Читать книгу "Диагноз ты"

44. Очевидное

– Да кто ты вообще такой? Откуда взялся? – со смесью растерянности и возмущения смотрел на меня Машин отец.

– Мы с Машей познакомились в Москве, – спокойно ответил я. – Но сам я тоже из Новокузнецка.

– Любишь, значит… – выдохнул он, судя по выражению лица, абсолютно мне не поверив. – Ну если любишь, то не станешь позорить её сожительством. Как у нас говорят: любишь – женись! А потом уже забирай к себе…

– Станислав Степанович, мне бы и в голову не пришло приглашать Машу жить к себе до нашей с ней свадьбы. Но есть одно обстоятельство, которое вынудило меня это сделать. Думаю, вы догадываетесь, о чём речь. Маша страдает здесь. Она не может дальше оставаться в этой квартире.

– Да что она там тебе наплела? – раскрасневшись, сжал руку в кулак Станислав Степанович. – Её никто тут не обижает! Хотя в моё время секли бы как сидорову козу за то, как она себя ведёт…

Его отношение к родной дочери приводило меня в бешенство. Но каким-то чудом я умудрялся держать себя в руках и продолжать диалог, внешне оставаясь совершенно невозмутимым.

– Я придерживаюсь другого мнения, – терпеливо возразил я. – Объективно в том, что произошло с Андреем, ваша дочь не виновата. Но Маша буквально съедает себя за случившееся. Это неправильно. Она сейчас очень нуждается в помощи и поддержке близких людей, которую вы ей не оказываете. Я как врач могу рассказать вам, к каким последствиям приводит человека долгое пребывание в состоянии стресса и чувства вины. Если вам хоть немного небезразлично здоровье и дальнейшая жизнь вашей дочери, пересмотрите свои взгляды и перестаньте усугублять ситуацию.

– Мы сами разберёмся, как нам воспитывать нашу дочь, – зарычал мой собеседник. – Кто ты такой, чтобы меня учить?

– Станислав Степанович… Я люблю вашу дочь, – с нажимом повторил я. Удивляясь, как легко произносятся эти слова, и даже ловя себя на некотором удовольствии от их звучания. – И хочу, чтобы Маша была счастлива. Разве у нас с вами не одни цели?

Будущий тесть сдвинул брови, вперив в меня тяжёлый взгляд. Я с нетерпением ждал его ответа. На такую подачу непросто найти что возразить.

– Откуда мне знать, что ты не обманываешь? – в конце концов, сквозь зубы выдал он, прищурив глаза с выцветшими ресницами. – Я тебя первый раз в жизни вижу. Откуда мне знать, что ты не обидишь её?

И я мысленно выдохнул. Значит, не всё потеряно.

– Просто поверьте, – убедительно произнёс я, открыто глядя на него. – Маша всё равно переедет ко мне, дадите вы добро или нет. Она уже взрослая, и вы не сможете удержать её силой. Так зачем мне разговаривать сейчас с вами, если бы я имел плохие намерения? Моя цель – её душевный комфорт.

Отец Маши, поджав губы, молчал. Хмурый и недовольный. Но я чувствовал, что его уверенность в своей правоте пошатнулась. Оставалось чуть-чуть додавить.

– Мы обязательно поженимся, – пообещал я, в который раз за этот разговор поражаясь самому себе. Как быстро я, оказывается, могу принимать такие серьёзные решения. – Только я не хочу, чтобы это была вынужденная мера, понимаете? Я сделаю Маше предложение, как только мы оба будем готовы к такому шагу. Думаю, это произойдёт очень скоро.

Станислав Степанович всё ещё молчал, продолжая хмуриться и тяжело дышать. Скорее всего, он уже понял, что действительно не сможет помешать мне забрать Машу. Она взрослая девочка и имеет полное право сама решать, где ей жить. И лучше бы ему отпустить её с миром. Это же очевидно.

