большие буквы висели, Маринка читать не умеет, ей мальчик прочел. Сейчас она вспомнит.

– Требуются лестораторы, – сказала Маринка.

– Рестораторы? – удивилась Ильнара, – повара, что ли?

– Нет, которые испорченные картины перерисовывают, – нахмурилась Маринка.

Надо же, такая большая, а про лестораторов не знает.

– А, реставраторы, – улыбнулась Ильнара.

У Ильнары под сиденьем нашелся настоящий докторский чемоданчик, с кучей железок и пузырьков. Она как открыла, так и ахнула. И книжка, толстая и без картинок. Ей Ильнара еще больше обрадовалась! Вот смешная! Без картинок, а она улыбается!

Вот у Маринки в чемоданчике самое необходимое: коробка конфет и голубые балетные туфельки. Она будет танцевать! И поняла совершенно точно: больше ничего плохого не будет.

Трамвайчик все ехал, потом летел. Маринка решила, что Ильнара – настоящий доктор, и она, когда вырастет, тоже станет врачом. Если не передумает.

Потом задремала, но вдруг проснулась. И поняла, что ей выходить.

Было немного страшно, но голубая дверь уже открылась, запахло летом и свежей травой. Она сошла по ступенькам, держа чемоданчик. Ильнара ей помахала. Ветер был теплым и соленым на вкус.

Маринка пока не видела никого и на секунду испугалась, но услышала журчанье воды и обернулась.

Вода лилась из шланга, а цветы, оранжевые и синие, она таких раньше не видела, тянули к дождику лепестки.

Поливала тетенька. Красивая, словно принцесса. Даже лучше – как Анна Аркадьевна. Потому что добрая, это сразу понятно. С принцессами часто не разберешь, хорошие они или злые. Эта – добрая, точно. У злючки ни за что такие цветы бы не выросли. Нарядные клумбы тянулись вдоль дорожки к зеленому домику.

Светловолосая женщина тоже увидела Маринку. Серые глаза ее округлились. Она выронила шланг и взмахнула рукой, будто снимая с глаз паутину.

И бросилась навстречу.

– Мама, – сказала Маринка и зарылась лицом в шуршащую юбку.

Вагончик тихо зазвенел на прощанье.

Ильнара наблюдала в окно, как идут к дому женщина и ребенок. Трамвайчик звякнул и набрал высоту. Цветные домики с черепичной крышей, пышные сады, пенная кромка прибоя вдоль берега отдалялись, таяли в дымке, пока совсем не пропали из виду.

Ильнара смотрела, теребя жемчужину на цепочке, и ни о чем не жалела.

Она вернется. Когда придет время. А сейчас ее ждут. Она чувствовала, что именно ее. Интуиция? Теперь она в нее верит.

И не то чтоб не удивилась, скорей, обрадовалась, когда в открытую дверь пахнуло жарко и пряно, и улыбчивые женщины в сари с родинками меж бровей вышли навстречу.

Бесконечно высокое небо. Горные макушки спрятались в облаках. Тибет? – подумала Ильнара. Может быть…

Она махнула на прощанье вагончику и почти не удивилась, когда тот, звеня, растаял в горячем воздухе.

…Где-то в переулке звякнул трамвай. На улице было скользко и пусто. Коля смотрел под ноги, чтоб не грохнуться.

– Ты знаешь, что такое «белая ворона»? – спросил Миха.

– Ну, – буркнул он. – Там, смотрят косо, может, обзывают… – предположил Колька. Он не понимал, к чему клонит друг.

– Да хоть горшком назови, только в печку не ставь, – засмеялся Миха.

Под фонарем его странное лицо, с широким носом и пухлыми губами было хорошо видно. Белые волосы курчавились, и Колька вспомнил вдруг картинку из учебника биологии: вот если Миху покрасить в черный цвет… Настоящая негроидная раса.

– Обзывают – это фигня, махнул рукой тот. – Я тебе одну штуку хочу отдать, – он вытащил из кармана какую-то побрякушку.

Колька взял и при свете фонаря увидел странную подвеску: на шершавой веревке болтались семь грубых деревянных бусин, покрашенных в радужные цвета – от красного до фиолетового.

