Читать книгу "Злоречие. Иллюстрированная история"

Парадоксы самоиронии

Самой мягкой формой самонаправленного злоречия, пожалуй, можно считать насмешку.

Издревле известен особый троп контраста под названием миктеризм (от греч. «насмешка», букв. «ноздревое») – ирония, направленная на себя, подтрунивание над собой, сопровождаемое характерной невербаликой: хмыканьем, полуулыбкой, выразительным наклоном головы. «Я, хм, знаменитость!»; «Мы люди великие!»; «Всем известно, человек я очень умный» и т. п. В представлении ораторов древности ироническая самопохвала сопровождалась нарочитым выпусканием воздуха ноздрями – отсюда и происхождение понятия.

Самоирония может выражать неудовлетворенность, тревогу, скрытое указание на моральную травму, а подчас и завуалированное ехидство. Выразительная древнерусская иллюстрация – «Моление Даниила Заточника». Начинающийся традиционным авторским самоунижением текст адресован князю Ярославу Владимировичу как прошение о милости и участии. Автор обыгрывает народные шутки, мирские притчи, типичные бытовые ситуации, используя риторический прием иронического самоотождествления и примеряя на себя разнообразные роли наивного простака. «Я, господине, хоть одеянием и скуден, но разумом обилен; юн возраст имею, а стар смысл во мне. Мыслию бы парил, как орел в воздухе…» Униженное прошение оборачивается скрытым памфлетом, сатирой на существующие порядки, обличением несправедливости.

Ироническое снижение авторского образа находим и в русской демократической сатире, представленной такими произведениями, как «Служба кабаку», «Калязинская челобитная», «Азбука о голом и небогатом человеке», «Послание творительное недругу» и другие. Авторы этих текстов зачастую выводят себя комическими недотепами, выставляют жалкими неудачниками, ничтожными дурачками. Однако самопародирование здесь намеренное – с целью обретения свободы в смехе для критического препарирования действительности, обнажения «изнанки» жизни.

Рассматривая отражение древнерусского смехового мира в демократической сатире, Д.С. Лихачев особо отмечал, что «смех в данном случае направлен не на другое произведение, как в пародиях Нового времени, а на то самое, которое читает или слушает воспринимающий его. Это типичный для средневековья смех над самим собой». Смех не разрушительный, а гармонизирующий и душеспасительный. Здесь нет злоязычия – есть осознание человеческих несовершенств, мирских соблазнов, трагического несоответствия сниженно бытового и возвышенно бытийного.

В светской культуре стратегия самопародирования широко использовалась придворными шутами как «отзеркаливание» нравов, манер, привычек власть имущих и их окружения (подробнее в гл. IX). Порицание и осмеяние себя давали право обличать других. Отчасти то же самое демонстрировало и уподобление властителей шутам – вновь вспомним Всешутейший и Всепьянейший петровские соборы, провозглашение князя Ромодановского «пресветлым царским величеством», самоименование государя «всегдашним рабом и холопом Петрушкой Алексеевым».

Впрочем, здесь важна не только цель самоиронии, но и степень ее рефлексии. Насколько выступающий в комичном виде властитель позволяет другим потешаться над собой? Как тонко указал философ Анри Бергсон, комический персонаж смешон настолько, насколько сам не осознает себя смешным.

Наконец, самовышучивание может быть защитной психологической реакцией в драматических обстоятельствах и трагических ситуациях. Включаются компенсаторные механизмы психики, в том числе самоотстранение посредством смеха. Исполнителями смертных приговоров часто упоминаются нарочитый хохот или смущенное хихиканье идущих на казнь, саркастические реплики, иронические замечания в собственный адрес. Подобное речеповедение – одно из «общих мест» как свидетельских рассказов, так и криминологических описаний.

Поднимаясь на эшафот, Томас Мор попросил помощника палача подать ему руку, добавив, что вниз он уже спустится без его помощи. Перед самой казнью Мор обратился к палачу со словами: «Подожди, дай мне высвободить бороду – ее не обязательно рубить, она не совершала государственной измены».

Английский путешественник и государственный деятель Уолтер Рэли, взглянув на палаческий топор, весело воскликнул: «Это лекарство – снадобье острое! Но лечит от всех болезней!»