Но почему-то Машин отец упрямился. А я снова объяснял ему очевидное.

– Сейчас Маше необходимо в первую очередь избавиться от тяжёлой обстановки, которая сложилась в вашем доме. Насколько я знаю, не только вы вините дочь в случившемся с Андреем, но и ваши соседи тоже. И знакомые, и друзья. Это слишком большое давление на неё. А она всего лишь хрупкая, ранимая девочка. Вы не думали, что Маша может просто сломаться? И вот тогда это будет уже ваша вина.

– Паспорт покажи, – внезапно потребовал он.

Я сначала удивился, а потом послушно достал из кармана документ и протянул ему.

Станислав Степанович какое-то время внимательно изучал страницы. Посмотрел и прописку, и семейное положение. После чего вернул мне документ.

– Ну смотри мне, Илья Никитин. Обидишь дочку – пеняй на себя.

– Не обижу, – заверил я.

Когда мы вышли с кухни, малышка стояла в прихожей рядом с собранным чемоданом. Натянув рукава кофты на пальцы и заламывая руки, она переводила взволнованный взгляд то на меня, то на своего отца.

– Ну а ты что? Любишь его? – строго спросил Станислав Степанович свою дочь, качнув головой в мою сторону.

Маша растерянно захлопала глазами и сглотнула, испуганно посмотрев на меня.

Повисла неловкая пауза, которая показалась мне вечностью.

Я сам обалдел от того, как напрягся, ожидая Машиного ответа. Словно от него зависела моя жизнь.

– Люблю… – наконец тихо произнесла она, сцепив руки в замок, и тут же вся очаровательно покраснела.

А я заулыбался, как сумасшедший, во все свои тридцать два зуба. Рванул к ней, не в силах себя удержать, и заключил в крепкие объятия. Усилием воли контролируя руки, чтобы не раздавить малышку от переизбытка чувств.

– Ну ладно, не при мне хоть лобызайтесь, – послышалось из-за спины недовольное бурчание Машиного отца. Но в нём уже не было никакой агрессии.

45. Из двух зол

После того как мы сгрузили чемодан и несколько коробок с вещами Маши в багажник, я сразу зашёл в приложение на телефоне и выкупил билеты на самолёт на завтрашнее утро. Потом хотел попросить малышку подождать в машине, чтобы самому подняться и поговорить с Андреем, но в последний момент передумал. Неизвестно, как надолго затянулся бы наш разговор. Не хотел, чтобы Маша осталась одна, мучилась ожиданием, волновалась и изводила себя.

Вместо этого я повёз её в ресторан отметить вкусным обедом начало нашей совместной жизни.

Мы заказали ведро мидий в сливочном соусе и бутылку безалкогольного вина, поскольку я был за рулём, а Маша после того, что с ней случилось, негативно относилась к горячительным напиткам. Но и без них мы оба чувствовали себя пьяными от нашей любви. Смеялись, как дети, дурачились, кормя друг друга соусом с половинок раковин, как с ложек.

Я не помнил, когда последний раз чувствовал себя таким счастливым. Казалось, будто это вообще случилось со мной впервые.

Потом мы поехали домой, и я помогал Маше решить, какие вещи взять с собой в Москву, а какие убрать в шкаф. Но где-то на середине этого действа мы не выдержали и прервались на секс.

А после моя девушка аккуратно распаковала холст с моим портретом и подняла его двумя руками вверх, придирчиво разглядывая.

Я встал сзади за её спиной и тоже залип. Самолюбие невероятно тешил тот факт, что самая настоящая художница посвятила чёрт знает сколько времени, чтобы изобразить мою физиономию на холсте, и сделала это настолько роскошно, что захватывало дух. Но больше всего приводило в восторг знание, что эта художница любит меня.

– Это однозначно лучшая моя работа, – с гордостью изрекла Маша, обернувшись и наградив меня немного смущённым взглядом.