– Спасибо, – он повертел в руках подвеску, – это что за народное творчество?

– Именно, что народное, – улыбнулся Миха. – Представляешь, когда-то я был такой мелкий, что этот браслет болтался у меня на руке… Нгаалибоо, – добавил он непонятное слово.

– Что? – переспросил Колька.

– Это мальчик. Нгаалибоо. Пока ты так мал, что не можешь матери принести воды, ты просто – нгаалибоо. У тебя имени нету.

– Где это такая фигня? – прищурился Колька.

– Далеко… ну, скажем… в Африке. А еще там другая фигня есть: если ребенок рождается альбиносом, его можно продать. И даже не целиком. Кому голову, кому – руку. Кучу бабок срубить можно: местные колдуны разберут на запчасти и наварят волшебных зелий…

– Фигасе, бизнес, – оторопел Колька, – а родители? полиция?

Белоголовый полицейский усмехнулся.

– Полиция, конечно. Если успеет. А если нет… я помню, представляешь? – круглые глаза его блестели. – Не должен бы, мелкий совсем был, а – помню. Человек. Огромный! Улыбается, протягивает мне дудочку. Я ручонки тяну, чтобы взять, но выбегает бабка и кричит, его прогоняет… Он поворачивается, а в другой руке – нож. Еще люди с факелами… бабка тащит меня по зарослям, из деревни прочь… Пустую дорогу помню, мы стоим и ждем… на руке у меня это, – он кивнул на браслет.

– А дальше? – нахмурился Колька. – И я что-то не понял, ты серьезно сейчас?

– Забрали. Серьезно. Поймешь, – улыбнулся Миха. – Скоро.

Трамвай звенел где-то близко. Кольке было не до него. Не спятил ли, часом, сосед? Он открыл было рот, но Миха сказал торопливо:

– Запомни, Колян: если где-то не нужен – значит, в другом месте просто необходим! Точняк. Оно обязательно есть, это место. Только твое. Отойди-ка, – он дернул Колю за рукав.

Звон стал сильнее, и Колька с раззявленным ртом наблюдал, как прямо перед ними на рельсах, будто соткавшись из весенней ночи, возникает трамвай: разноцветный, с переливами огней. Одна из дверей, синяя, открылась.

– Твой, – улыбнулся Миха. – Успели! – Он показал на побрякушку: – весь дом перевернул, забыл, куда спрятал. У Саныча в коробке с медалями нашел, прикинь? Ладно. Давай прощаться, – и кинул широкую ладонь в Колькину руку.

Колька медлил. Чувствовал, что сейчас, в этот самый момент, происходит то, что повернет поток его жизни, унесет к берегам неизвестно каким. То, чего быть на самом деле не может.

– Ну, что ты? Решай, – сказал Миха.

Колька кивнул. Они обнялись.

– А… ты? – спросил он, становясь на подножку.

– Одного раза достаточно, – улыбнулся Миха.

Двери закрылись. Колька сел к окну, провожая сонные дома с редкими крапинами не спящих окон, абрисы деревьев и чертово колесо. Было ли страшно? А как же! Страшно, азартно и даже немного щекотно от предвкушения. Одно он знал абсолютно точно.

Он едет к морю.

Дочь самурая

Возьми себя в руки,

Дочь самурая.

Александр Васильев

В понедельник Витек поссорился с Юлькой. Я об этом, конечно, не знала, поскольку честно проспала и не пошла в школу. Но уроки решила сделать. Поэтому спустилась этажом ниже, узнать домашнее задание.

Витька молча меня в квартиру впустил. Мы с ним с детского сада соседствуем. Вечно наши мамы нас туда-сюда гоняют: то журнал отнеси, то портновский метр, то еще что-нибудь. Так что я его прямо спросила:

– Ты что мрачный такой?

Оказалось, с Юлькой они поругались. У них любовь уже год, с восьмого класса, с тех пор, как Юлька у нас появилась. Они откуда-то с Урала, чуть ли не от Тунгусского метеорита переехали.

Мы все и дружим: я, Толик с Наташей, Серега и эта парочка. Вместе весело, особенно, когда эти двое в ладу. Вик с Юлькой почти не ссорятся. Такой уж она человек. Невозможно ее обидеть. Настоящее солнышко. И смеется, как колокольчик.