Тони Жоанно «Камиль Демулен и Жорж-Жак Дантон перед казнью», пер. пол. XIX в., раскрашенная гравюра

Французский революционер Жорж Дантон отреагировал на запрет палача обняться на прощание с соратником Эро де Сешелем громогласным хохотом и черной шуткой: «Кто запретит нашим головам поцеловаться через несколько минут в корзине?» Затем Дантон повелительно-вкрадчиво произнес в сторону палача: «Не забудь показать мою голову народу – такие головы не всякий день удается видеть».

Шутили и каламбурили о своей персоне не только выдающиеся исторические деятели, но и заурядные преступники – ничем не прославившиеся, кроме своих злодеяний. Вот несколько образчиков из посмертных речей прошлого века.

«Как вам такой газетный заголовок: Френч Фрай, Картошка фри?» – иронически обыграл свою фамилию Джеймс Френч, подходя к электрическому стулу.

«Я бы лучше порыбачил», – весело заметил Джимми Гласс, следуя к месту казни.

«Хотел бы поблагодарить мою семью за любовь и заботу. А весь остальной мир может поцеловать меня в задницу», – грубо пошутил Джонни Фрэнк Гаррет Старший перед введением смертельной инъекции.

«Я не получил мои витые спагетти, принесли просто спагетти. Хочу, чтобы пресса об этом знала», – заявил журналистам Томас Грассо перед той же процедурой.

Подобные высказывания – причудливый сплав отчаянной бравады, маскировки страха, переживания стыда, предвкушения скорого освобождения от пережитых мук. Это разновидность т. н. юмора висельника (нем. Galgenhumor; фр. rire jaune – букв. «желтый смех»; итал. risata verde – букв. «зеленый смех») – яркие остроты в стрессовых обстоятельствах, опасных ситуациях. В эссе «Юмор» Фрейд объяснял их следующим образом: «Эго отказывается мучиться из-за реальности, чтобы позволить себе быть вынужденным страдать. Оно настаивает, что травматические эпизоды внешнего мира не могут повлиять на него; оно фактически показывает, что такие травмы не более чем возможности достичь удовольствия».

С чрезмерной самоиронией отчасти связана гелотофилия (греч. gelos – смех) – склонность становиться объектом насмешки. Гелотофилы активно ищут поводы либо сами специально создают ситуации для своего осмеяния и вышучивания. Любят рассказывать о собственных ошибках и конфузах. Охотно делятся случаями, в которых они выглядели комично или вели себя нелепо. Осмеяние не только их не смущает – напротив, радует и доставляет удовольствие.

Гелотофилы считают себя здравомыслящими и, главное, самокритичными людьми, в то время как окружающие зачастую расценивают их поведение как раздражающее дурачество, глупое шутовство. А психологи усматривают здесь целый спектр возможных отклонений – от низкой самооценки до болезненного нарциссизма. Целенаправленное научное изучение этого феномена началось с 2000-х годов наряду с противоположным явлением – гелотофобией (гл. IX).

Национальные комплексы

В завершение этой краткой главы обратим внимание на национальную специфичность аутоагрессии. Так, самообвинение рассматривается лингвокультурологами как одна из традиционных английских характеристик наряду с самоуничижением (self-deprecation).

«По своей натуре англичане не более скромные, чем остальные народы, но у нас есть строгие правила проявления скромности, включая запрет на хвастовство и любую другую форму собственной значимости, а также правила, настоятельно предписывающие самоосуждение и самоиронию, – рассуждает по этому поводу известный британский антрополог Кейт Фокс. – Та скромность, которую мы демонстрируем, зачастую фальшива, или, если выразиться помягче, иронична. Наше знаменитое самоосуждение – это форма иронии, произнесение высказываний, по смыслу прямо противоположных тому пониманию, которого хотим добиться от людей, или содержащих намеренное преуменьшение. Это своего рода код: все знают, что самоосуждение, возможно, имеет смысл, прямо противоположный сказанному, или содержит сильное преуменьшение, и восхищаются как достижениями или способностями говорящего, так и его нежеланием трубить об этом».