– Ты очень талантлива, – искренне ответил я, забрав у неё полотно и аккуратно поставив его на пол у стены. Показалось, что оно слишком тяжёлое для моей хрупкой девушки.

Теперь мы оба стояли напротив, обнявшись, и любовались на Машину работу.

– Мы можем повесить его на стену? Например, в спальне? – спросила она, повернувшись ко мне, и с надеждой сложила вместе ладони.

– Эм… – На мгновение представил, как это будет выглядеть, и немного растерялся. Но видя, как робкая улыбка начинает стекать с лица малышки, сменяясь чем-то, очень похожим на разочарование, я быстро нашёлся с ответом: – Только при одном условии. Если ты нарисуешь второй такой же портрет. Только уже с тобой. И мы повесим оба полотна рядом.

Маша удивлённо округлила глаза, а потом, хлопнув в ладоши, звонко рассмеялась:

– Илья, ну и как ты это себе представляешь? Я буду писать свой же портрет?

– Уверен, ты справишься. Только представь, как одиноко моей наглой морде будет висеть на стене без твоего прекрасного личика? Я хочу, чтобы мы с тобой всегда и везде были рядом.

Брови малышки сошлись домиком в умилённом выражении, а пухлые губы трогательно приоткрылись.

– Господи, да для тебя я сделаю всё что угодно! – прижав руки к груди, простонала она и бросилась мне на шею, подпрыгнув и обвив ногами за бёдра.

– Взаимно, детка… – прошептал я и поймал эти сладкие губы своим ртом, жадно целуя, мечтая съесть её целиком и полностью. И таким образом понёс в спальню, чтобы завалить спиной на кровать и в который раз за сегодня избавить от лишней одежды.

Я бы мог провести здесь с ней так целую вечность… Прерываясь только на сон и еду.

Уезжать страшно не хотелось, но всё же мне нужно было поговорить с Андреем до того, как мы улетим в Москву.

– Я отлучусь кое-куда. Ненадолго… – кое-как, едва ли не с мясом оторвав себя от малышки, сообщил я ей. – Ты можешь пока начинать рисовать свой портрет.

Маша тут же села на кровати и взволнованно закусила губу. Такая милая, обнажённая, с растрёпанными волосами.

– Куда ты?

– Неважно. Я быстро. Туда и обратно.

– Ты поедешь к Андрею, да?

– Да, – кивнул я. Какой смысл скрывать.

– Ты не расскажешь мне, о чём хочешь с ним поговорить?

– Нет, малыш, не расскажу.

– Почему?

– Будем считать, что это врачебная этика, – тронул я её за кончик носа указательным пальцем и ободряюще улыбнулся. – Я не имею права разглашать конфиденциальные сведения о здоровье пациентов. Ты просто не переживай ни о чём. Хорошо?

– Угу, – судорожно выдохнула она.

Я поднялся с постели, и Маша зарделась, но глаз не отвела.

– Если ты будешь так на меня смотреть, я точно никуда не уйду, – предупредил я, чувствуя, как внутри снова разгорается желание.

Маша расплылась в улыбке и закрыла ладонями лицо.

– Всё-всё, иди!

Я быстро оделся, чтобы не искушать судьбу, и вскоре вышел на улицу, находясь в отличном настроении. А спустя четверть часа был уже снова у Машиного дома.

Стоя на площадке напротив нужной квартиры, впервые за долгое время ощутил нерешительность. Засомневался в правильности своих действий.

Не то чтобы я впервые столкнулся с подобной ситуацией, как врач. Но одно дело, когда пациент сам приходит к тебе и просит помощи, желая узнать твоё мнение. И совсем другое, когда, наоборот, это ты без приглашения заявляешься к нему домой и пытаешься что-то навязать. Это уже совершенно другой уровень ответственности.

Но всё-таки я собирался на это пойти. Ради Маши.