А тут что-то на нее нашло: нервная вся, плачет, ругается без причины. Ну, Витька и выступил в том смысле, что у девушек бывают такие дни, когда с ними лучше не спорить.

Юлька покраснела, взглядом его обожгла и свалила. А теперь мобильник отключен, а по домашнему телефону бабушка трубку берет. Она глухая, разговаривать бесполезно. Только и твердит, что Юля спит.

– Сутки она спит, что ли? – беспокоился Витька.

– Это она правильно, – ответила я. – Я тоже так делаю. В любых непонятных ситуациях ложись спать. Есть такая картинка, там еще сова с будильником, помнишь?

– У меня другая картинка с совой. Там вместо «ложись спать» – «эволюционируй», – заметил Вик.

– Тоже вариант. Как раз для тебя. Эволюционируй прямо завтра. Извинись, и все дела. Хотя балбес ты, конечно. Язык – твой враг.

– Что я, не прав?! – возмутился Витя. – Чего она психует?

Представить психующей ясноглазую Юльку было сложно.

– А если и прав, тогда тем более надо было молчать в тряпочку!

И тут, словно в подтверждение моих слов, с ослепительным «пых» погасла лампочка в настольном светильнике.

– Елкин дуб! – выругался Витька. – Сейчас у мамы в ящике новую поищу.

Я тоже увязалась. Еще бы! В комнате Витиной мамы всегда было интересно. Она работала художником по костюмам, и каких только странных нарядов ей не заказывали.

Как обычно, тут был дикий беспорядок: распахнутое брюхо шкафа с вешалками, на которых теснились туники и кринолины. Пара выдвинутых ящиков с цветными лоскутами, портновским мелом и прочими полезными в хозяйстве штуками.

Огромный стол со швейной машинкой, коробкой с красками, рулонами тесьмы, натянутым на раму холстом, кучей булавок на магните, гигантскими ножницами с зазубренными краями, чашкой с недопитым чаем, настольным зеркалом, крючками, пуговицами, песочными часами и кучей других вещей.

А в углу стоял манекен без лица, с круглой гладкой головой. Обычно по лоскутам, накинутым на него, можно было долго догадываться, над чем именно работает Витькина мама.

Но сегодня вопросы отпали: у окна стоял полностью одетый и экипированный самурай, в кимоно, перевязи и с ножнами крест-накрест. Отсутствие лица не делало его менее внушительным. Даже наоборот. Выглядел манекен солидно и жутковато.

Если бы я была такой же талантливой, как Витькина мама, тоже пошла бы в костюмеры. Но рисовать я совершенно не умею. А вот Юлька, наоборот, увлекалась комиксами, рисовала много, и они с Лидией Васильевной, мамой Вити, очень подружились.

Витька полез за лампочкой куда-то в верхний ящик шкафа. Я стояла и таращилась на самурая, как вдруг…

Дзынь! – еще одна лампочка, уже в люстре, лопнула со звоном, рассыпав осколки.

– Да что же это такое? – вопросил Витька и с грохотом спрыгнул со стула.

В комнате потемнело. Осенний уличный свет из-за штор пробивался в комнату еле-еле.

Тынц! С хрустом раскололся надвое цветочный горшок.

Мы переглянулись.

– Полтергейст какой-то, – растеряно сказал Витька.

Я открыла рот, но случилось странное. Вместо того, чтобы сказать «да», на невыносимо низкой ноте выдала:

– Жааа….

– Чего?! – вытаращился Витька.

Медленно и натужно вылезали слова. Не мои.

– Жааалкий трус! – наконец, вытолкнулось из меня. И еще мучительно захотелось подойти и врезать Витьке в ухо.

Словно во сне, когда воздух становится вязким, а движения – медленными, я сделала к нему шаг.

И тут он заорал. Я хотела сказать, что тоже ничего не понимаю, но слова из горла не шли. А Витька орал, даже не глядя в мою сторону, и пальцем показывал в угол.

Я обернулась: манекен в самурайском наряде оторвался от стены и медленно, но верно поплыл к нему.