Обри Бердсли «Карикатура на самого себя», 1892, бумага, акварель, чернила

Еще одна англоязычная этикетная стратегия – взятие вины на себя («It’s my fault»). Этот словесный ход имеет инверсивную логику: оппоненту ничего не остается, как признать также и свою вину. Всего одна фраза превращает конфронтацию в комплиментарность, взаимное расшаркивание.

Совсем иное – моральное «самобитье» в русской лингвокультуре, что было уже показано на материале творчества Достоевского. Публицист и литературный критик позапрошлого века Михаил Катков называл самобичевание «одной из исконных русских болезней» и нашим «тайным врагом». Эту идею иллюстрирует многочисленными литературными примерами американский русист Дениэл Ранкур-Леферье в книге «Рабская душа России: Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания» (1995).

Среди «избранных персонажей-мазохистов» у Ранкура-Леферье герои не только Достоевского, но и Тургенева, Лескова, Успенского, Льва Толстого. Ученый усматривает кенотическое самоуничижение в поведении купца из толстовского рассказа «Бог видит правду, да не скоро скажет», самоповреждающих поступках персонажей «Истории одного города» Салтыкова-Щедрина, самоиздевках лирического героя «Облака в штанах» Маяковского… Аналогичные изыскания – в трудах других славистов. Маргарет Циолковски описывает кенотизм персонажей Тургенева. Томас Зайфрид анализирует садомазохизм и аутоагрессию героев Платонова. Катерина Кларк исследует самонападки героев соцреалистических романов периода культа личности.

* * *

Олдос Хаксли в романе «О дивный новый мир» дает неплохой совет читателю: «Затяжное самогрызенье, по согласному мнению всех моралистов, является занятием самым нежелательным. Поступив скверно, раскайся, загладь, насколько можешь, вину и нацель себя на то, чтобы в следующий раз поступить лучше. Ни в коем случае не предавайся нескончаемой скорби над своим грехом. Барахтанье в дерьме – не лучший способ очищения».

Глава VII
У страха слова велики. Угроза и шантаж

Угрозы – оружие тех, кто сам под угрозой.

Джованни Бокаччо

 
Храбрится буян, угрожая,
Но тщетно его хвастовство,
И, кроме свирепого лая,
Не жди от него ничего.
 

Роберт Бернс

Страх опасности всегда страшнее опасности наступившей, и ожидание зла в десять тысяч раз хуже самого зла.

Даниэль Дефо

Артемизия Джентилески «Сусанна и старцы», 1610, холст, масло

Юная красавица купалась обнаженной у себя в саду. Два похотливых старика день за днем приходили в сад, чтобы подглядывать за прелестницей, разжигая свою похоть. Однажды они не выдержали и подступили к девушке с откровенными домогательствами, в случае отказа угрожая обвинить ее в тайном прелюбодеянии. Девушка отказала – и старики, пользуясь своим авторитетом, сфабриковали ложное обвинение. Несчастную приговорили к смерти, но в последний момент, благодаря раздельному допросу обвинителей, правда восторжествовала и негодяи были казнены.

История Сусанны – библейский прототип ситуации угрозы и шантажа. Проделав многовековой путь, эти виды злоречия сталкивались с достойным отпором и рабским смирением, но и по сей день не утратили своей разрушительной силы. В современном изложении библейская история обнаруживает непреходящую актуальность. На каждую новую Сусанну нападают новые старцы.

Чтоб карась не дремал

В самом общем смысле угроза – словесно выраженное намерение причинения вреда. Сообщение о негативных последствиях для адресата в случае невыполнения требований угрожающего. В русском языке выражение угрозы представлено глаголами грозить, запугивать, устрашать, стращать и фразеологизмами брать на пушку, метать громы и молнии, показать кузькину мать; показать, где раки зимуют…

Изощренное разнообразие стилей и стратегий устрашения отражено в словообразовательной цепочке. Можно просто напугать – а можно запугать, припугнуть, подпугнуть, допугать, перепужать, пропужать, полохать… Некоторые слова уже вышли из употребления, но сути это не меняет.

Среди устаревших наименований угрозы интересно устойчивое словосочетание брать на арапа. Первое его значение – добиваться признаний несуществующими уликами и невыполнимыми угрозами (синоним – брать на испуг). Второе значение – оказывать давление криком, руганью, устрашением (синоним – брать горлом). «Арап» здесь искаженное древнерусское слово «вороп» – набег, вражеский наскок.