В медицине часто так. Из двух зол ты выбираешь меньшее и надеешься, что всё будет хорошо.

Я очень надеялся.

Занёс руку и нажал на звонок.

Довольно долго никто не открывал, и я уже собирался уходить, когда, наконец, раздался звук проворачиваемого замка. Дверь распахнулась, и из-за неё показался парень в кресле. Худой, сутулый, со спутанными длинными волосами. Но с очень дерзким живым взглядом, которым он вопросительно впился в меня.

– Что вам нужно? – требовательно поинтересовался Андрей.

– Добрый вечер. Меня зовут Илья Никитин, я пришёл по просьбе своего коллеги, вашего лечащего врача, – соврал я, не придумав ничего лучше. – Мы можем поговорить?

Парень равнодушно пожал плечами и отъехал назад, пропуская меня в квартиру. Но всё же казалось, что мне удалось его заинтриговать.

Мы переместились в одну комнату, которая частично была переоборудована для колясочника. Стул у компьютерного стола отсутствовал, возле кровати имелся металлический поручень, а в углу стоял специальный тренажёр для укрепления мышц.

– О чём вы хотели со мной поговорить? – немного нервно поинтересовался Андрей, взглядом указав мне на стул рядом со своей кроватью. На нём лежала целая гора какой-то одежды, судя по всему, несвежей.

Я осторожно переложил все вещи на кровать и сел так, чтобы мы оказались с парнем лицом к лицу. После чего пристально посмотрел ему в глаза.

– Я хотел спросить, Андрей, почему ты перестал бороться?

46. Испытания

Маша

Погрузив наши компактные чемоданы в отсек для ручной клади, мы с Ильёй заняли свои кресла и уже привычным движением переплели наши пальцы. Таким же привычным движением Илья наклонился и оставил нежный поцелуй на тыльной стороне моей ладони. А я, наверное, впервые в своей жизни совершенно не волновалась, находясь в самолёте.

Точнее, не волновалась я только по поводу предстоящего перелёта. Но зато меня терзало кое-что другое.

Илья, после того, как вернулся вчера домой, поговорив с Андреем, неуловимо изменился. Стал ещё более задумчивым и молчаливым. От ответов на вопросы уклонялся и отшучивался, пытаясь заморочить мне голову своими милыми улыбочками, но я душой чувствовала – с ним что-то не так.

И это чувство не прошло до сих пор.

Илья держал меня за руку, но сам будто находился мыслями очень далеко отсюда. Его красивый мужественный профиль вновь приобрёл суровые черты. Я тайком наблюдала за ним, стараясь не привлечь к себе внимание, потому что знала – как только Илья заметит это, сразу же начнёт изображать непринуждённость и безмятежность.

Стюардессы начали свой обычный ритуал перед взлётом, показывая, где находятся туалеты, аварийные выходы и как нужно пользоваться кислородной маской.

Раньше меня это всегда нервировало, но сегодня – совершенно точно всё изменилось.

Единственное, что меня беспокоило, это Илья. И не стала ли я причиной его мрачной задумчивости. Меньше всего на свете мне бы хотелось осложнять ему жизнь. У моего любимого доктора проблем и без того хватало. Умирающий отец, хотя бы…

– Расскажи мне, пожалуйста, как вчера прошёл разговор с Андреем, – предприняла я очередную попытку узнать хоть что-нибудь, привлекая к себе внимание Ильи.

Он повернул ко мне голову и, как я и ожидала, тут же изменился в лице. Глубокая морщинка меж бровями разгладилась, глаза потеплели, а губы тронула мягкая улыбка.

– Малыш, я же говорил тебе, всё хорошо. Андрей будет лечиться, и, я надеюсь, скоро его поставят на ноги.

– А что ты ему сказал?