– А!!!! – завопила я, и хотела было дать деру, но с места сдвинуться не смогла.

Витька схватил первое, что подвернулось – портновские ножницы – и запустил в манекена. Они пролетели полкомнаты, потом, вопреки законам физики, остановились, развернулись острыми зазубренными концами в сторону Витьки, и медленно поплыли обратно.

Пластиковое чучело плыло на нас, безликое и неотвратимое, а я стояла, словно пришпиленная к полу, и не могла сдвинуться с места. Витька заорал нечленораздельное и кинул стул.

Вдруг манекен грохнулся, ножницы брякнулись, а я почувствовала, что могу шевелиться. Выскочила из квартиры на лестницу, бросилась вниз, и бежала, сломя голову.

Моросил дождь. Я затормозила у парадной, когда поняла, что стою в домашних тапочках в луже. Следом выскочил Витька.

– Что это было? – спросили мы хором.

Ответа не было.

Пока не вернулись его родители, сосед торчал у меня. Идти домой один он отказывался. И я его понимаю.

Ночью мне приснился сон.

Будто бы я просыпаюсь, встаю с кровати и подхожу к окну. За окошком синь и луна, я открываю балконную дверь, и как есть, в пижаме со слонами и в тапочках с помпонами, перелезаю через перила, и…

Лечу.

Над двором, минуя старый фонтан, через скверик детского сада.

И ловко так: огибаю деревья и троллейбусные провода, даже успеваю рукой махнуть обалдевшему коту в окне пятиэтажки…

Лечу, чувствую, как морозит щеки ночной воздух, думаю, что не слетели бы шлепанцы, пятки щекочет ветер, и…

Прилетаю на пустырь прямо за нашей школой.

А там – свет от кустов зеленоватый, какой-то нечеловеческий, будто бы плесенью все поросло и светится. И полно наших: Витька тут, Серега с Верой и Юлька – но все какие-то на себя не похожие. В кимоно, в самурайских расшитых нарядах.

Витька в отдалении стоит и одет в белое. И лицо у него растерянное, прям как вчера, когда на него манекен шел.

И тут оказывается, что у моей пижамы отросли длиннющие рукава. А слоны, вместо веселых и мультяшных, стали какими-то сурово-индийскими, с бивнями. И чуть ли ногами по пижаме топочут. А штаны превратились в шаровары с разрезами. И все мое одеяние стало похожим на индийское сари. А в руке у меня почему-то палка. Тяжелая.

Тут я вижу, что у всех наших в руках оружие: мечи, палки, а у Сереги – боевой веер. И начинают они, молча и неохотно, удивленно даже, друг на дружку нападать. Без вдохновения, прямо скажем.

И я тоже. И понимаю, почему без вдохновения: будто в киселе двигаешься, медленно, и тебе собственные руки-ноги не принадлежат.

И тут подплывает ко мне Юлька. Наряд на ней алый, пылающий. И волосы гладко убраны, тоже алой лентой прихвачены. Эффектный наряд. И в руках у нее пусто. Оружия нет. Но при этом она меня вроде как на дуэль вызывает.

Я ей отвечаю:

– Юлек, я не хочу драться. Я спать хочу.

А она мне прямо световой волной по физиономии – бац. Больно! У нее, значит, такое оружие.

Я разозлилась, и палкой своей – бац! – и мимо. Она опять лучами в меня. Я увернулась и еще стукнула. Так вдохновение и нашло. И у остальных ребят так же, я видела: размахались – любо-дорого.

Только Витька не дрался. Он стоял, как пришпиленный, в глупых белых одеждах, с рукавами, как у Пьеро, и смотрел тоскливо.

Очень странный сон.

А на другой день после уроков я к Юльке отправилась. С дипломатической миссией. Ну, и проведать.

Она, действительно, болела: голос хриплый, глаза опухшие. Сидела над альбомом, рисовала. Опять комиксы. Все большеглазые, с кукольными губами. И чем-то на Юльку похожие.

– А Витькина мама самурая заканчивает, – невпопад сказала я, чтобы с чего-то начать. – У него наряд очень на этот похож, – и ткнула пальцем в Юлькину анимашку.

Она глянула мрачно и не ответила.