Дополнительный прием устрашения – абсурдность угрозы: «Утоплю в помойном ведре!»; «Ноги из жопы выдерну!» и т. п. Усилению эффекта служат и реминисценции: «Я им устрою Варфоломеевскую ночь!»; «Будет тебе Мамаево побоище!»; «Еще узнаете, как режут младенцев!»

Иногда угроза кажется внешне не страшной и даже подчеркнуто лишенной грубости. Классика криминальной кинодрамы: оставляя поверженного врага, гангстер эффектно завершает сцену многозначительной репликой «Никогда так больше не делай».

Угрозы могут быть открытыми, прямыми и скрытыми либо косвенными – построенными на умолчании («Считаю до трех.», «Ох, что сейчас будет…»); содержащими враждебный намек («Еще немного – и терпение лопнет»); заключающими риторический вопрос («Тебе еще раз повторить?», «Знаешь, с кем ты разговариваешь?»); замаскированными под совет («Лучше тебе помолчать», «Не стоит со мной связываться»).

Джон Джордж Браун «Лучше бы он молчал», 1863, холст, масло

Угрожающее требование с указанием на сроки его исполнения получило название ультиматум (лат. ultimatum – доведенное до конца, до полного завершения). Ультиматум предельно категоричен и обычно предполагает отказ от переговоров, уступок, компромиссов. Это прежде всего политический термин, но применяется он и в бытовом общении – как обозначение конфликтной позиции, авторитарности или непримиримости.

Литературной иллюстрацией может служить рассказ Валентина Распутина «По-соседски», в котором абсурдная ссора двух мужиков из-за овцы иронически представлена как настоящие военные действия. «Это было не что иное, как ультиматум. Сеня только что по дороге обреченно размышлял под доносившееся блеянье, которое тупой пилой перепиливало его пополам, что выхода нет, надо овцу приговаривать. Неизвестно, будет ли от нее шерсть, но жизни от нее не будет. И если бы Вася не пошел на него, как таран, уже завтра он бы спал спокойно. Поторопился Вася. Ультиматумов Сеня не любил…»

Из этикетных соображений угрожать не принято, поэтому часто приходится слышать: «Я не угрожаю, только информирую»; «Это не угроза, а совет»; «Мое дело – предупредить.» По той же причине угрозу спекулятивно отождествляют с предупреждением или ошибочно соотносят с напоминанием.

На пике конфликта можно наблюдать словесную дуэль в виде обмена угрозами. С одной стороны, это уже ничем не сдерживаемая грубость, чистое злоречие. С другой стороны, это упреждение физической агрессии, вербальная замена драки.

Враждующие могут бравировать коммуникативными способностями в изобретении угроз и властными полномочиями для их реализации. Публичность обстановки и официальность ситуации еще пуще распаляют угрожающих. Диалог превращается в состязание по взаимному запугиванию. В карикатурном изображении это выглядит сколь убедительно, столь же неприятно.

Из русской классики вспоминается гоголевская ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем. Иван Иванович запальчиво грозится: «Осмельтесь только! Подступите! Я вас уничтожу с глупым вашим паном! Ворон не найдет места вашего!» Иван Никифорович парирует ответной угрозой: «Ступайте, ступайте! Да глядите, не попадайтесь мне: а не то я вам всю морду побью!»

Оноре Домье «– Я собираюсь скомпрометировать Ваших клиентов по полной! – А я Ваших утоплю в грязи!», литография из серии «Croquis Parisiens», 1865

Рембрандт Харменс ван Рейн «Самсон угрожает тестю», 1635, холст, масло

Выраженная склонность к угрозам, постоянному устрашению окружающих выдает ощущение вседозволенности и безнаказанности. Если регулярные угрозы еще и не исполняются, остаются пустыми обещаниями, это уже проявление неприкрытого хамства (гл. XI). Так бесчинствует нахрапистый обыватель Павел Гулячкин в сатирической пьесе Николая Эрдмана «Мандат» (1925). Выписав себе фиктивный документ, Гулячкин самодовольно изрекает: «Копия сего послана товарищу Сталину. Держите меня, мамаша, или иначе я с этой бумажкой всю Россию переарестую». Той же породы – Шариков из «Собачьего сердца». Написанные в один год, оба произведения живо отражают речевую манеру дорвавшихся до власти хамов.