– Ну какая разница, что я ему сказал. Главное ведь результат? – Илья разговаривал со мной будто с ребёнком, снисходительно-ласковым тоном. От этого казалось, словно он что-то скрывает. Чтобы защитить меня от лишних переживаний. Или у меня уже развилась паранойя…

– Но если у Андрея всё идёт хорошо, почему ты тогда вообще захотел с ним поговорить? – не унималась я. – И почему тогда моя мама утверждала, что он, скорее всего, уже не встанет?

Илья шумно выдохнул, притянул к себе мою ладонь и сжал её чуть сильнее, накрывая сверху другой рукой.

– Малышка, я не хочу рассказывать тебе подробности по нескольким причинам. Во-первых, не имею на это права. Врачебная этика, помнишь? Во-вторых, тебе это не нужно. Не забивай свою прекрасную головушку лишними переживаниями. Я хочу, чтобы ты, наконец, забыла уже о чужих проблемах и радовалась жизни.

– Илья, я знаю, что ты заботишься обо мне, и это так… Я до сих пор не верю, как мне повезло с тобой.

– Да брось.

– Нет, правда. Ты очень нежно относишься ко мне, и я это очень ценю. Но… Я же вижу, что ты о чём-то переживаешь. И мне необходимо знать причину.

– Я ни о чём не переживаю больше, чем обычно, – невозмутимо заверил он, снова снисходительно улыбнувшись. Что меня неприятно задело.

– Тогда расскажи о своих обычных переживаниях?

– Маш, всё хорошо.

– Я абсолютно искренна с тобой и хочу взаимности, Илья.

Любимый выпустил мою ладонь и устало потёр переносицу.

– Хорошо. Я убедил Андрея, что ему нужна операция, от которой он хотел отказаться. Тем самым я взял на себя ответственность за её исход. Поэтому немного подвисаю. Думаю, как ускорить процесс, потому что в его случае многое зависит от времени. И как сделать так, чтобы увеличить шансы на успех.

– То есть, ты имеешь в виду, что есть риск… – Я замолчала, не желая произносить вслух какой бы то ни было негативный сценарий.

– Да, Маша, конечно, есть, – жёстко ответил Илья уже без прежней снисходительности. Наконец, начав разговаривать со мной на равных. Только мне от этого легче не стало. – Поэтому Андрей и не хотел ложиться на операцию. Он боится, что после неё всё может стать ещё хуже. Но без операции шансов полностью восстановить функции опорно-двигательного аппарата у него нет. Поэтому я позволил себе настаивать. И убедил парня, что это оправданный риск.

Я безотчётно прикрыла ладошкой рот, другой рукой обхватив себя за локоть. Чувствуя, как грудная клетка сжимается, словно её заключили в тиски.

Самолёт начал набирать бешеную скорость, разгоняясь по взлётной полосе, но я не придавала этому ни малейшего значения. Думая лишь о том, что… после операции всё может стать ещё хуже.

Господи, если так случится, я ведь не переживу!

Илья нахмурился, наблюдая за моим лицом. Без труда угадав по нему все мои истеричные мысли.

– Вот поэтому я и не хотел тебе рассказывать. Сейчас накрутишь себя. Нельзя так, Маша.

– А как можно, Илья? – тихо спросила я, отвернувшись к иллюминатору и отстранённо наблюдая за проносящимися мимо хлопьями облаков на фоне голубой лазури. – Я не знаю, как можно по-другому.

Он протянул руку и, обняв меня за плечи, привлёк ближе, прижимая к своей груди. Нежно поцеловал в макушку.

– Ты слышала такое, что негативные мысли притягивают негативные события? Лучше думай, что всё будет хорошо, и не сомневайся в этом. Жизнь постоянно подкидывает нам испытания, по-другому не бывает. Но если не верить в себя, не верить в лучший исход, ты вряд ли их пройдёшь.

47. Незавидная участь

Илья

В тишине палаты монотонно пищал кардиомонитор. Я сидел на стуле рядом с медицинской кроватью, на которой лежал мой биологический отец.