Да, неудачный вышел заход. Балда я. Теперь Юлька знает, что я к Витьке заходила, и думает, что мы ей косточки перемывали.

Но меня уже несло. Я стала рассказывать, что вчера у Витьки случилось. Как лампочки перегорели, и манекен на него падал.

Мы потом с ним вечером, пока у меня дома сидели, решили, что это просто так совпало. И старательно обходили тему летающих ножниц.

Но Юлька опять отреагировала странно. Слушала молча и очень внимательно.

Мне стало казаться, что она вот-вот скажет: ну зачем ты пришла, уходи уже поскорее. Я растерялась и брякнула в лоб:

– Да прости ты уже Витьку!

– Нет, – ответила она резко и жестко.

И тут лампочка у нас над головой – хлоп!

Юлька глянула вверх и полезла в ящик.

– Ого! – сказала я, – вот это запасы.

– Проводка старая, – объяснила она. – Папа из рейса вернется, будет менять. А пока… – и сноровисто лампочку вкрутила.

Короче, провалилась моя дипмиссия.

Юлька стала еще мрачнее, и я решила убраться подобру-поздорову. Но тут позвонили в дверь. Это Витька пришел, с мимозой и апельсинами. Молодец.

Я собралась уходить, чтобы не мешать, но она попросила:

– Останься.

Мы сидели втроем, и потихоньку все наладилось: Юлька заулыбалась, Витька уже смотрел не так пришиблено. Помирились.

Тут Юле мама позвонила, про лекарство напомнила.

Я ей дала аспирин и чувствую: человек носом клюет, спать хочет. Собралась на выход, а она – нет, посидите еще.

– Тебе же спать надо, выздоравливать, – поддержал Витька.

Она не ответила.

И тут вижу я: Юлька не засыпает. Она уже спит. С открытыми глазами!

И в комнате начинается странное. На мне опять дурацкий костюм, а Витька с отвращением оглядывает невесть откуда взявшиеся белые одежды.

Юлька смотрит на меня.

Верней, уже не Юлька. Алый демон возмездия. И говорит:

– Темная сила, выходи драться! – это она мне.

И тут до меня, наконец, доходит: да она же ревнует меня к Витьке! И от нее все это волшебство происходит.

– Юлька! Юленька, ну ты чего, – смеюсь я. – Ты что, с ума сошла? Мы же с Витькой просто соседи. Он же тебя любит! Скажи ей, Вить!

А тот разводит рукавами и мычит что-то злобное. Нечего ему сказать: рот белой лентой залеплен.

– За тобой выбор оружия, – как не слышит меня, твердит свое Юлька-не-Юлька.

– Швабра! – ору я. – С трех шагов! Мозги тебе прочистить!

И в руке у меня швабра оказывается. А у нее, между прочим, – пылающий меч.

И она с этим мечом на меня прет.

Большая у Юльки комната, но и тут развернутся негде. Лампочки трещат, обои рвутся на ленты. Вазочка взлетела, вода на Витьку вылилась, а мимоза спикировала на ковер. Рисунки со стола в воздух поднялись, шуршат, как стая бабочек. Дурдом. Только страшно очень.

Витька-жертва в кресле сидит, двинуться не может. А я не знаю, что делать. Убьет же, меня, дуреха, а потом проснется и реветь будет.

Схватила я швабру, заорала – взлетай! А она как подлетит к потолку – я даже не ожидала. Ну и таланты у нашей художницы во сне открываются. Из кого угодно ходячий комикс сделает.

Во сне.

До меня вдруг дошло!

А Юлька несется ко мне, прямо по воздуху. Я ору ей:

– Юлька, просыпайся! Не спи! Подъем!!!

А она летит, мечом машет и талдычит что-то про справедливую месть.

Витька голову в плечи вжал, ерзает, вырваться хочет. Да где там.

А я… вспомнила!

Как-то Юлька жаловалась. Когда мама ее будит, она сладким голоском говорит «Юленька, проснись. Вставай!» – и это лучше будильника действует!

Я эту интонацию слышала, один раз, когда у них с ночевкой оставалась.

И сказала:

– Юююленька, проснись! Вставай!

Она и очнулась.