При этом угроза как речевой жанр отнюдь не примитивна. Типичная фраза «Я убью тебя!» может быть как реальным запугиванием, так и шутливым восклицанием, игривой подначкой, грубоватым кокетством. Иногда формальное выражение угрозы – нечто вроде присказки, впрочем, не лишенной недоброжелательства. Подобное отмечено, в частности, биографами Ивана Бунина. На бестактные вопросы писатель любил отвечать: «Вот как дам между глаз – тогда узнаешь!»

Угрозы нередко сопровождаются агрессивными жестами. Это известное движение указательным пальцем, потрясание кулаками, замах рукой, выпячивание груди, прикладывание ладоней к талии («руки в боки»), многозначительное постукивание пальцами. Используются также изобразительные жесты: похлопывание по шее сзади («получишь!»), проведение ребром ладони по горлу («зарежу!», «повешу!»), приставление пальца к груди противника («заколю!», «пристрелю!»).

А еще угроза – своеобразный оптический прибор злоречия. Указывая на опасности – в диапазоне от эмоционального дискомфорта до покушения на жизнь, – угроза вырабатывает осторожность, усиливает внимание, тренирует защитные умения. Обозначая пределы терпения, угроза уточняет границы дозволенного, приемлемого в поведении и речи. Как говорится, на то и щука в озере, чтоб карась не дремал.

Страх и ритуал

Архаически угроза, как и многие другие виды злоречия, часто имела обрядово-ритуальный характер. Известный пример – древнегреческие народные весенние песни-хелидонисмы (от греч. «ласточка») и новогодние коронисмы (греч. «ворона»). Исполнители этих песен носили с собой птиц и просили дать им еды, а тех, кто отказывал, пугали злыми духами, уводом жен, уносом дверей от дома.

Григорий Мясоедов «Опахивание», 1876, холст, масло

Редкосюжетная картина иллюстрирует славянский защитный обряд от падежа рогатого скота. Крестьянки опахивают деревню, впрягая в плуг обнаженную незамужнюю девушку. Следом идут женщины в исподних рубахах и с распущенными волосами, гремят серпами, сковородами, печными заслонками и поют песни-угрозы. Выйди вон, Выйди вон, Из подмета, из села! Мы идем, мы идем, Девять девок, три вдовы, Со ладаном, со свечьми, Со горячею золой! Мы огнем тебя сожжем, Кочергой загребем, Помелом заметем, Попелом забьем!.. В народе верили, что злобный дух Коровья Смерть (Скотья смерть, Товаряча смерть, Черная немочь) не сможет перепрыгнуть через круговую борозду и убоится громких звуков. Примечательно, что и сам художник верил в чудодейственную силу этого обряда.

Обрядовую функцию угроза выполняла и в славянских заговорных практиках наряду с проклятиями (гл. III). Борясь с болезнью, стараясь унять разбушевавшуюся стихию или изгоняя нечистую силу, грозились их «сквозь сито просеять», «косой скосить», «топором изрубить», «на огне испечь», «смолой засмолить», «метлой замести», «плугом запахать», «дегтем замазать», «в жаркой бане засушить», «через море перебросить»… Чужакам, недругам и прочему очеловеченному злу угрожали «пупы порвать», «брюхо распороть», «кожу четвертовать», «род-племя извести», в «пустые места загнать».

Иногда исполнителями угрозы назначались сакральные помощники (архангелы, святые угодники, сам Господь) либо мифические существа вроде «старой бабы с железными зубами и стальными руками». Они должны были обезвредить зло в основном атмосферными явлениями: убить молнией, истребить засухой, сжечь огнем.

Из аграрной магии можно также вспомнить славянский ритуал устрашения плодовых деревьев. Крестьяне хором «страшали дерева», угрожая вырубить неплодоносящие. Или же хозяин сада брался за топор и делал вид, будто рубит ствол со словами: «Не будешь родить – срублю тебя». Делалось это часто под Рождество, чтобы обеспечить урожайный год.