Мог ли я подумать ещё недавно, что по доброй воле вернусь сюда, в его медицинский центр, да ещё и буду дежурить у постели, словно мне больше заняться нечем?

Несколько раз спрашивал себя – зачем? Не сошёл ли с ума?

Но внутри поселилось странное чувство спокойствия и даже уверенности в том, что всё делаю правильно. Хоть его природу и чрезвычайно сложно было объяснить.

Морщинистое лицо отца теперь и вовсе приобрело землистый оттенок, а тело настолько высохло, будто с момента нашей последней встречи он пострел ещё на десяток лет.

Я смотрел на него и думал – насколько же хрупка человеческая жизнь.

Неважно, беден ты или богат, перед лицом близкой смерти все равны.

Илларионов был не просто состоятельным человеком, на него ещё и работали одни из лучших врачей столицы. Но даже это его не спасло.

Странно, но за всё то время, что сидел здесь, я ни разу не вспомнил о том, как мой биологический отец со мной поступил. Во мне не осталось ни капли той злости и ненависти, которую я испытывал к нему годами. Всё, что я чувствовал, глядя на него – это жалость.

Я размышлял о том, что не хотел бы закончить свою жизнь так же. В четырёх стенах одинокой больничной палаты. Измученным какой-нибудь страшной болезнью напополам с угрызениями совести.

Мне бы хотелось умереть счастливым. Дома, в своей кровати. В самой глубокой старости. В окружении моих уже взрослых детей, внуков и, возможно, даже правнуков. И чтобы их было много. Очень много. Мне бы хотелось умереть с улыбкой на губах, думая о том, что я не зря прожил свою жизнь.

Старик зашевелился, закашлялся и кое-как поднял тяжёлые веки.

Увидев меня, он весь затрясся. Тонкие сухие губы, и без того бледные, практически побелели.

– Ну тихо-тихо, – нахмурился я, взял с тумбочки стакан с водой и осторожно напоил отца, придерживая за голову. Потом так же осторожно уложил обратно на подушку.

Опухшие глаза старика заслезились.

– Илья… – прохрипел он. – Прости меня, сынок. За всё.

– Простил, – негромко ответил я. Заранее решив, что если он вдруг начнёт просить прощения, то не стану мучить старика.

Жизнь его и так уже наказала. По крайней мере, такая участь казалась мне крайне незавидной. Врагу бы не пожелал.

Я посмотрел историю болезни, лечащий врач Илларионова беспрепятственно мне её выдал. Оказалось, в клинике уже практически все были в курсе, что я наследник босса. И вели себя со мной соответственно, будто старались заполучить расположение. Что меня весьма забавляло.

Так вот, мучился от опухоли Илларионов довольно долго. Последний год обезболивающие ему практически уже не помогали. Удивительно, где он находил силы так долго бороться за жизнь.

– А где Лиза? – спросил старик, едва шевеля губами. Было видно, что каждое слово даётся ему с трудом.

– Лиза очень устала. Она сутками напролёт дежурила у твоей кровати и уже еле держалась на ногах. Я заставил её поехать домой, хотя бы немного отдохнуть. Не переживай, она не одна, с ней моя невеста.

– Это хорошо, – прохрипел старик. – Ты всё правильно сделал. У тебя есть невеста? Расскажи про неё.

Мои губы невольно дрогнули в слабой улыбке, стоило вспомнить о Маше. Под рёбрами завозилась внезапная тоска. Казалось бы – всего пару часов не виделись, а я уже так дико соскучился.

– Её зовут Мария, – ответил я. – Она очень красивая. И добрая.

– Как твоя мама… – выдохнул Илларионов, неудачно хватанув ртом воздух и закашлявшись. – Как бы я хотел увидеть её ещё хотя бы раз… Хоть во сне, – простонал он, наконец, успокоившись. – Как бы хотел попросить прощения за всё…

– Ну, может, скоро и увидишь. – Я почувствовал, как в моём горле какого-то хрена собирается ком.

– Нет, – покачал головой старик. – Это вряд ли. Она ведь наверняка в раю. Ну а я уж точно попаду в ад.

– Прекращай. Ты ведь раскаялся. Значит, не всё потеряно.

– Береги свою невесту, Илья. Не предавай.

– Ни за что.

– И Лизу тоже. Прошу. Хотя бы приглядывай за ней. Одна она пропадёт…

Я долго молчал, из какого-то дурацкого упрямства не желая отвечать. Хотя сам уже давно для себя решил, что Лизу в беде не оставлю. А иначе меня сейчас, скорее всего, здесь и не было бы.

Но, в конце концов, глядя в эти измученные слезящиеся глаза, я всё-таки выдавил из себя:

– Хорошо.

А старик, окончательно выбившись из сил, прикрыл веки. И кажется, снова заснул.

Я просидел рядом ещё с четверть часа, потом решил прогуляться, размять затёкшие мышцы. Заодно зашёл в буфет выпить кофе.

А когда вернулся – в палате отца суетился медицинский персонал. Судя по длинному сигналу кардиомонитора – остановилось сердце.

Я замер у входа, не решаясь войти. А потом и вовсе вернулся в коридор и сел на диван для посетителей. Сжимая изо всех сил виски.

Вскоре из палаты вышел лечащий врач отца. Воротынский. Худощавый мужик средних лет с идеально выбритым продолговатым лицом. Всегда суровый, как сибирская зима. Ни разу не видел, чтобы он улыбался.

Заметив меня, Воротынский подошёл и встал напротив.

– Мои соболезнования, Илья, – хмуро произнёс он.

Я безотчётно кивнул.

Врач развернулся и зашагал дальше по коридору. Я посидел ещё немного, а потом встал и пошёл за ним.

Спустившись вниз, мы взяли в гардеробе нашу верхнюю одежду и вышли из клиники через чёрный ход.

На улице было промозгло. Моросил колючий дождь, дул ледяной ветер.

Я стоял на крыльце в расстёгнутом пальто и без шапки, но на удивление, не замерзал. Мне было жарко.

Воротынский закурил. Предложил мне пачку, и я машинально вытянул из неё сигарету. Вставил в губы. Коллега любезно поднёс зажигалку.

Я сразу сильно затянулся и подавился дымом с непривычки. С тех самых пор, как меня усыновили, не прикасался к сигаретам. Из уважения к приёмным родителям.

Было противно, словно я снова делал это впервые в жизни. Как в детстве.

Чёрт, а ведь технически я только что окончательно осиротел.

Упрямо затянулся снова, и горло начало драть от едкого дыма.

– Нужно сообщить Елизавете Сергеевне. Мне позвонить ей, или ты сам? – спросил Воротынский, глядя куда-то вдаль.

– Я сам, – проскрипел я. В горло будто напихали сухой соломы. Жжёной соломы.

Мой коллега же явно наслаждался табаком. Он смачно затянулся и, выдохнув мощную струю дыма, угрюмо посмотрел на меня.

– Значит, ты теперь будешь рулить клиникой?

– Лиза, – сухо ответил я.

– Ясно. Ну что, как говорится, тушите свет, – хмыкнул Воротынский.

– Что? – не понял я.

– Она же наивная, что ребёнок безобидный. Сожрут её быстро.

Я невольно напрягся.

– Кто?

– Да что думаешь, желающих нет? Их всегда хватает.

Я затянулся ещё раз и выкинул мерзкую сигарету в урну.

– Расскажешь подробнее?

– Нет, Илья, извини. Мне проблемы не нужны. Да я и не знаю ничего толком, так, краем уха слышал, что наследство у дочки Илларионова отожмут. Просто ты парень вроде нормальный, давайте там с сестрой осторожнее.